Помоги проекту - поделись книгой:
— Зачем это делать? — спросил Хуссейн. — Такой бестолковой идеи мне еще не доводилось от тебя слышать. Зачем тебе это?
— Чтобы вы, глупые туземцы, услышали болтовню Бога, которого почитаете, — пояснил Каласинга. — Это будет моя миссия. Разве вы понимаете, что там написано по-арабски? Самую малость, а по большей части вы, глупые туземные братцы, и того не понимаете. Потому-то вы и глупые туземцы. Что ж, когда начнете понимать, может быть, увидите, насколько нетерпим ваш Аллах, и перестанете его чтить, поищете для себя что-то получше.
— Валлахи! — воскликнул Хамид, уже не шутя. — Не думаю, что такому, как ты, пристойно говорить о Нем в столь недопустимом духе. Наверное, кто-то должен проучить этого волосатого пса. Вот что: в следующий раз, когда ты придешь подслушивать наши разговоры у лавки, я перескажу глупым туземцам твои слова. Они живо подпалят твою волосатую задницу.
— Все равно я переведу Коран, — неколебимо заявил Каласинга, — ибо я пекусь о других людях, даже о невежественных алла-валлахах. Разве это религия для взрослых людей? Может, я не знаю, каков Бог, и не помню всю тысячу его имен и миллионы его посулов, но я знаю — Он не может быть тем злыднем, которого вы почитаете.
В этот момент в магазин вошла женщина, спросила муку и соль. Вокруг ее талии был обмотан кусок ткани, и на шее висели широкие бусы, спускаясь также на плечи. Грудь оставалась открытой, соски наружу. Она не обратила ни малейшего внимания на Каласингу, который при виде нее заерзал, стал испускать похотливые звуки, причмокивая, словно голодный, и вздыхая. Хуссейн заговорил с женщиной на ее языке, и она благодарно улыбнулась, стала подробно отвечать, жестикулируя, что-то поясняя, сквозь ее слова прорывался смех.
Хуссейн засмеялся вместе с ней, отфыркиваясь, присвистывая носом. Женщина ушла, а Каласинга не прерывал песнь своей похоти, описывал, как будет скакать и скакать, пока не изольется в нее целиком.
— О эти дикарки, вы почувствовали запах коровьего навоза? Вы видели эти груди? Такие пухлые, ах, у меня все болит!
— Она кормит дитя. Об этом она и рассказывала мне — о своем малыше, — сказал Хуссейн. — Ты смеешься над нетерпимостью нашего Бога и глупостью нашей веры, а потом называешь эту женщину дикаркой.
Каласинга вроде бы и не слышал этого упрека. Откликаясь на подначки Хамида, он пустился рассказывать про свои любовные подвиги, громоздя комические подробности. Вот, мол, красивая женщина после всяческих его тщательно продуманных ухищрений привела его к себе домой — и оказалась мужчиной. А потом он вел переговоры со старухой, принимая ее за сводницу, но она и оказалась проституткой, за близость с которой ему следовало уплатить. А еще у него было дело с замужней женщиной и он чуть не лишился жизненно важных органов, когда в самый неподходящий момент рогатый муж загремел дверным замком. Он разыгрывал все роли, смягчал голос, расслаблял тело, руки и ноги его свободно ходили в суставах. В тех промежутках, когда он становился собой, его борода грозно щетинилась и тюрбан словно приподнимался над головой — вот он, грозный джанаб[44], сосредоточенный исключительно на поисках женщины. Хамид выл от смеха, хватался за бока, задыхался в приступе веселья. Каласинга терзал его, повторяя те сцены, которые действовали наотмашь. Юсуф тоже смеялся — виновато, потому что видел, что Хуссейн вовсе не одобряет грязной болтовни, но при виде Хамида, корчащегося в судорогах хохота, не мог устоять.
Наконец в ранние предрассветные часы болтовня их стала тише, мрачнее, и слова прерывались все более частыми и долгими зевками.
— Боюсь я времен, что нам предстоят, — негромко сказал Хуссейн, а Хамид в ответ устало вздохнул. — Все пришло в смятение. Эти европейцы очень настойчивы, они сокрушат нас всех, воюя за блага земли. Глупо думать, будто они явились сюда с добром. Их не торговля интересует, а сама земля. И все, что тут есть… мы.
— В Индии они правят веками, — откликнулся Каласинга. — Но вы не цивилизованы, как они могут проделать здесь то же, что в Индии? Даже в Южной Африке — убивать всех людей там, чтобы завладеть землей, имеет смысл только ради золота и алмазов — а здесь что? Они будут спорить и ссориться, хватать то и воровать се, может, устроят несколько небольших войнушек, а потом им надоест и они отправятся по домам.
— Пустые мечты, мой друг, — откликнулся Хуссейн. — Смотри, они уже разделили между собой лучшую землю на горе. Из гористой местности к северу отсюда они изгнали даже самые свирепые племена и захватили их землю. Прогнали их с легкостью, будто малых детей, кое-кого из вождей похоронили заживо. Ты об этом не слышал? Остаться разрешили только тем, кого превратили в своих слуг. Несколько столкновений — с их-то оружием, — и вопрос решен. По-твоему, это выглядит так, словно они заглянули сюда ненадолго? Говорю тебе, они очень настойчивы. Им нужен весь мир.
