Рай

Поначалу свирепые удары Хамида сопровождались кровожадными воплями и хриплым пением. Это чтоб змей отпугнуть, пояснил он. Но вскоре его возбуждение сникло, а подбадривающие крики Маймуны и ее насмешки лишь понуждали Хамида гневно прерываться между ударами. Если предоставить все женщинам, что с нами сталось бы, как по-твоему? — спросил он. Мы бы так и жили в пещерах, вот что я думаю. По его лицу, пузырясь, тек пот. Примерно через час воинственные вопли сменились уханьем, и он уже почти бессильно замахивался на дрожащие кусты, часто останавливался, задыхаясь, или же подробно растолковывал Юсуфу, как складывать отрубленные ветки. Неуклюжесть Юсуфа раздражала его, он бросал на него сердитые взгляды, когда мальчик, уколов руку острым суком, невольно вздрагивал. Наконец с криком отчаяния он бросил наземь мачете и яростно зашагал к дому.

— Не собираюсь я надрываться до смерти, борясь с этим лесом, — заявил он, проходя мимо жены. — Ты бы нам хоть кувшин воды вынесла.

— Ле-ес! Это всего лишь кустики, дряхлый ты слабак, — засмеялась она, отмахиваясь, гоня его в дом. — Ты уже ни на что не способен, Хамид Сулейман! Счастье, что я успела найти себе нового мужа.

— Ты у меня еще узнаешь! — крикнул из дома Хамид.

Маймуна издевательски захохотала.

— Тебе детей только пугать, шабаб! А ты — не трогай это жуткое оружие! — прикрикнула она, стоило Юсуфу взять в руки мачете. — Не хватало, чтобы твоя кровь пала на наши головы. И так бед невпроворот, а еще твои родичи набросятся на нас. Придется тебе привыкать к кустам со змеями — а о своем райском саде вспоминай в мечтах, пока дядюшка не вернется за тобой. Отнеси этому своему дяде воды попить.

5

Ему пришлось услуживать им обоим. Они орали, подзывая его, что бы ни понадобилось, и, если он не прибегал бегом, его ждали резкие слова и сердитые взгляды. Принеси воды из колодца. Наруби дров. Подмети двор. Когда его помощь не требовалась в магазине, его посылали на рынок за мясом и овощами. Шагая по городу, он не торопился, задерживался на перекрестках, смотрел, как проходят мимо пастухи и крестьяне. Коровы, урча, брели мимо, роняя огромные лепешки. Время от времени они облизывали влажные хвосты и выпускали в воздух струю жидкого дерьма. Пастухи шипели, бранили коров, а порой кололи их острым концом посоха, чтобы построить в ряд. Часто Юсуф видел и выкрашенных в красное воинов, они горделиво шагали, привлекая к себе взгляды всех вокруг. Иногда его отправляли передать что-то индийским или греческим купцам, он вешал корзины на длинное коромысло, взваливал его на плечи и старался при этом не вспоминать того убогого продавца овощей, что являлся каждодневно в дом дяди Азиза. Фермеры-европейцы приезжали в город на грузовиках и на запряженных волами повозках, покупали запасы, вели какие-то таинственные дела. Они никем не интересовались, расхаживали с гримасой отвращения на лице. Вернувшись домой, он получал очередное поручение — либо принести что-то со склада, либо проводить малыша в уборную. В доме было трое детей. Старшая дочь уже достигла порога юности, считалось, что она смотрит за младшими, но она была слишком занята, погружена в свою внутреннюю жизнь, носилась по дому и двору, хлопая дверьми и неведомо чему улыбаясь. Юсуфа время от времени просили заняться мальчишками, отвести их туда или сюда. Мальчики были бойкие, шумные, привыкли, чтобы на них орали. Возясь с ними, он вспоминал, как обходился с ним Халил, и старался проявить терпение — это не всегда ему удавалось.

Он рассказал Хамиду о Халиле, о том, как они работали вместе — фактически они самостоятельно управляли лавкой, — рассказал в надежде, что ему дадут работу поинтереснее, чем выполнять поручения и метаться от магазина к складу и обратно, но Хамид лишь улыбнулся в ответ. Торговля идет не так бойко, чтобы занять их всех, сказал он. Если б не путешественники и не кое-какие местные покупатели, им бы и жить было не на что. Не говоря уж о том, чтобы заработать.