— Тогда нужно узнать, кто они такие. Что вам известно о них, кроме этих побасенок о змеях и людях, которые едят железо? Вы знаете их язык, их истории? Как же иначе вы научитесь справляться с ними? — спросил Каласинга. — Ворчать-бурчать — что толку в этом? Мы все одинаковые. Они наши враги. Это тоже делает нас одинаковыми. В их глазах мы животные, и мы не можем помешать им еще долго думать про нас такую глупость. Знаете, почему они сильны? Потому что они веками кормятся за счет всего мира. И сколько ни ворчи, ворчней это не остановишь.
— Чему бы мы ни научились, это их не остановит, — равнодушно ответил Хуссейн.
— Ты просто боишься их, — мягко возразил Каласинга.
— Ты прав, я боюсь… и не только их. Мы потеряем все, в том числе наш образ жизни, — напророчил Хуссейн. — А молодые люди утратят еще больше. Наступит день, когда те заставят их наплевать на все, что мы знаем, заставят вытвердить их законы и их историю мира так, будто это слово Божье. И когда они напишут о нас, то что скажут? Что мы рабы.
— Так научись бороться с ними! — вскричал Каласинга. — Если ты говоришь истину, если впереди нас ждут такие беды, что же ты сидишь тут на горе и возвещаешь о них?
— А куда мне идти возвещать о них? — спросил Хуссейн, кротко улыбаясь ярости своего собеседника. — На Занзибар? Там даже рабы воспевают рабство.
— К чему эти мрачные речи? — вмешался Хамид. — Что уж такого замечательного в нашем образе жизни? Разве у нас мало тревог без того, чтобы пугать нас столь горестными предсказаниями? Все в руках Бога. Все может перемениться, но солнце по-прежнему будет всходить на востоке и садиться на западе. Прекратим эти мрачные речи, прошу вас.
После долгого молчания Хуссейн спросил:
— Хамид, а чем нынче занят твой пройдоха-партнер? В какую глупость втянул тебя на этот раз?
— Кто? — напряженно выговорил Хамид. — О чем ты говоришь?
— Как кто! Сам скоро поймешь кто. Твой партнер. Разве ты не об этом говорил в прошлый раз? Придет время, этот человек обчистит тебя так, что не останется даже нитки с иголкой, чтобы чинить одежку, — презрительно проговорил Хуссейн. — Он сделает тебя богачом, говоришь ты. Никакого риска, уверяет он. Ни в чем не сомневайся. Можешь уже заказывать себе шелковые жилетки, если хочешь. А потом — вот и риск, а обратного пути у тебя уже нет. Неудачи случаются, торговля есть торговля. Сам знаешь, как это бывает. Скольких он уже разорил? Он втягивает тебя в затеи сверх твоих средств, а когда ты не сможешь платить, заберет себе все. Так он всегда делает, и ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.
— Да что с тобой сегодня? — возмутился Хамид. — Наверное, это от жизни на горе, от этого зеленого света. — Юсуф понимал, что Хамиду не по себе и он начинает сердиться. Вид у него был рассеянный и угрюмый, один раз он с тревогой оглянулся на Юсуфа.
— Знаешь, что я слыхал о нем, о твоем партнере? — продолжал Хуссейн. — Мол, если его партнеры не могут заплатить, он забирает их сыновей и дочерей как рехани. Словно в старые дни рабства. Достойные люди так не поступают, не должны.
— Довольно, Хуссейн! — сердито перебил Хамид, полуобернувшись, словно хотел снова посмотреть на Юсуфа. Каласинга вроде бы тоже хотел что-то сказать, но Хамид замахал на него руками. — Позволь мне совершать те глупости, какие я сам захочу совершить. Ты думаешь… то, что делаешь ты… что делаем мы… лучше? Чем это лучше? Мы трудимся, рискуем всем, живем вдали от своих, и все равно мы по-прежнему бедны, как мыши, и, как мыши, напуганы.
— Господь говорит нам… — начал Хуссейн, заготовив изречение из Корана.
— Не надо мне этого! — перебил его Хамид — кротко, чуть ли не умоляюще.
— Однажды он попадется! — не смолчал Хуссейн. — Вся эта контрабанда, все его ловкие сделки добром не кончатся, и ты тоже окажешься в это замешан.
— Прислушайся к своему брату, — посоветовал Хамиду Каласинга. — Мы, конечно, люди небогатые, но, по крайней мере, живем по закону и уважаем друг друга.
Хамид рассмеялся.
— О да, какие мы благородные философы! Когда ты обнаружил закон, ты, лживый негодяй? О чьем законе ты рассуждаешь? Сколько ты дерешь с любого из нас за простейшую работу… И это у тебя называется «жить по закону». — Тоном и всей манерой говорить Хамид давал понять, что трудный момент позади и он предпочел бы придать более шутливое направление беседе. — Но, право, мы же не хотим, чтобы у молодого человека сложилось дурное впечатление обо всех нас?
Юсуфу было тогда шестнадцать, и зваться «молодым человеком» казалось ему лестно, все равно как если бы его назвали высоким или даже мудрецом. Он всячески постарался показать, как ему приятно, не боясь выставить себя дурачком, и трое мужчин посмеялись над его наивностью. Так разговор благополучно уклонился от истории человека, вынужденного отдать сына в залог, чтобы удовлетворить кредиторов. Но Юсуфу казалось, кое-что из сказанного Хуссейном о Хамиде ему вполне ясно. То отчаяние, с каким этот торговец стремился обеспечить себя, и его переживания о судьбе каравана дяди Азиза, — все говорило о неуверенности, о страхе неудачи. Юсуф припомнил бормотание в запретном для него складе и запах магендо, исходивший от спрятанных там товаров. То бормотание Хамида было молитвой.
8
Через несколько дней после их возвращения в город вернулся с караваном и дядя Азиз. Как обычно, процессию возглавляли барабанщик и трубач, за ними шагал Мохаммед Абдалла. Явились они в конце дня, в тот час сочного и яркого света, когда солнце уже не палит, а в дыхании ветра и в шорохе листьев вновь ощущается влажная прохлада. Юсуф увидел их первым: сначала лишь колебание воздуха над дорогой, по которой он шел в одиночестве, а затем облако тонкой пыли, и грохот барабана, и визг трубы. Он хотел подождать, увидеть — как ему представлялось — устало волочащих ноги путников, но решил, что обязан помчаться домой и предупредить Хамида.
Экспедиция, как выяснилось, была трудной, караван столкнулся со множеством опасностей и лишений. Два человека были тяжело ранены: одного погрыз лев, другого укусила змея. Обоих оставили в маленьком городке у озера на попечении семейства, которому дядя Азиз щедро заплатил. Прежде ему не доводилось иметь дела с этими людьми, но он был уверен, что они будут добросовестно ухаживать за ранеными, так он сказал. Многие носильщики и охранники переболели, ничего особенно серьезного, благодарение Богу, обычные тяготы путешествия вглубь страны. Мохаммед Абдалла однажды ночью свалился в овраг и повредил плечо. Он оправился, но плечо все еще болело, хоть он и старался это скрывать, сказал дядя Азиз. Несмотря на такие горести, дело того стоило, хотя их все время и тревожила мысль, что они слишком удалились от побережья. Дядя Азиз выглядел столь же невозмутимым, как и всегда, разве что исхудал и поздоровел. После того как он выкупался, переоделся и надушился, уже и не верилось, что он провел несколько месяцев в пути.
— В верховьях рек торговля шла как нельзя лучше, — рассказывал дядя Азиз, — но мы провели на реке не так уж много времени. В следующем году мы вернемся на Марунгу[45], пока в эти места не хлынули купцы. Европейцы скоро отрежут эту территорию. Бельгийцы. Я слышал, они продвигаются все ближе и ближе к озерам. Завистливые, никчемные бедняки, ни малейшего понятия о том, как вести дела. Я о них слышал. Даже англичане и немцы лучше, хотя, видит Бог, все они — дурные дельцы. На этот раз мы привезли кое-какой ценный товар.
Его слова звучали музыкой в ушах Хамида, и, стремясь подчеркнуть свою близость к дяде Азизу, он пересыпал свою речь арабскими словами, непрестанно улыбался и постанывал от восхищения, наблюдая, как товар складывают в хранилище. Мешки зерна, приобретенные дядей Азизом за бесценок, оставались в лавке Хамида, а камедь, слоновая кость и золото отправлялись на поезде к побережью. Прежняя партия каучука уже была продана греческому купцу из города. Вечером Хамид повел дядю Азиза на склад осмотреть товары, потом они долго сидели над амбарными книгами, бормотали, прикидывали прибыль.
Дядя Азиз задержался ненадолго. Он хотел вернуться на побережье до наступления Рамадана, чтобы отдыхать и поститься у себя дома. Распорядившись всем этим добром до конца месяца, он успевал расплатиться с носильщиками перед Новым годом и справлялся с расходами, каких требует Ид. В день отбытия — Мохаммед Абдалла все еще не вполне пришел в себя — процессия двинулась к станции. Юсуфа провожать не просили. Незадолго до отъезда дядя Азиз отозвал его в сторону и вручил пригоршню монет.
— На случай, если тебе что-нибудь понадобится, — сказал он. — В следующем году я снова проеду через этот город. Я тобой доволен.