— Разве у тебя мало дел? Зачем тебе еще работа? Расскажи мне о твоем купце, о дяде Азизе. Он был тебе хорошим хозяином? — принялся расспрашивать он. — Он очень богат и очень щедр, ведь так? Его имя идеально ему подходит[36]. Я мог бы много порассказать тебе о нем, такие удивительные истории. Однажды я непременно должен посетить его. Наверное, его дом подобен дворцу… Судя по тому, что ты рассказывал про сад, я уверен, это настоящий дворец. Он задает пиры, устраивает у себя празднества? Ты и Халил, верно, жили там словно принцы, избалованные всякой роскошью.

В магазине было три этажа, но на один Юсуфа никогда не посылали и дверь туда была заперта. Порой Юсуф останавливался перед этой дверью и вроде бы чуял за ней животные запахи — шкур, копыт. Магендо, вспоминал он. Большие деньги.

Хамид говорил как-то, что языкастый водитель грузовика — создание, словно выползшее из отхожей ямы, так он выразился, — добрался до него, и Юсуф сообразил, что в том помещении хранится тайный товар, который нельзя было перевозить на поезде. Склады располагались позади дома, внутри закрытого двора. По ту сторону двора, все еще внутри ограды, имелись пристройки, уборная и кухня. Комната Юсуфа находилась в том же конце дома, что и запретный склад, и однажды ночью Юсуф услышал, как там двигался Хамид. Сначала он испугался, не вор ли это или кто похуже, но потом узнал голос Хамида. Он хотел выйти посмотреть и даже тихонько отпер дверь спальни. Был самый темный час ночи. Стоя на пороге своей комнаты, он различал свет лампы, пробивавшийся под дверью. До него донеслось бормотание Хамида, и мальчик застыл на месте. Голос торговца возвышался и опадал, тревожась, заклиная. Что-то ужасное звучало в этом жалобном голосе посреди ночи, одновременно трагическое и отталкивающее. Зря он поднялся с циновки, подумал Юсуф, лучше бы ему ничего не слышать. Когда Хамид смолк и тоже прислушался, Юсуф задвинул засов на своей двери, так же тихо, как вначале его отодвинул, и вернулся на свое ложе. Утром об этом не было сказано ни слова, хотя Юсуф краем глаза и ловил на себе взгляды.

Через город проходили многочисленные торговцы, и если они были родом с побережья, или арабы, или сомалийцы, то останавливались на день-два у Хамида, пока улаживали дела и отдыхали. Они спали на росчисти под хлебными деревьями и ели вместе с домашними, расплачиваясь небольшими подарками и любезностями. Иногда они продавали часть своего товара, прежде чем снова пуститься в путь. Путешественники приносили вести и невероятные истории об отваге и стойкости, проявленных в походе. Кое-кто из горожан заглядывал послушать эти рассказы, в том числе механик-индиец, приятель Хамида. Этот индийский механик всегда носил бледно-голубой тюрбан и являлся в гости на шумном грузовике, порой слегка пугая торговцев. Он редко принимал участие в разговоре, но Юсуф замечал, как механик в самые неподходящие моменты хихикает, из-за чего собеседники с недоумением и недовольством оглядываются на него. Поздними вечерами они сидели на росчисти перед домом, чуть дрожа в прохладной тени горы, вокруг горели лампы, и мужчины повествовали об иных ночах, когда звери и люди с дурными намерениями кружили вокруг их лагеря. Если бы они не были хорошо вооружены или если бы им изменила отвага, кости их остались бы лежать там, посреди пыльной ника[37], и их дочиста обглодали бы падальщики и черви.