Путешествие вглубь страны
1
Визит дяди Азиза осчастливил Хамида. Рассказы о путешествии привели его в восторг, и всем слушателям приоткрылся великий и страшный мир там, за горизонтом. Чтение и сверка цифр также внушали оптимизм, сложенный в магазине Хамида товар свидетельствовал о благой удаче, которая сопутствовала всему предприятию. Теперь Хамид даже не дожидался наступления ночи, чтобы прокрасться в тайный склад и там предаться ликованию. Иногда он оставлял дверь открытой, и сокрушительный запах звериных шкур проникал во двор. Юсуф видел нагроможденные внутри мешки из джута и соломы, в некоторых он узнавал запас зерна, оставленный дядей Азизом, в других тот груз, что сквернослов Вакх доставил на грузовике. Он видел, как Хамид расхаживает среди всего этого богатства, пересчитывая мешки и толкуя сам с собой. Когда он заметил за распахнутой дверью Юсуфа, гримаса паники промелькнула на его лице, сменившись разом облегчением — и подозрительным прищуром. Торговец нахмурился, взгляд его сосредоточенно обратился внутрь. Потом он лукаво рассмеялся и вышел навстречу мальчику.
— Что тебе нужно? Разве у тебя нет работы? Ты подмел двор? Собрал плоды хлебного дерева? Тогда я отправлю тебя с поручением в город. Кто велел тебе подсматривать за мной, а? Хочешь знать, что там в мешках, да, хочешь? Однажды ты все узнаешь, — бодро частил он, запирая дверь. — Очень удачное вышло путешествие, очень удачное, благодарение Богу. Всем нам повезло. Тебе что-то нужно? Что ты тут высматриваешь?
— Я… — заговорил было Юсуф, но Хамид оборвал его на полуслове, зашагав к главному входу в магазин, и Юсуфу пришлось поспешить следом.
— Ничего не высматриваешь, вот как? Хотел бы я послушать, что скажет теперь Хуссейн. Только потому, что он живет на горе и едва может себя прокормить, он считает любого, кто старается хоть немного заработать, закоренелым грешником. Да ты же был там с нами! Я вовсе не стремлюсь к великим богатствам, но пока я живу в этом месте и торгую здесь, отчего бы мне не заработать малость. Если он ведет себя как странный человек, как мечтатель — это его дело. Ты же слышал его, великие идеи и ничего больше. Ведь ты же его слышал?
— Да, — ответил Юсуф, растерявшись перед напором Хамида. Ему стало интересно, что на самом деле в мешках. Но спрашивать не хотелось: он видел, Хамид думает, будто он и так все знает. Наверное, там какие-то ценности, которые прячут подальше от чужих глаз на складе у Хамида.
— Разве это грешно — заботиться, чтобы твоя семья жила лучше? — настаивал Хамид, возвышая голос, словно презрительно бросал вызов Хуссейну. — Дать им возможность жить среди своего народа? Что в этом плохого, спрашивается. Я всего лишь хочу купить маленький дом для моей семьи, найти детям хороших мужей и жен, иметь возможность ходить в мечеть вместе с культурными людьми. И если это не слишком, я бы еще хотел посидеть вечером с друзьями и соседями, выпить чашечку чая за дружеской беседой… Вот и все! Разве я говорю, что хочу кого-то убить? Или обратить другого человека в рабство? Или ограбить невинного? Я всего лишь хозяин маленького магазинчика, пытаюсь немного заработать. Очень немного заработать, видит Бог! Вот он теперь взялся за европейцев, мол, они всех лишат земли. Они, мол, прирожденные убийцы без жалости и милосердия. Уничтожат нас и все, во что мы верим. А когда ему надоедает говорить про это, он учит меня, как мне вести дела. Я бы тоже мог тебе кое-что о нем порассказать. Но я всего лишь хочу жить своей собственной жизнью, жить в мире. А нашему философу этого недостаточно — не устраивает это Хуссейна, живущего, словно бес, среди дикарей. Ему кто-нибудь указывает, чтобы он не делал со своей жизнью все, что ему заблагорассудится? Но стоит рассказать что-то про себя, и он тут же прочтет тебе проповедь и процитирует суры из Корана. «Господь велел нам!» — ты его слышал.
Хамид призадумался над своими словами, пыхтя от возмущения. Потом пробормотал: «
— Я не хочу сказать, чтоб в цитатах из Книги был какой-то вред, но он ссылается на Книгу из злобы, а не из благочестия. О нет, я вовсе не хочу сказать, что в Слове Божьем может быть какой-то вред. А сумасшедший Каласинга хочет переводить Коран! Это в нем его пойло говорит, само собой. Надеюсь, Бог видит, что он язычник и сумасшедший, Бог сжалится над ним, — и Хамид захихикал при таком воспоминании.
— Коран — наша вера, в нем заключена вся мудрость, какая нужна нам, чтобы жить хорошей, нравственной жизнью. — Он поднял глаза, словно ожидал что-то увидеть в небе. Юсуф тоже посмотрел вверх, но Хамид раздраженно зашипел, требуя внимания. — Но это не дает нам права стыдить других Кораном. Он должен быть нашим источником знаний, нашим руководством. Читай Книгу всегда, когда можешь, особенно теперь, в Рамадан. В этот священный месяц каждое доброе дело несет двойное благословение по сравнению с тем, что ты получаешь в иное время. Пророку обещал это сам Всевышний в ночь Мираджа. В ту ночь наш пророк был перенесен из Мекки в Иерусалим на крылатом коне Бураке, а оттуда в присутствие Всевышнего, который объявил ему законы ислама. Рамадан, так было предписано, станет месяцем поста и молитв, месяцем самоотречения и покаяния. Как же еще выразить нашу покорность Богу, если не отказом от самых насущных благ жизни — от пищи, воды и телесных радостей? Вот что отличает нас от дикаря и язычника, тот-то себе ни в чем не отказывает. И если в эту пору ты читаешь Коран, твои слова направляются прямиком к Творцу, они стяжают тебе великое благословение. Выделяй для этого каждый день по часу, пока длится Рамадан.
— Да. — Юсуф отступил на шаг. Под конец проповеди тон Хамида сделался задушевным, торговец явно ждал от Юсуфа полного соучастия в этом внезапном порыве благочестия. Юсуф надеялся удрать прежде, чем Хамид окончательно распалится, но не успел.
— Кстати говоря, я не замечал тебя за чтением. — Хамид вдруг сделался строгим, подозрительным. — С этим шутить нельзя. Ты что, хочешь попасть в ад? Сегодня мы будем читать вместе, после того как ты помолишься вечером.
К вечеру Юсуф ослаб от голода и усталости. Первые три дня поста всегда самые изнурительные, и, если б мальчика предоставили самому себе, он бы пролежал большую часть дня в тихой тени. После первых трех дней тело привыкало существовать долгие часы без еды и воды, и это длящееся целый день мучение становилось сколько-то выносимым. Он думал, что прохладный горный воздух облегчит испытание, но оказался неправ — в духоте прибрежного городка он словно отчуждался от собственного онемевшего тела, предоставлял телу изнемогать и достигал состояния оглушенного терпения. Здешний сравнительно прохладный воздух поддерживал его, не позволял ослабнуть настолько, чтобы соскользнуть в полуобморок. А теперь еще ожидало унизительное разоблачение при встрече с Хамидом.
— То есть как? Ты не умеешь читать? — возмутился Хамид.
— Такого я не говорил, — запротестовал Юсуф. Он всего лишь пытался сказать, что не успел дочитать Коран прежде, чем его отправили работать на дядю Азиза. Мать разучила с ним алфавит и помогла прочесть первые три простые суры. В семь лет его отправили к учителю в городе, куда они только что переехали, для наставления в религии. Учеба шла медленно. Учитель вовсе не торопился довести порученных ему детей до завершения курса: как только мальчик осваивал чтение Корана от первой страницы до последней, учитель лишался ежемесячного взноса за него. Образование считалось оконченным после примерно пяти лет учебы. Так выходило справедливо по отношению и к самому учителю, и к ученикам. Ребята служили на побегушках, убирали в доме учителя. Носили ему дрова, выполняли всякие поручения. Мальчики частенько прогуливали и за это бывали биты. Девочек били только по ладоням, их учили прилично себя держать. Уважай себя, и другие станут уважать тебя — это правило касается всех нас, но в первую очередь женщин. Вот что означает слово «честь», твердил им учитель. Так заведено от начала времен, насколько мы можем знать или помнить. Мальчики и девочки рассаживались на циновках на заднем дворе учительского дома и покорно, с понятной неохотой, распевали урок за уроком. В свое время и Юсуф закончил бы курс и считался бы равным среди сверстников и старших. Но его отослали из дома.
Халил обучил его цифрам, но ни разу не предлагал почитать Книгу, и сам не читал. По пятницам, когда они ходил в город, в мечеть, Юсуф неплохо справлялся. Правда, во время более длинных молитв внимание рассеивалось, а когда читали незнакомые разделы Книги, он просто гудел бессмысленно в лад с теми, кто по-настоящему читал, но ни разу не опозорился. И сам проявлял учтивость, не вслушиваясь слишком внимательно в чтение стоявших рядом, не проверял, справляются ли они лучше, чем он. Но теперь, когда Хамид усадил его под вечер рядом с собой, Юсуф понимал, что нет шансов просто погудеть, побормотать и выбраться из угла, куда его загнали. Хамид предложил начать с чтения вслух, по очереди, суры Йа Син. Юсуф открыл Книгу и полистал страницы под пристальным взглядом Хамида.
— Ты не знаешь, где находится Йа Син? — спросил он.
— Я не закончил курс, — ответил Юсуф.
— То есть как? — потрясенно, испуганно спросил Хамид. Он поднялся на ноги и попятился от Юсуфа — не так, как пятятся от угрозы, но как от чего-то скверного, обреченного. —
Юсуф тяжело вздохнул, пристыженный своим провалом, осознавая бесчестье. Он тоже поднялся на ноги — сидя на корточках на полу, он чувствовал себя еще более уязвимым. Он устал, проголодался и хотел бы обойтись без той драмы, что ему несомненно предстояла. Но он не был так напуган провалом, как со страхом ожидал весь день.