Куда бы они ни пошли, всюду натыкались на европейцев, уже явившихся туда, разместивших своих солдат и чиновников. Они твердили, что пришли в эту страну спасти здешних жителей от врагов, которые хотят их поработить. Послушать их, никакой другой торговли, кроме продажи рабов, не существовало. Торговцы говорили о европейцах с изумлением, ошеломленные их свирепостью и беспощадностью. Они забирают себе лучшую землю, не заплатив даже стеклянной бусины, всякими хитростями заставляют местных работать на них, жрут все, и твердое, не разгрызть, и гнилое. Их жадность не знает пределов и приличий, они словно рой саранчи. Налоги на то, налоги на се, непокорным тюрьма или порка, а то и виселица. Первым делом они строят тюрьму, потом церковь, потом крытый рынок, чтобы вся торговля была у них на глазах, и обкладывают ее налогами. И все это прежде, чем построят себе жилье. Слыханное ли дело? Они носят одежды из металла, но им не жарко в них, они могут много дней обходиться без воды и сна. Их слюна ядовита. Валлахи, клянусь, так оно и есть. Попадет на тебя — прожжет плоть до кости. Убить их можно, только проткнув слева под мышкой, больше ничего не помогает, но сделать это почти непосильно: в этом месте они носят прочную броню.

Один торговец клялся, что своими глазами видел, как европеец упал замертво, а другой пришел и вдохнул в него жизнь. Он видел, как змеи проделывают такое, и у змей слюна тоже ядовитая. Если тело европейца не повреждено и не начало разлагаться, другой европеец способен вдохнуть в него жизнь. Если б он наткнулся на мертвого европейца, он не стал бы его трогать и ничего не взял с трупа, а то вдруг поднимется и предъявит ему обвинение.

— Не кощунствуй! — рассмеялся Хамид. — Жизнь дает только Бог.

— Я видел это своими собственными глазами. Пусть Аллах ослепит меня, если лгу, — настаивал торговец, обводя взглядом хохочущих слушателей. — Вот лежал мертвец и другой европеец лег с ним рядом, стал дышать ему в рот — мертвец содрогнулся и вернулся к жизни.

— Если он может даровать жизнь, то он Бог, — настаивал на своем Хамид.

— Да простит меня Аллах! — вскричал торговец, дрожа от гнева. — Зачем ты такое говоришь? Я ничего подобного не хотел сказать.

— Невежественный человек, — подытожил Хамид позднее, когда торговец отправился дальше по своему маршруту. — В тех местах, откуда он родом, люди очень суеверны. Такое иногда случается от избытка веры. В чем он пытался нас убедить? Что европейцы — змеи в людском обличье?

Некоторые из гостей Хамида встречали в пути караван дяди Азиза и приносили вести о нем. В последний раз его видели по ту сторону озер за горами Марунгу, у верховий двух великих текущих параллельно друг другу западных рек. Он торговал с народом маньема и получил немалую прибыль. Опасные места, но там есть что прикупить: каучук, слоновую кость, а если будет на то воля Бога, то и немного золота. Приходили известия и от самого дяди Азиза: он поручал уплатить от его имени торговцам, снабдившим его провизией или товарами, а однажды прибыл груз каучука под присмотром купца, который возвращался домой. Вести приходили нередко, и поскольку они были обнадеживающими, Хамид щедро обходился с путешественниками, которые их приносили.

6

В месяц Шаабан, накануне Рамадана с его суровым режимом поста и молитв, Хамид решил наведаться в деревни и поселения на склонах горы. Такую поездку он предпринимал ежегодно и заранее ждал этой возможности развеяться, однако считал ее также и деловым предприятием. Мол, раз покупатели сами не являются в магазин, он отправится к ним. На этот раз он взял с собой Юсуфа. Они наняли грузовик в городе, у сикха-механика, того самого, кто приходил по вечерам послушать рассказы путешественников. Механик — настоящее его имя было Харбанс Сингх, но все звали его Каласинга[38], — сам управлял машиной, и это к лучшему, поскольку та часто ломалась и шины они пробивали чуть ли не каждую милю. Каласингу все эти неприятности не смущали, он винил плохую дорогу и крутые горки. Он бодро чинил грузовик, парируя насмешки Хамида добродушными прибаутками, которых немало имел в запасе. Эти двое давно водили знакомство. Юсуфа не раз посылали с поручениями домой к Каласинге. Они постоянно переругивались, нападали и давали сдачу, забавляясь этой игрой. Оба приземистые и пухлые, в чем-то схожие. При этом Хамид улыбался, скалил зубы, а Каласинга в любых обстоятельствах сохранял невозмутимость.