— Маймуна! — Хамид закричал, призывая жену так, словно у него что-то заболело. Юсуф понадеялся, что Хамид тоже изнурен постом, что он скоро опустится на пол и будет негромко внушать ему насчет учебы и долга. Но тот вдруг заорал, впадая в истерику: — Маймуна! Иди сюда! Ялла! Иди скорей!
Маймуна выскочила на порог, на ходу обматываясь покровом, ее заспанные глаза широко раскрылись, отзываясь на тревожный призыв мужа.
—
Они скрупулезно допросили Юсуфа, будто давно к этому подготовились. Он и не пытался ничего скрывать. А что говорила по этому поводу госпожа? Как она выглядела? Он понятия не имел, как она выглядела, никогда ее не видел. Разве о ней не говорили, что она весьма набожна? Он ничего об этом не слышал. Разве купец не велел ему ходить в мечеть? Нет, купец вовсе им не занимался, оставил его работать в лавке. Неужто он не думал о том, что без молитв он предстанет перед своим Создателем обнаженным? Нет, об этом он не думал да и вообще о Создателе не очень часто думал. А как же он молился, не зная Слова Божьего? Он и не молился. Разве что по пятницам, когда ходил в город. Какое безобразие. Их возмущенные крики взмывали все выше, дети тоже выбежали посмотреть на такое зрелище — старшая, Аша, уже почти двенадцатилетняя, такая же пухлая и жизнерадостная, как отец; сыночек Али, унаследовавший материнские кудри и сияющую кожу, и младший, Суда, вечно хнычущий, вцепившись в сестру. Все вышли во двор и присоединились к трагическому хору, оплакивающему позор Юсуфа. Маймуна прижала одну ладонь к виску, словно пытаясь утишить удары пульса, Хамид горестно качал головой:
— Бедный мальчик! Бедный мальчик! — твердил он. — Какое злосчастье принес ты в наш дом! Кто бы мог подумать!
— Не вини себя, — подхватила Маймуна, сопровождая каждое слово тихим стоном. — Откуда нам было знать?
— Не стыдись так, — сказал Хамид Юсуфу, когда их ужас и потрясение достигли пика и слегка пошли на спад. — Это не твоя вина. Бог обвинит нас, потому что мы не поинтересовались вовремя, получил ли ты образование. Ты прожил с нами уже несколько месяцев…
— Но как мог дядя оставить тебя прозябать в таком состоянии — столько лет? — спросила Маймуна, спеша переложить хотя бы часть вины на другого.
«Во-первых, он не мой дядя», — подумал Юсуф, вспомнив, как его школил Халил, и с трудом удержался от улыбки. Он предпочел бы уйти, и пусть эти двое предаются горю без его участия, но сама извращенность этой сцены приковала его к месту. Ему были отвратительны подобные выплески ужаса и возмущения. Все это казалось расчетливым — и при этом нелепым — представлением.
— Ты же знаешь, что мы, кто родом с побережья, называем себя ваунгвана? — напомнил Хамид. — Знаешь, что это значит? Это значит «люди чести». Так мы называем себя, особенно здесь, среди дикарей и бесов. Почему мы так именуем себя? Потому что Бог дает нам такое право. Мы обладаем честью, вверяем себя Создателю и выполняем свой долг перед ним. Если ты неспособен читать его слово и следовать его законам, то чем ты лучше тех, кто поклоняется камням и деревьям? Да ты мало чем отличаешься от животного!
— Да! — ответил Юсуф, ежась от детского смеха.
— Тебе еще пятнадцать? — Хамид несколько смягчил свой голос.
— Исполнилось шестнадцать в прошлый Раджаб[49]. Перед тем как мы отправились в горы, — ответил Юсуф.
— Нельзя терять время! В глазах Всевышнего ты уже взрослый человек, обязанный целиком выполнять его законы, — заявил Хамид, возвращаясь к привычной роли спасителя. Прикрыв глаза, он пробормотал длинную молитву. — Дети, посмотрите на него! Учитесь на том примере, который он являет нам! — призвал он под конец, выбрасывая вперед руку, чтобы указать на Юсуфа.
— Пусть идет в школу изучать Коран вместе с детьми, — вмешалась Маймуна и посмотрела на мужа в упор. — Хватит терзать его, словно он кого-то убил.