— Не будь ты скрягой, купил бы новый грузовик и избавил бы своих клиентов от злосчастья, — ворчал Хамид, удобно расположившись на камне, пока Каласинга возился с захворавшим мотором. — Куда ты деваешь деньги, которые вымогаешь у нас? Отсылаешь в Бомбей?

— Плохая шутка, брат. Или ты хочешь, чтобы кто-нибудь пришел убить меня? Какие деньги? К тому же я родом вовсе не из Бомбея, ты же знаешь. Бомбей — страна этих банья[39], козьего дерьма. Эти подонки-гуджарати, они-то при деньгах, их братья — мукки-юкки, кровососы, бохра[40]. Знаешь, на чем они богатеют? Дают деньги в рост и мошенничают. Кредитуют замордованного торговца под сложные проценты и с правом стребовать весь капитал по малейшему поводу. Такая у них профессия. Подонки! Так что, будь добр, прояви толику уважения, не смешивай меня с этими червями!

— Разве ты не таков же? — спросил Хамид. — Все вы индийцы, все банья, мошенники и лгуны.

Лицо Каласинги затуманилось.

— Не будь ты моим братом уже столько лет, я непременно вздул бы тебя за такие слова! — сказал он. — Я же вижу, ты хочешь меня обидеть, но я справлюсь с гневом. Я не доставлю тебе такого удовольствия, не поведу себя недостойно. Но прошу тебя, друг, не заходи чересчур далеко. Сикху очень трудно молча переносить оскорбления.

— Да? И кто же заставляет тебя молчать? Я слыхал, у каласинга из задницы растут длинные волосы. Слыхал и о том, как один каласинга вырвал у себя из задницы волос и связал того, кто ему досаждал.

— Друг мой, я человек терпеливый. Но должен тебя предупредить: если мой гнев пробудится, его утолит лишь кровь, — скорбно отвечал Каласинга. Он покосился на Юсуфа и покачал головой из стороны в сторону, призывая посочувствовать ему. — Знаешь ли ты, каков я, когда теряю власть над собой? — спросил он Юсуфа. — Я подобен дикому ревущему льву!

Хамид расхохотался, очень довольный:

— Не пугай мальчика, волосатый кяфир! Вы, банья, лжецы и больше ничего. Ревущий лев! Ладно, ладно, опусти гаечный ключ. Не хочу, чтобы мои дети стали сиротами из-за глупой шутки. Но скажи честно… мы же старые друзья, между нами нет секретов. Что ты делаешь с деньгами, которые тебе удается загрести? Отдаешь все женщине, верно? То есть — ты же ни на что не тратишься. Все твое хозяйство — полдюжины сломанных машин. Семьи у тебя нет. И одежда, и все твое имущество выглядят нищенскими. Интересует тебя разве что дешевое помбе[41] или какую отраву ты гонишь у себя в мастерской. В азартные игры ты не играешь. Значит — женщина?

— Женщина? Нет у меня никакой женщины!

Хамид залился смехом. Слухов о похождениях Каласинги с женщинами было немало, их распускал сам Каласинга, но приятели всячески их разукрашивали. В этих историях Каласинга никак не мог возбудиться, доводил этим женщин до отчаяния, но, раз возбудившись, уже не слезал с жертвы.

— Если уж тебе так надо знать, осел ты этакий, я посылаю малость братьям в Пенджаб, чтоб присматривали за семейной землей. Почему ты только об этом и хочешь говорить? «Что ты делаешь со своими деньгами?» Какими деньгами? Это мое дело! — разорался вдруг Каласинга, замолотил кулаком по капоту грузовика. Хамид блаженно рассмеялся и хотел снова приняться за свое, но Каласинга запрыгнул в машину и завел мотор.

Под вечер они добрались до небольшого селения на склоне горы. На следующий день они планировали поторговать здесь и двинуться дальше. Каласинга остановил грузовик под смоковницей, на берегу стремительной горной реки. Берега ее по колено заросли сочной зеленой травой. Юсуф разделся и прыгнул в реку, вскрикнул, окунувшись в ледяную воду, и все же продержался в ней две-три минуты — руки и ноги почти сразу онемели. Каласинга рассказал, что реку питает ледник, тающий на вершине горы. Земля здесь густо поросла деревьями и травой, и когда они разбивали лагерь в прохладном сумраке, их окружало пение птиц и звук струящейся реки.

Юсуф прошел немного дальше вдоль берега, ступая по крупным камням, торчавшим из воды. На другом берегу, за открытым пространством, он разглядел густую рощу банановых пальм. Вскоре он добрался до водопада и остановился поглазеть. Это место казалось укромным, таинственным, но дух его был мирным и благосклонным. Гигантские папоротники и бамбуки склонялись над водой. Сквозь брызги Юсуф разглядел в горе за водопадом глубокий сумрак, намекающий на присутствие там пещеры, скрытого хранилища сокровищ или же убежища несчастных принцев, спасающихся от подлых узурпаторов. Он ощупал себя — одежда промокла насквозь, вплоть до нательной, но он продолжал стоять в брызгах, влага словно окутывала его. Ему казалось, стоит прислушаться, и за грохотом вздымающихся и опадающих потоков он различит дыхание речного божества. Так он долго стоял неподвижно, молча, а потом, когда свет начал стремительно убывать и ясное небо пересекали тени летучих мышей и ночных птиц, он увидел, как Хамид издали манит его к себе рукой.

Юсуф поспешил к Хамиду, прыгая по камням, разбрызгивая вокруг себя воду, ему не терпелось рассказать о красоте водопада. Пока он добежал до Хамида, дыхание сбилось, и он молча остановился перед торговцем, пыхтя и смеясь над самим собой.

— Ты весь мокрый! — засмеялся и Хамид, хлопнув его по спине. — Иди поешь, устройся на ночь, пока не стемнело. По ночам здесь становится холодно.

— Водопад! — выпалил наконец Юсуф, ловя воздух ртом. — Он прекрасен!

— Знаю, — сказал Хамид.

Из густеющих теней перед ними выступил мужчина в темно-синем свитере в рубчик с кожаными накладками на плечах и шортах хаки, униформа состоящих на службе у европейцев. Они сблизились, и мужчина взмахнул дубинкой, которую до тех пор прятал за ногой, — продемонстрировал, что вооружен. Когда они сошлись вплотную и учуяли его запах, Юсуф увидел на лице мужчины тонкие шрамы, по одному на каждой щеке, идущие наискось от глаз к краешкам рта. Вблизи его одежда оказалась лохмотьями, от нее несло навозом и дымом. Глаза его зловеще светились — до жути ярко.

Хамид поднял руку в приветствии и произнес «салям алейкум».

Тот человек в ответ что-то буркнул и приподнял дубину.

— Чего ты хочешь? — спросил он. — Убирайся!

— У нас тут лагерь, — сказал Хамид, и Юсуф почувствовал его страх. — Мы никого не побеспокоим, брат. Юноша хотел посмотреть на водопад, а теперь мы возвращаемся в лагерь.

— Зачем явились? Бвана не хочет, чтобы вы были тут. Ни лагерь, ни смотреть на водопад. Он не хочет вас тут, — отрезал мужчина, глядя на них с ненавистью.

— Бвана? — повторил Хамид.

Взмахом дубинки мужчина указал в ту сторону, откуда вернулся Юсуф. Теперь и он, и Хамид разглядели там очертания невысокого дома, и у них на глазах одно из окон внезапно осветилось. Мужчина вперил в них пылающий взгляд, дожидаясь, чтобы они ушли. Юсуфу померещилось в этом взгляде нечто трагическое, словно мужчина утратил обычное зрение.

— Но наш лагерь далеко отсюда, — запротестовал Хамид. — Мы даже одним воздухом с вами не будем дышать.

— Бвана не хочет вас тут, — резко повторил мужчина. — Убирайтесь!

— Послушай, друг мой, — Хамид заговорил в привычной для него манере торговца, — мы твоего бвану вовсе не потревожим. Иди с нами, выпей чаю, убедись сам.

Мужчина разразился длинной речью, он говорил гневно и на языке, непонятном Юсуфу. Потом внезапно развернулся и зашагал прочь в темноту. Мгновение они смотрели ему вслед, Хамид пожал плечами и сказал:

— Пошли! Его бвана, верно, думает, что ему принадлежит весь мир.

Вернувшись в лагерь, они обнаружили, что Каласинга приготовил рис и сварил в консервной банке чай. Хамид открыл сверток фиников, разделил со спутниками длинные полосы сушеной рыбы, и они обжарили их на угасающих углях костра. Рассказали Каласинге про человека с дубинкой.

— Тут живет мзунгу, — сказал Каласинга, сыто пердя и ничуть этого не стесняясь. — Европеец с юга, работает на правительство. Я как-то чинил ему генератор. Большой такой, шумный, очень старый. Сказал ему, я мог бы достать генератор поновее, но ему это пришлось не по вкусу. Разорался, сделался весь красный с лица, сказал, я вымогаю взятку. Да, от небольшого бакшиша я бы не отказался. Что тут плохого? Таков обычай. Но он назвал меня грязным кули. Грязный кули, говорит, вороватый ублюдок. И его собаки загавкали — ряв! ряв! Много собак, крупные такие, мохнатые, зубищи огромные.

— Собаки, — тихо повторил Хамид, и Юсуф сразу угадал его мысли.

— Да, большие собаки! — Каласинга встал, распахнул руки, оскалился. — С желтыми глазами и серебряной шерстью. Натасканы на мусульман. Если вслушаться в их злобный лай, разберешь: «Я люблю мясо алла-валлахов! Тащите мне мясо мусульман!»

Каласинга наслаждался своей шуткой, отфыркивался, хлопал себя по колену. Хамид принялся его ругать — безумец, неверный, вороватый ублюдок, волосатый кяфир, — но Каласинга не унимался. То и дело снова лаял и рычал, а потом ржал так, словно в жизни не слышал ничего забавнее.

— Угомонись наконец, грязный кули! Ты слишком долго искушаешь судьбу. Того гляди собаки европейца накинутся на нас… И двуногие тоже. Прекрати же, волосатый банья! — сердито потребовал Хамид, не дождавшись, чтобы Каласинга умолк по своей воле.

— Банья! Я тебя предупреждал: не называй меня банья! — возмутился Каласинга, огляделся в поисках оружия или палки, чуть не соблазнился консервной банкой с закипающим чаем. — Разве это моя вина, что вы, мусульмане, так боитесь собак? Ты оскорбляешь весь мой род! И этот раз будет последним.

Потом они помирились и приготовили ночлег. Каласинга расстелил тонкий матрас возле грузовика, Хамид лег рядом с ним, а Юсуф выбрал место в нескольких шагах от них, так, чтобы, распростершись на спине, видеть небо, чтобы пускаемые Каласингой ветры не били в нос, но все-таки достаточно близко, чтобы прислушиваться к их разговору. Мужчины с усталыми вздохами, с удовлетворенным постаныванием, улеглись, и Юсуф уже начал задремывать в дружелюбной тишине.

— Приятно ведь представлять себе таким же рай? — тихо заговорил Хамид, голос его сливался с наполнявшим воздух шумом воды. — Водопады — более прекрасные, чем мы сумеем себе вообразить. Прекраснее даже этого, попробуй-ка представить такое, Юсуф! Знаешь ли ты, что там источник всех земных вод? Четыре реки рая — вот источник. Они текут во все стороны, на север-юг-запад-восток, разделяя Божий сад на четверти. И там повсюду вдоволь воды. Под крытыми павильонами, в садах, стекает по ступеням террас, вдоль тропинок у леса.

— Где этот сад? — спросил Каласинга. — В Индии? Я видел в Индии много садов с водопадами. Там твой рай? Там, где живет Ага Хан[42]?

— Господь сотворил семь небес, — сказал Хамид, не обращая внимания на Каласингу, повернул голову вбок, словно обращался к одному Юсуфу. Голос его понемногу становился тише, мягче. — Рай — это седьмое небо, и сам он разделен на семь частей. Самая верхняя — джаннат адн, сад Эдема. Туда не пускают волосатых богохульников, пусть они ревут, как тысяча львов разом.

— У нас есть такие сады в Индии, с семью и даже с восемью уровнями, — вставил свое слово Каласинга. — Их построили варвары-моголы. Они устраивали оргии на террасах, а в садах держали диких животных, чтобы охотиться, когда пожелают. Наверное, это и есть рай, и твой рай в Индии. Индия очень духовная страна.

— По-твоему, Бог сошел с ума? — спросил Хамид. — Надо же — поместить рай в Индии!

— Ну, может, он не нашел места получше, — ответил Каласинга. — Я слыхал, что тот сад все еще существует. Здесь, на земле.

— Кяфир! Ты готов верить во все детские сказки, — сказал Хамид.

— Я читал об этом в книге. В духовной книге. Ты читать-то умеешь, дука-валлах, мусульманский корм для собак?

Хамид засмеялся.

— Я слыхал, говорят, когда во времена наби Нуха[43] Бог наслал потоп, покрывший всю землю, воды не достигли сада и он сохранился в целости. Итак, первоначальный сад еще может существовать. Но он закрыт от людей бушующими водами и вратами из пламени.

— Только представь себе — если правда, что этот сад все еще на земле! — после долгого молчания выговорил Каласинга. Хамид ответил шуточкой, но Каласинга будто не услышал. Бушующие воды и врата из пламени — эти подробности внушали ему уважение. Он вырос в благочестивом семействе сикхов, на почетном месте в семейном святилище лежали книги великих гуру. Но его отец был весьма терпимым человеком и в глубине святилища отвел место также для бронзовой статуэтки Ганеши, маленькой иконки с Иисусом Христом-Искупителем и миниатюрной копии Корана. Каласинга понимал мощь и убедительность таких подробностей, как бушующие воды и врата из пламени.

— Ну, я слышал от некоторых людей, будто Сад находится на земле, но я в это не верю. Даже если он здесь, в него не войдет никто, и уж точно не банья, — решительно подытожил Хамид.

7

После четырехдневного перехода с остановками во всех деревнях и поселениях, где была надежда что-то продать или купить, они добрались до Ол-молога, государственного поста на полпути к вершине горы. Дорога заняла дольше запланированного времени, потому что грузовик так часто ломался. На последнем этапе дороги Каласинга только поспевал оправдываться, но Хамид слишком устал и уже не смеялся над ним.

— Хайя, хайя, хватит болтать. Довези только нас до места, — твердил он. Ол-молог был конечной целью их пути. Проведя там день, они повернули обратно. Некогда Ол-молог был большим поселением скотоводов, раскрашивавших свои тела и волосы охрой. Потому-то там и решено было организовать земледельческое хозяйство. Правительство рассчитывало, что добрый пример убедит воинов-кочевников позабыть кровожадность и заняться производством молочных продуктов. Но план этот провалился, вероятно, из-за нетерпеливости чиновников, являвшихся от имени власти преображать этот уголок земли. Так или иначе, местные жители только рады были предоставить чужеземную затею ее собственной участи. Сами они переселились немного дальше и приходили сюда торговать.

Хамид обычно останавливался у человека по имени Хуссейн, родом с Занзибара. Хуссейн жил на доходы от своей лавки. Внутри магазина стояла швейная машина с ручным приводом, на ней он строчил шуки и накидки для своих клиентов. На прилавке у стены громоздились мешки с сахаром, ящики чая и всякий мелкий товар. Хуссейн был высокий и тощий, с виду привычный к трудностям — такой же небогатый и нетребовательный, как его магазинчик. Жил он одиноко в задней части лавки, гостей устроил на складе и рассчитывал на неспешную беседу. Вечером они уселись перед лавкой, послушали рассказы Хуссейна о Занзибаре. Когда он наговорился всласть, перешли к делу, а потом молча смотрели, как угасает свет на горе.

— Заметил, какой здесь зеленый свет? — после долгой паузы спросил Хуссейн. — Каласингу можно и не спрашивать, он замечает лишь то, что смазано машинным маслом и шумит. Каков нынче план, мой друг? В прошлый раз, когда ты приезжал сюда, ты собирался купить автобус и продолжить маршрут по горным деревням. Что сталось с этой блестящей идеей?

Каласинга пожал плечами и не ответил, даже не обернулся. Из жестяной кружки он прихлебывал самодельное пойло, которое прихватил с собой в дорогу. На глазах у спутников он старался не пить, но Юсуф замечал, как шофер делает несколько торопливых глотков из каменной бутыли, когда думает, что его никто не видит.

— А ты, юноша, как тебя? Юсуф? Ты различаешь этот свет? — настаивал Хуссейн. — Когда-нибудь ты сведешь молодых женщин с ума своей красотой. Поедем вместе со мной на Унгуджу, я женю тебя на моей дочери. Видишь этот свет?

— Да, — ответил Юсуф. Он видел, как постепенно с подъемом в гору менялся свет, и был рад поговорить об этом, как рад был и разговору о Занзибаре. Слушая рассказы Хуссейна о Занзибаре, он внезапно принял решение: однажды он непременно отправится туда, чтобы своими глазами увидеть это невероятное место.

— Он с чем угодно согласится теперь, когда ты пообещал ему свою дочь, — засмеялся Хамид. — Но ты опоздал, мы уже обручили его с нашей старшенькой. Разве я не говорил тебе об этом, Хуссейн?

— Противно слушать! Ей всего десять лет, — возмутился Хуссейн.

— Одиннадцать, — поправил его Хамид. — Самый возраст для брака.

Юсуф понимал, что его поддразнивают, но все же от этого разговора ему стало неловко.

— Почему он зеленый? Свет — почему?

— Из-за горы, — ответил Хуссейн. — Когда доберешься в своих странствиях до озер, увидишь, что мир окружен горами и они придают небу зеленоватую окраску. Эти горы на том берегу озера — край известного нам мира. По ту сторону воздух цвета язвы и чумы, и одному Богу ведомо, что за твари там обитают. Восток и север известны нам вплоть до Китая на краю востока и до владений Яджуджа и Маджуджа на севере. Но на западе страна тьмы, страна джиннов и чудищ. Бог посылал твоего тезку Юсуфа пророчествовать в стране джиннов и дикарей. Может быть, он и тебя пошлет к ним.

— Ты бывал у озер? — спросил Юсуф.

— Нет, — ответил Хуссейн.

— Но во всех остальных местах он бывал, — вмешался Хамид. — Он-то дома не засиживается, не такой это человек.

— Что за пророк Юсуф? — спросил Каласинга. Пока Хуссейн рассуждал про озера и зеленый свет, он презрительно усмехался — все это сказки, восклицал он, — но собеседники знали, что он не устоит при упоминании пророка и джиннов.

— Пророк Юсуф, который спас Египет от голода, — ответил Хуссейн. — Разве ты не слышал о нем?

— Что там, за тьмой на западе? — спросил Юсуф, и Каласинга сердито прищелкнул языком. Он-то ждал рассказа о голоде в Египте — знать он про него знал, но охотно бы послушал снова.

— Никто не знает, как далеко простираются дикие места, — ответил Хуссейн. — Но я слышал, говорят, путь пешком занял бы пять сотен лет. Источник жизни там, в этой пустыне, его охраняют упыри и змеи — каждая с целый остров величиной.

— Ад тоже там? — спросил Каласинга, вернувшись к своему обычному насмешливому тону. — Все эти камеры пыток, которыми запугивает ваш Бог, они тоже там?

— Тебе виднее, — сказал Хамид, — ведь ты направляешься прямиком туда.

— Я собираюсь перевести Коран, — внезапно заявил Каласинга, а когда все остальные отсмеялись, уточнил: — На суахили.

— Ты и говорить-то не умеешь на суахили, — сказал Хамид. — И по-арабски не читаешь.

— Я переведу его с английского перевода, — угрюмо упорствовал Каласинга.