2
Такое унижение навязали они ему. Каждый день в тот месяц Рамадан Юсуф ходил вместе с их детьми к учителю. Он был намного старше всех в школе, и дети изводили его с упорством, доходящим до одержимости. Словно кто-то требовал от них такого поведения и они не могли противиться. Учитель, имам единственной в городке мечети, обращался с Юсуфом сострадательно, по-доброму. Мальчик учился быстро, каждый день дома усаживался повторять пройденное. Поначалу его подгонял стыд, но потом уже радовали и обретенные умения. Учитель многословно его расхваливал и ободрял, будто на такие успехи и надеялся. Юсуф ходил теперь в мечеть ежедневно, вверял себя Богу, которым так долго пренебрегал, и смирялся перед Ним. В мечети имам давал ему небольшие поручения, выделяя перед другими верующими, — знак доверия и одобрения. Он просил принести книгу, которую намеревался почитать вслух собранию, или же четки, или кадильницу. Порой он задавал Юсуфу вопросы, поощряя проявить новоприобретенные знания, а однажды велел забраться на крышу и призвать мусульман на молитву. Первое время Хамид взирал на происходящее с восторгом, заговаривал со знакомыми о произошедшем у них на глазах чудесном обращении, выражая надежду, что Бог непременно заметит ту роль, которую он и его жена сыграли в спасении этого мальчика. Усердие Юсуфа не ослабевало и по окончании Рамадана. За два месяца он прочел Коран от корки до корки и готов был начать с начала. Имам брал его с собой на похороны и на церемонию, совершаемую после рождения ребенка. Юсуф забывал о своих обязанностях по дому и магазину, проводя все больше времени в мечети, а по вечерам допоздна засиживался над книгами, которые дал ему имам. Спустя некоторое время это внезапное благочестие начало беспокоить Хамида. Какое-то оно избыточное, смахивает на одержимость, решил он. Не стоило заходить так далеко.
Каласинга, с которым он делился этими мыслями, когда тот заглядывал поболтать, не соглашался с ним.
— Пусть мальчик наберется добродетели сколько сможет, — рассуждал он. — Такие чувства долго не держатся. Мир вскоре соблазняет нас ко греху и грязи. Но сама по себе религия прекрасна, истинна и чиста. Ты ничего не понимаешь в духовных делах, это мы, люди с востока, тут знатоки. Ты всего лишь глупый торговец со своими поцелуй-пять-раз-в-день-землю и замори-себя-голодом-в-рамадан. Тебе неведомы медитация и трансцендентное или что-нибудь подобное. Хорошо, что мальчик нашел для себя нечто более важное, чем мешки с рисом и корзины с фруктами, жаль только, что ему некуда больше обратиться, кроме как к учению Аллаха.
— Но не слишком ли мальчик усердствует? — настаивал Хамид, не обращая внимания на провокацию, содержавшуюся в последних словах.
— Он уже не мальчик, — отвечал Каласинга. — Он почти что молодой человек. Хочешь его разбаловать, что ли? Он такой красавчик — превратишь его в жалкого неженку.
— Да, мальчик миловидный, — согласился после небольшой паузы Хамид. — Но по-мужски. И, знаешь, он совершенно не интересуется своей внешностью. Когда при нем заговаривают о его красоте, он отходит в сторону или меняет тему. До чего невинен! Да и к чему ты завел разговор о вере и добродетели? Уж если я не разбираюсь в этих вопросах, неужели в них смыслит обезьяна вроде тебя? Ты почитаешь горилл и коров и рассказываешь детские сказки о том, как возник мир. Ты не лучше здешних язычников. Порой я жалею тебя, Каласинга, представляя себе, как твоя волосатая задница будет жариться в аду после дня суда.
— Я буду в раю совокупляться со всем, что попадется на глаза, алла-валла, пока твой пустынный Бог будет терзать тебя за все твои грехи, — бодро отвечал Каласинга. — В глазах твоего Бога что ни возьми, все грех. А наш молодой человек, возможно, просто хочет учиться. Сыт по горло пребыванием в этой твоей мусорной куче. Если в его голове есть мозги, они уже превращаются в кашу. Ты только и требуешь от него, чтобы он сидел рядом и слушал твои лживые истории или собирал никчемные плоды хлебного дерева для продажи на рынке. Даже мартышка обратится к религии, если ее так мучить. Пошли его ко мне, и я научу его читать английские буквы, покажу работу механика. Это хотя бы полезное умение, в отличие от навыков торговца.
Хамид всячески пытался отвлечь Юсуфа работой и даже припомнил затею развести сад за домом, но при этом упомянул и о предложении Каласинги — так и вышло, что Юсуф стал по несколько дней в неделю проводить в мастерской Каласинги. Он сидел на старых покрышках, положив на колени дощечку, и учился читать и писать по-персидски. Утром он делал свою работу по дому, а после обеда шел к Каласинге, вечером же направлялся в мечеть и оставался там до намаза иша[50]. Поначалу эта напряженная жизнь его радовала, но несколько недель спустя он уже врал насчет посещения мечети и засиживался дольше у Каласинги. К тому времени он научился писать на дощечке — правда, медленно — и читать по той книге, которую дал ему Каласинга, хотя и не понимая слов. Он научился и многому другому — менять шины и мыть автомобиль. Заряжать аккумулятор и счищать ржавчину. Каласинга поведал ему тайны двигателя, и кое-что из этого Юсуф ухватил, но ему больше нравилось следить за тем, как наставник, словно чудом, оживляет переплетение из труб и болтов. Он слушал истории про Индию, где Каласинга уже много лет не бывал, но куда мечтал вернуться. И о Южной Африке, где он жил в детстве. Там, на юге, — сумасшедший дом. Там сбываются все самые жестокие фантазии. Я тебе кое-что расскажу про этих мерзавцев африканеров. Они совершенно безумны. То есть не просто жестокие, неуправляемые — а с головой у них неладно. Жаркое солнце расплавило их голландские мозги.
Юсуф помогал толкать машины и осваивал искусство варить чай в консервной банке на примусе. Его посылали в магазин за запасными частями, а вернувшись, он частенько обнаруживал, что Каласинга, воспользовавшись его отсутствием, пропустил глоток-другой. Под настроение Каласинга повествовал о святых, сражениях, влюбленных богах, статных героях и усатых негодяях, а Юсуф, сидя на ящике, награждал его аплодисментами. Каласинга разыгрывал все роли, но порой просил Юсуфа изобразить молчащего принца или напуганного злодея. Забывая важные подробности, он перекручивал сюжет, порой переворачивая его с ног на голову ради забавной концовки.
По вечерам Юсуф сидел на террасе вместе с Хамидом и кем-нибудь из его друзей или гостей, кто заглядывал на огонек. От него требовалось находиться под рукой, подавать кофе, приносить воду в стаканах, порой служить мишенью для взрослых шуток. Мужчины рассаживались на циновках вокруг стоящей на полу лампы. Если ночи в предгорье становились холодными или шел дождь, Юсуф выносил охапку шалей, раздавал гостям. Он садился чуть в стороне, как подобало ему по возрасту и статусу, слушал рассказы о Мрима и Багамойо, островах Мафии и Ламу, Аджеми и Шаме[51] и о сотне иных заколдованных мест. Порой мужчины приглушали голоса и наклонялись поближе друг к другу, отгоняя Юсуфа прочь, если и он вытягивал шею. Тогда он видел, как слушатели все шире раскрывают глаза, удивляясь, восторгаясь, а под конец взрываются смехом.
Однажды вечером у них остановился человек из Момбасы и рассказал им про своего дядю, который недавно вернулся, проведя пятнадцать лет в Русии, стране, про которую никто из присутствовавших дотоле не слыхал. Он состоял на службе у немецкого офицера из гарнизона в Виту, а когда англичане выгнали оттуда немцев, последовал за своим хозяином — тот сделался дипломатом и поехал в Европу, в посольство своей страны в город Петербург, столицу этой самой Русии. В истории, которые купец передавал со слов своего дяди, невозможно было поверить. В городе Петербурге солнце светит до полуночи, говорил он. Когда наступают холода, вся вода превращается в лед, и слой льда на реках и озерах такой толстый, что может проехать доверху нагруженная телега. Ветер дует все время, порой разражается буря, летят куски льда и камни. По ночам в вое ветра слышатся вопли бесов и джиннов, они подделываются под голоса женщин и детей, попавших в беду, но если кто поспешит им на помощь, тот уж не вернется. В самые холодные недели зимы замерзает даже море, и дикие псы и волки рыщут по улицам города и сжирают всякого, на кого наткнутся, будь то человек, лошадь, кто угодно. Люди в Русии нецивилизованные, не то что в Германии, так рассказывал дядя. Однажды, путешествуя по стране, они попали в маленький город, и все обитатели его — мужчины, женщины, дети — оказались мертвецки пьяны.
Машалла! — дивились все и требовали у купца из Момбасы новых и новых подробностей. Что ж, его дядя посетил города Бухару, Ташкент и Герат, древние города, где построены мечети небывалой красоты, а сады похожи на земной рай. Он спал в прекраснейшем из садов Герата, а ночью слышал музыку столь совершенную, что едва не лишился рассудка. Стояла осень, повсюду цвела девичья трава, на лозе созревали виноградные гроздья, такие сладкие, не поверишь, что эти плоды породила земля. Воздух там так чист и ясен, что люди не болеют и не стареют.
— Это сказки! — вскричали слушатели. — Не может быть на земле такого места.
— Это правда! — возразил купец.
— Возможно ли, чтобы это было правдой? — О, как они мечтали поверить. — Ты рассказываешь нам очередной вымысел. Запутываешь нас сказками.
— То же самое я сказал дяде, — отвечал купец. — Хоть и выразился повежливее. Как такое может быть правдой?
— И что ответил дядя? — настаивали они.
— Он сказал: клянусь!
— Значит, такие места существуют, — вздыхали они.
А дальше в этом путешествии, добавил купец, они переплыли бурное море с огромными волнами, называется Каспий. По ту сторону он видел, как из земли вырываются фонтаны черной нефти, а из воды, словно стражи адского царства, поднимались железные башни. Небо заполнилось клубами пламени, как будто и огненные врата уже близко.
Оттуда через горы и долины дядя добрался до самой красивой страны, какая встретилась ему в том путешествии, красивее даже Герата. Она была покрыта цветочными и фруктовыми садами, там текли реки и ручьи, жили ученые, изысканные люди, от природы одержимые страстью к войне и интригам, а потому в этих местах никогда не наступал мир.
— Как называется эта земля? — спросили купца.
Поделиться книгой: