Рай

Он долго раздумывал и наконец неуверенно выговорил: Кавказ. А оттуда его дядя спустился в страну Шам и проделал весь путь обратно в Момбасу, — концовку он произнес поспешно, чтобы его больше не перебивали вопросами об именах и названиях.

3

Юсуф пересказывал детям истории, которые слушал по вечерам, сидя с мужчинами. Дети приходили к нему в комнату, когда им наскучивали игры. В любой момент, как вздумается, могли заглянуть к нему. С тех пор как Юсуфа заставили ходить к имаму вместе с детишками, они перестали его стесняться. Поначалу он радовался отдельной комнате, но одиночество сгущалось, и комната превращалась в тюрьму; теперь он с нежностью вспоминал Халила и то время, что провел с ним вместе. Порой младшие мальчики, возбужденно вопя, боролись на его циновке или набрасывались на Юсуфа, втягивая его в шуточную потасовку. Аша просила его рассказывать истории и не отрывала взгляда от его лица, пока он не закончит. Мальчики приваливались к нему или брали его за руку, но Аша садилась так, чтобы видеть его. Если ее звали родители, она требовала подождать, пока она не вернется. Однажды после обеда пришла без братьев дослушать рассказ, во время которого ей пришлось уйти накануне. Она села на циновку лицом к Юсуфу, напряженно вслушиваясь.

— Ты все врешь! — вскричала она, когда он закончил, в глазах ее стояли слезы. Он смутился и не знал, что ответить. Девочка подалась вперед и вдруг ударила его по плечу. Он неуклюже потянулся к ней, ожидая, что и она примется барахтаться и вырвется, как делали ее братья, но она охотно подалась ему навстречу, прижалась с протяжным вздохом, и теплое дыхание коснулось его груди. Когда его страх слегка улегся, он ощутил, как расслабляется ее пухлое тело, и несколько минут они тихо лежали, сжимая друг друга в объятиях. Он почувствовал шевеление у себя между ног и смутился: как бы она этого не заметила.

— Вдруг кто-нибудь войдет, — сказал он наконец.

Она мгновенно отскочила прочь, потом засмеялась. Девчонка, совсем ребенок, подумал он. С ней ничего подобного никогда не случалось. Кто бы мог дурно об этом подумать? Ему велели присматривать за детьми, в том числе и за ней. И он снова распахнул объятия, и она, слегка вскрикнув от радости, прижалась к нему.

— Расскажи мне про сады в том городе, — попросила она.

— В каком городе? — спросил он, боясь пошевелиться.

— Где по ночам играла музыка, — сказала она, смеясь, но не отрывая от него внимательного взгляда. Она поерзала рядом с ним, и Юсуф вновь ощутил шевеление там, внизу.

— Герат, — произнес он. — Ночью в саду путешественник услышал, как поет женщина, и едва не лишился рассудка.

— Почему так? — спросила она.

— Не знаю. Может быть, потому, что ее голос был так прекрасен. Или же он не слышал раньше, как поют женщины.

— Как его имя?

— Купец, — сказал он.

— Это не имя. Назови мне имя, — попросила она и принялась тереться об него, а он гладил ее мягкое, пухлое плечико.

— Его звали Абдулразак, — сказал он. — На самом деле о женщине, которая пела, говорил не дядя купца. Дядя привел слова поэта, который жил в Герате много лет назад и писал стихи о красоте этого города.

— Откуда ты это знаешь?

— Его племянник сказал.

— Почему у нас так много дядей? — удивилась она.

— Они же не родные наши дяди, — засмеялся он, крепче прижимая ее к себе,

— Ты тоже станешь купцом? — спросила она, и ее голос взмыл вверх, задрожал и оборвался: девочка шумно захихикала.

После этого она приходила к нему одна и лежала вот так в его объятиях, и он поначалу тихо прижимал ее к себе, боясь сделать резкое движение или прикоснуться к ней так, что ее напугает. Ее сдобный масляный запах был слегка противен, но Юсуф не мог устоять, когда теплое мягкое тело терлось об него. Она целовала ему руки, лежа рядом, а порой и сосала кончики пальцев. Он скрещивал ноги, чтобы она не заметила, как возбуждает его, но не знал, как много она увидела и понимает ли вообще, чем они занимаются. После многих таких безмолвных часов он стал противен самому себе и к тому же боялся последствий, если их застанут в подобном виде. Он продумывал, какими словами положить конец ее визитам, но никак не получалось заговорить.

Первой заподозрила неладное Маймуна. Аша слишком настойчиво отгоняла братьев от Юсуфа, и они пошли жаловаться матери. Та сразу же ворвалась в комнату, велела Аше уйти. Юсуфу она ничего не сказала, лишь долго стояла в дверях, меряя его гневным взглядом. С той поры она стала холоднее с ним обращаться и бдительно следила, как он возится с детьми. Аша в его присутствии опускала глаза и никогда больше не приходила к нему в комнату. Хамид чаще держал его при себе, но вроде бы не был так возмущен, как Маймуна. Что именно рассказали Хамиду, Юсуф мог только гадать, но по его насмешливым замечаниям с тревогой понял, что теперь уж торговец всерьез задумал женить его.

4

Вскоре после этого — точно в назначенное время, через год после первой экспедиции — дядя Азиз явился опять, с новым караваном, намного больше прежнего. Число носильщиков и стражей дошло до сорока пяти — не так много по сравнению с невероятными караванами прошлого века, подобными кочующим деревням, с собственными князьками во главе, но для простого купца это было существенное предприятие. Чтобы нанять такое количество помощников, дяде Азизу пришлось взять у других купцов кредит под долю в будущей прибыли. И чтобы приобрести тот приумноженный груз, который они несли, дяде Азизу пришлось одолжить денег у индийских заимодавцев с побережья, чего он обычно не делал. Среди товаров были металлические изделия: тяпки и топоры из Индии, американские ножи и немецкие засовы. А также разные ткани: набивной ситец, каники[52], белый хлопок, бахта, муслин, кикои. А еще пуговицы, бусины, зеркальца и прочие побрякушки, предназначавшиеся в подарок. Как только Хамид увидел эту процессию и услышал о кредиторах, у него началась скверная простуда. Глаза заслезились, слизистые сразу же опухли. В голове отдавалось гулкое эхо, вытеснив из нее все прочее. Он все еще числился партнером Азиза — если нынешнее предприятие провалится, весь товар Хамида, все его имущество перейдет заимодавцам.

Руководил сборами, как и прежде, Мохаммед Абдалла. Его правое плечо толком не зажило, хотя знаменитый мганга провел весьма мучительную операцию, вправляя сустав. Боль мешала мньяпаре размахивать тростью с привычной свободой, а в результате и походка сделалась не столь заносчивой и угрожающей. Задранный подбородок и широко разведенные плечи выглядели теперь преувеличенной позой, то есть нелепо и смешно. То, что прежде казалось обращенной ко всему миру яростной силой, теперь выглядело ужимками тщеславия. Изменилась даже его речь, порой он казался расстроенным, сбитым с толку. Дядя Азиз, прежде не обращавший на своего помощника внимания и предоставлявший ему делать свою работу, теперь ласково заговаривал с ним.

Поскольку число носильщиков заметно увеличилось, Мохаммед Абдалла нанял человека надзирать за ними. Надсмотрщика, высокого, мощного с виду человека из Морогоро, звали Мвене. В первые дни он едва ли произнес несколько слов. Он тоже славился свирепостью и потому носил прозвище Симба Мвене, Лев Мвене. Расхаживая среди подчиненных, он сурово поглядывал на них, доказывая, насколько заслуженно это имя.

На этот раз Юсуфу предстояло проделать путь вместе со всеми. Дядя Азиз сам сообщил ему это, бодро, улыбчиво: ему, дескать, требуется человек, кому он может доверять.

— Ты уже слишком взрослый, чтобы засиживаться тут, — сказал он. — Того гляди попадешь в беду, свяжешься с дурной компанией. Мне нужен умный парнишка присматривать за моими делами.

Юсуфа такой комплимент скорее озадачил, но он сообразил, что то была просьба Хамида: забрать его в путешествие. Он слышал, как мужчины говорили о нем. Понял не все, поскольку дядя Азиз частенько переходил на арабский и Хамид пытался подражать ему в этом. Но он разобрал, как на террасе Хамид уверял дядю Азиза: мальчик сложный, пора ему посмотреть мир.

— Сложный мальчик, трудный, — повторял Хамид. — Либо заберите его с собой, либо надо его женить. Он уже взрослый, семнадцать лет в прошлом месяце. Смотрите, какой он большой. Нечего ему тут делать.

Накануне отправления разразилась буря. Сначала поутру поднялся сильный ветер, он нес тучи пыли и сухих веток по дорогам и пустырям. К середине дня пыль сгустилась настолько, что солнечный свет померк, все было покрыто слоем скрипучего песка. Потом ветер внезапно стих и на мир опустилось великое молчание, самый громкий звук заглушался толстым слоем пыли. Если кто-то пытался заговорить, ему в рот набивался песок. Затем ветер поднялся снова, на этот раз принеся шквальный дождь, который лупил струями по домам и деревьям и обрушивался на каждого, кто еще не нашел себе укрытия.

Через несколько минут дождь превратился в затяжной ливень, его шум прерывался лишь треском сломавшегося дерева или отдаленным рокотом грома. Носильщики и товары были рассеяны этой бурей, судя по тревожным крикам и воплям, кто-то, похоже, пострадал. Когда среди дня наступила тьма, носильщики стали призывать Божье имя и молить о милосердии, чем навлекли на себя гнев Мохаммеда Абдаллы.

— С чего Богу проявлять милосердие к невежественным тварям вроде вас? — орал он, слова его с трудом различали те, кто стоял рядом. — Это всего лишь буря. Почему вы так себя ведете? Ой-ой, змея проглотила солнце! — передразнил он, вращая бедрами в издевательской пародии на бабское поведение. — Ой-ой, горе-злосчастье! Дурной знак! Ой, путь нам преградят демоны! Так спойте же песенку, чтобы рассеять злые чары. Или сожрите мерзостный порошок, которым вас снабдили знахари! Что, неужто не знаете каких-нибудь заклинаний? Может, зарежете козу и погадаете по желудку? Вы одержимы страхом перед демонами и всякими предзнаменованиями, а еще называете себя людьми чести и важничаете. Ну же, спойте песню, чтобы отогнать злую волшбу.

— Я полагаюсь на Бога! — вскричал Симба Мвене. — Тут не все трусы.

Мохаммед Абдалла смерил его пристальным взглядом. Он стоял под дождем, вода текла с него ручьями. Он словно тщательно взвешивал и слова, которые произнес Симба Мвене, и как тот держался, когда их произносил. Затем мньяпара усмехнулся с тщательно отмеренной злобой и кивнул. В бурю Мохаммед Абдалла вновь стал самим собой, в хаосе он метался и орал с упоением.

— Хайя, хайя, — подгонял он носильщиков. — Если не хотите, чтобы я расписал вам задницы тростью, угомонитесь-ка живо. Посмотрите на сеида: он рискует потерять куда больше, чем вы. Что у вас имеется, кроме жалкой жизни, которая никому не сдалась? А у сеида — его богатство и богатство, которое вверили ему другие люди. Он должен заботиться и о вашем благополучии, не только о своем. У него от Бога дар вести дела. У него красивый дом, куда он хочет вернуться. Все это он может утратить, но разве он носится по двору, кудахча, как курица с яйцом? Демоны! Сотню демонов и тысячу ифритов вам в глотку, если не прекратите этот галдеж. Делом займитесь, укройте провизию и товар! Хайя!

Дождь не стихал до поздней ночи, к тому времени постройки обрушились, скот унесло потоком, животные тонули в огромных лужах, вспененных яростной бурей. Сорвало крыши с уборных, переломилось и рухнуло одно из хлебных деревьев на росчисти. Чудом уцелели голубятни, так сказал Хамид. Во дворе до утра жгли факелы, носильщики и охранники пытались спасти все, что могли. Теперь уж они переговаривались бодро, порой поливая друг друга насмешливой бранью, выкрикивая ругательства. Они изумлялись царившему вокруг хаосу и разрушению, но вроде бы не были ими удручены.

Утром, когда все было готово, дядя Азиз подал сигнал.

— Хайя! — сказал он. — Доставьте нас вглубь страны.

Мньяпара возглавил процессию, он держался очень прямо, несмотря на боль в плече, задирал голову с презрительным высокомерием аристократа. Ему было трудно сохранять прежнюю осанку, он знал это и все же надеялся, что сумеет произвести достойное впечатление на этот наемный сброд и на грязных дикарей, мимо которых шествовал. Чтобы подчеркнуть размах нынешней экспедиции, к барабанщику и трубачу добавили двух горнистов, целый оркестр. Первым вступил рог сива, его протяжные, внушающие почтение звуки пробуждали в каждом тайную тоску, а затем присоединились остальные музыканты и возвеселили сердца путешественников, шагавших в неведомые земли.

Хамид стоял на террасе и смотрел им вслед — встревоженный, напуганный. Юсуф припомнил, что говорил Хуссейн: Хамид втянулся в игру, которая ему не по средствам, — и задумался, не эта ли мысль терзает Хамида. Он представил себе, как отшельник смотрит на них с высокой своей горы и качает головой при виде такого безумства. Рядом с Хамидом стояли его маленькие сыновья, но ни Аши, ни Маймуны Юсуф не увидел, как не увидел и Каласингу, а ведь надеялся, что тот выйдет их проводить. Сам он навестил Каласингу и рассказал ему о предстоящей экспедиции, и Каласинга пустился восхвалять путешествия в дальние страны, обрушил на мальчика свои фантастические советы. Не забывай раз в неделю капать в ухо немножко масла, иначе там отложат яйца глисты и черви. До последней минуты Юсуф воображал, как сикх драматически вырулит навстречу на грязную дорогу, выскочит из грузовика и отдаст честь проходящим мимо. Каласинга всегда салютовал по-военному в такие важные минуты. Но, вероятно, он правильно сделал, что остался дома, подумал Юсуф, вспомнив, как носильщики смеялись над тюрбаном сикха и его заплетенной в косички бородой.

В первый день они далеко не продвинулись, удовлетворились тем, что отошли от города. Носильщики жаловались на усталость после безумной ночи, но Мохаммед Абдалла угрозами и криками подгонял их. Ранним вечером разбили лагерь и принялись разбираться, в какое положение они попали и что ждет впереди. Ливень пропитал землю, прибил пыль, и казалось, будто земля тут жирная, налитая соком. В ясном свете блестели деревья и кусты, доносились звуки торопливой пробежки, что-то отчаянно царапалось, словно сама земля пробуждалась. Остановились они у небольшого озера, берега которого истоптали животные.

Поначалу Юсуф затесался среди носильщиков: сам не зная почему, он предпочитал держаться подальше от дяди Азиза. Но вскоре Мохаммед Абдалла отыскал его и отправил в конец каравана, а там купец приветствовал его дружеской улыбкой и шлепком по затылку. Вскоре мальчик понял, что здесь ему и надлежит быть, выполняя поручения дяди Азиза. После той первой остановки все заботы об удобстве купца легли на него. Он расстилал его циновку и приносил купцу воду, устраивался рядом с ним, ожидая, пока приготовят еду. Дядя Азиз будто не замечал буйного веселья своих спутников, он спокойно озирал окрестности, словно каждая деталь ландшафта требовала особого внимания.

Проследив за тем, как обустраивается лагерь, мньяпара присоединился к дяде Азизу, сел напротив него на циновке.

— Когда смотришь на эти места, — дядя Азиз нехотя оторвал взгляд от окрестностей, — душа устремляется ввысь. Здесь так светло, так чисто. Кажется, будто здешним обитателям неведомы ни старость, ни болезни, будто дни их полны радости и заняты поиском мудрости.

Мохаммед Абдалла захихикал.

— Коли есть на земле рай, он прямо здесь, прямо здесь, — пропел он, кривляясь, и вызвал у дяди Азиза улыбку.

Вскоре они заговорили по-арабски, жестами обозначая направление, споря о преимуществах того или иного маршрута. Юсуф пустился бродить по лагерю, мимо аккуратных стопок товара, мужчин, собиравшихся группами вокруг небольших костров и своего имущества. За немногие часы, что они провели здесь, лагерь приобрел сходство с маленькой деревней. Кое-кто звал Юсуфа выпить чаю или делал менее пристойные предложения. Больше всего народу толпилось вокруг Симбы Мвене, который развалился, опираясь на мешки, а слушатели наклонялись ближе послушать его рассказы о немцах. Симба с восторгом повествовал о строгости и неумолимости немцев. Малейшее нарушение карается, сколько бедолага ни молил бы о милости и ни клялся исправиться, говорил он.

— У нас, если виновный выкажет раскаяние, нам уже трудно его наказать, особенно когда приговор суров. Люди приходят и просят за осужденного, у всех есть близкие, кто будет оплакивать казненного. А у немцев все наоборот. Чем суровее наказание, тем судьи решительнее и непоколебимее. Как только приговор произнесен, можешь молить, пока у тебя язык не распухнет, а немец будет стоять перед тобой, глаза у него сухие, ни малейшего смущения на лице. А потом ему надоест тебя слушать, и ты поймешь, что выхода нет — только принять наказание. Вот как они проделывают все то, на что, как мы видели, они способны: не позволяют сбить себя с толку.

Сгущались сумерки, воздух наполнился ревом и воплями животных, которые пришли к воде поесть и напиться. Юсуф никак не мог заснуть, его мучил страх, лежать было неудобно. Поразительно — как это они расположились на продуваемом склоне горы, ночью, а вокруг рыщут голодные звери, рычат на расстоянии одного прыжка. И тем не менее, похоже, уснули все, кроме стражей, забаррикадировавшихся позади мешков с товарами. А может быть, никто и не спит, думал Юсуф, может, лежат молча и терзаются тревогой.

5

С каждым днем пейзаж вокруг менялся: они постепенно спускались с горной вершины, земля становилась более сухой, поселения встречались реже. Через несколько дней они вышли на плато, и каждый шаг каравана вздымал тучи песка и пыли. Редкий кустарник был чудовищно искривлен, исковеркан, словно его существование было пыткой. При виде той негостеприимной земли, по которой им предстояло пройти, стихли и песни носильщиков, угасло веселье. Они оживлялись, завидев вдали большие стада, злобно спорили о том, что это за животные. В первые дни внутренности Юсуфа словно превратились в жидкость, тело было измучено усталостью и лихорадкой, в лодыжки и руки впивались колючки, кожа горела от укусов насекомых. Он не понимал, как хоть что-то способно выжить в столь жестоких и свирепых местах. По ночам от рева хищников в его сны проникали кошмары, и поутру он толком не мог разобраться, спал ли ночью или так и лежал, скорчившись в страхе. Но и на этой равнине они натыкались на людей и на поселения. Люди казались такими же иссохшими, как кустарник, от тела оставалась лишь необходимая для жизни малость. Дядя Азиз распорядился дарить в каждом поселении, мимо которого они проходили, какую-нибудь мелочь, чтобы снискать благоволение жителей и получить от них полезные сведения.

Теперь Юсуф догадывался, почему дядю Азиза звали сеидом. При любых обстоятельствах он выглядел невозмутимым, пять раз в день в установленные часы читал молитву, с его лица почти никогда не сходило выражение снисходительной отстраненности. Самое большее — он хмурился при задержках или стоял, напряженно выпрямившись, нетерпеливо дожидаясь, пока исправят какую-нибудь поломку. Говорил он редко, в основном с Мохаммедом Абдаллой — с ним он подолгу беседовал каждый вечер по окончании дневного перехода. Но Юсуф чувствовал, что купец замечает все существенное, что случается в пути. Порой он видел, как тот посмеивается сам с собой, следя за ужимками носильщиков, а однажды после вечерней молитвы подозвал мальчика и положил руку ему на плечо.

— Ты вспоминаешь отца? — спросил он.

Юсуф онемел. Дядя Азиз чуть-чуть подождал, а потом неторопливо улыбнулся его молчанию.

Мньяпара взял Юсуфа под крыло. Он звал его всякий раз, когда видел нечто, что считал нужным показать Юсуфу, объяснял ему особенности и хитрости краев, по которым они шли. Носильщики предупреждали Юсуфа, что мньяпара оприходует его, не успеет караван так уж далеко отойти от города.

— Ты ему нравишься, кому бы не понравился такой смазливый мальчонка? Должно быть, к твоей матери наведался ангел.

— Ты уже нашел себе мужа, красавчик! — Симба Мвене закатился смехом, скроив на потеху компании гримасу разочарованного любовника. — А что же делать всем остальным? Ты слишком хорош для этого урода. Приходи сегодня ночью, сделай мне массаж, и я научу тебя любви.

Симба Мвене впервые заговорил с ним на такой лад, и Юсуф нахмурился в изумлении. Симба Мвене приобрел популярность среди носильщиков и охранников, вокруг него всегда собиралась небольшая группа приближенных, словно передвижной двор. Главным «придворным» был невысокий кругленький человечек по имени Ниундо. Он первым смеялся, первым произносил хвалу и преданно следовал по пятам за Симбой Мвене. Если Мохаммед Абдалла и Симба Мвене оказывались рядом, Ниундо становился не на виду у мньяпары и передразнивал его, стараясь рассмешить носильщиков и свирепо глядя на тех, кто не находил его ужимки забавными. Юсуф знал, что Мохаммед Абдалла следит за Симбой Мвене и не раз уже заговаривал о нем с дядей Азизом. Теперь Юсуфу приказывали сидеть рядом с купцом и его помощником на циновке, пока они вели свой вечерний разговор, а он норовил удрать и послушать рассказы носильщиков. Мохаммед Абдалла был недоволен тем, что Юсуф не понимает по-арабски, но он вкратце переводил ему наиболее интересные моменты из разговоров с дядей Азизом.

— Присмотритесь к этому болтуну! — сказал Мохаммед Абдалла однажды вечером, наблюдая за шумной группкой, рассевшейся вокруг Симбы Мвене. — Я воткну в него отличный большой шип, и уж он у меня попляшет, если вздумает чудить. Он убил человека, вот почему он отправился с нами в путь. Хочет заработать столько, чтобы заплатить всем пострадавшим, или погибнет, если такова будет воля Бога. По моему ручательству он получил шанс искупить вину. Иначе родня убитого отдала бы его немцам на казнь, а немцы бы его вздернули, им это раз плюнуть. Они такое любят. Доставь им убийцу, и у них загорятся глаза, они примутся мастерить виселицу. Он пришел ко мне со своей историей, и я согласился его взять. А теперь посмотрите на него хорошенько. У меня есть предчувствие насчет этого Симбы Мвене. В его глазах — жестокость, безумие. Он нарывается на неприятности. С виду может показаться, будто его точит голод или он рвется что-то делать, но я думаю, он жаждет боли. Ничего, дорога выбьет это из него. Несколько месяцев среди дикарей — лучший способ выяснить, в чем у человека слабость.

Мохаммед Абдалла наставлял Юсуфа и в том деле, в котором они все участвовали.

— За этим мы приходим на землю, — говорил Мохаммед Абдалла. — Торговать. Мы идем в самые засушливые пустыни и самые темные леса, мы готовы торговать с королями и дикарями, нам все равно, жизнь или смерть. Для нас это все равно. Ты увидишь по дороге такие места, где людей еще не призвала к жизни торговля, они ползают, как раздавленные насекомые. Нет людей умнее, чем торговцы, нет более благородного призвания. Оно дает нам жизнь.

Товар их состоит в основном из тканей и скобяных изделий, пояснял он. Каники, марекани[53], бахта, всякие виды ткани. Все лучше, чем вонючие козьи шкуры, в которые дикари облачаются, если предоставить их самим себе. Если они вообще во что-то одеваются, ибо Господь создал язычников не ведающими стыда, чтобы верные могли сразу их распознать и решить, как обходиться с ними. По эту сторону реки рынок заполнен тканями, но все еще есть спрос на скобяные изделия, особенно среди земледельцев. А их караван движется на другой берег озера, в страну Маньема, вглубь зеленой, покрытой тенью горной страны. Там-то все еще главный предмет обмена — ткани. Дикари не берут денег за свой товар. К чему им деньги? А еще они везли одежду, лезвия мотыг и ножи, табак и хорошо припрятанный запас пороха и пуль, предназначенный в подарок особенно упрямым князькам. «Порох и пули возьмут даже там, где больше ничего не захотят», — объяснял мньяпара.

Путь их лежал на юго-запад до озера, эта часть страны была хорошо известна торговцам, и на нее уже надвигалась тень европейской власти. Этих псов, как их называли, было пока немного в округе, и люди еще жили привычной жизнью, но все знали, что в любой день могут появиться европейцы.

— Поразительные они люди, эти европейцы, — заметил Мохаммед Абдалла, оглядываясь за подтверждением на дядю Азиза.

— Положимся на Бога, — успокоительно ответил купец, глаза его заблестели насмешливо, когда мньяпара внезапно разразился взволнованным монологом:

— Каких только историй о них не рассказывают! О сражениях на юге, об их острых саблях и дивных, прицельно стреляющих ружьях! Говорят, они едят железо и обладают властью над землей, но в это я не верю. Если они едят железо, выходит, могут съесть и нас, и всю землю? Их корабли плавают далеко за пределами известных морей, они бывают размером с небольшой город. Вы когда-нибудь видели их корабли, сеид? Я видел в Момбасе несколько лет назад. Кто обучил их таким вещам? В их домах, слыхал я, полы из мрамора, сияют и переливаются таким мягким блеском, что хочется подобрать край одежды, чтобы ненароком не намочить. Но выглядят они как ободранные змеи, и волосы у них золотистые, как у женщин или уродов. Впервые я увидел одного из них — он сидел на стуле под деревом посреди леса. Я прошептал имя Всевышнего, решив, что оказался в присутствии дьявола. А потом сообразил, что это похожее на призрак существо — один из знаменитых «укротителей народов».

— Он что-то сказал? — спросил Юсуф.

— То не были слова, знакомые человеческому слуху, — ответил Мохаммед Абдалла. — Наверное, он зарычал. Я видел, как из его рта выходили клубы дыма. Возможно, они джинны. Господь сотворил их из огня.

Юсуф догадался, что мньяпара посмеивается над ним, увидел, как изогнулись в улыбке губы дяди Азиза.

— Если джинны построили пирамиды, отчего бы им не строить корабли размером с города? — сказал купец.

— Но кто объяснит, зачем они явились сюда? — вопросил Мохаммед Абдалла. — Словно сама земля треснула и выбросила их вон. Может, когда они покончат с нами, земля вновь разверзнется и засосет их обратно в их страну по ту сторону мира.

— Ты стал болтать как старуха, Мохаммед Абдалла. — Купец вытянулся на циновке, готовясь уснуть. — Они пришли сюда за тем же, за чем ты и я.

6

Когда представлялась возможность, они разбивали лагерь поблизости от поселения и выменивали еду, чтобы не тратить свои запасы. Чем дальше они продвигались вглубь страны, тем дороже обходились и мука, и мясо. На восьмой день пути они остановились у небольшого леса. Впервые с момента отправления был отдан приказ строить ограду — из страха перед хищниками. Носильщики ворчали, спорили, как всякий раз, когда под конец дневного перехода появлялась дополнительная работа. Они утверждали, что в этом месте кишмя кишат змеи. Симба Мвене прорубил мачете дорожку средь переплетенных ветвей, и остальные, устыдившись, последовали за ним. Они обрезали кусты и тащили мертвые ветви, складывая баррикаду высотой чуть больше метра. Дальше на их пути, у переправы через реку, располагалась деревня Мката. До сеида дошли слухи о караване, разграбленном местными жителями на берегу, и он решил не рисковать. Утром он послал двух человек вперед с подарками для султана Мкаты. Он обратился к самому ничтожному среди старейшин деревни и говорил с ним почтительно. Подарок, состоявший из шести отрезов ткани и двух мотыг, вернулся с сообщением: султан Мкаты требует предоставить в его распоряжение весь товар каравана. Он сам отберет дары, подобающие его положению, тем более если эти дары — дань, взимаемая за позволение пройти по его земле. Дядя Азиз рассмеялся, услышав требования султана, и удвоил подарок. Караван тем временем остановился в полумиле от деревни, любопытствующие детишки таращились на путников, держась в отдалении. Вестники вернулись с ответом: султан Мкаты все еще не удовлетворен, он велел передать, что он человек бедный и не желает, чтобы его торопили с решениями, о которых он может пожалеть. Купец вновь удвоил дары.

— Скажите султану, что мы все бедны, — велел он, — но просим его помнить, что и обитатели небес по большей части бедны, а большинство насельников ада алчны.

Остаток дня прошел в таком обмене сообщениями, пока не удалось утолить и жадность, и гордость. К реке они подошли ранним вечером и, пока стояли на берегу, увидели, как на женщину, зашедшую в воду, напал крокодил. Местные жители и путешественники сбежались к тому месту, где шла борьба, пенилась вода, но спасти несчастную не сумели. Деревенские жители предались отчаянию, они громко рыдали на берегу реки и на отмелях, взмахивали яростно руками, указывая на дальний берег, куда уполз крокодил. Родичи погибшей бросались в воду, и соседям приходилось вытаскивать их силой — многие подозрительно всматривались в воду, опасаясь появления новых хищников.

Река была глубокой, но возле Мкаты мелела. Широкие топкие берега привлекали полчища животных и стаи птиц. В ночи от воды и из зарослей доносился шум, носильщики забавы ради пугали друг друга, испуская вопли, будто подверглись нападению. Султан Мкаты распорядился зарезать двух коз и пригласил на ужин купца и его спутников. За трапезой хозяин был мрачен и даже не пытался проявить гостеприимство, хватал облюбованные куски, не заботясь о том, едят ли гости. Это был тощий человек с короткими седыми волосами, глаза с набухшими венами отблескивали красным в свете костра. На суахили он говорил с трудом, неразборчиво, и все же Юсуф понимал довольно много, когда вслушивался.

— Вы принесли сюда злосчастье, — говорил старик. — Та женщина, которую ныне забрал зверь, была защищена от воды и крокодилов. Не бывало прежде такого, чтобы кто-то, как она, был похищен, за все годы моей жизни такого не бывало. И я не слыхивал о таком во времена прежде нас.

И так он бесконечно рассуждал о той женщине, тараща глаза на путников в колеблющемся свете костра. Другие туземцы с ними вовсе не заговаривали, хотя на окраинах огненного круга слышалось их бормотание. Юсуф видел, как дядя Азиз почтительно подавался вперед всякий раз, когда султан возобновлял речь, и время от времени кивал, сочувствуя или соглашаясь.

— Многие люди приходили сюда, чтобы перейти на тот берег, — талдычил свое князек, — но лишь вы принесли нам проклятие. Если вы не заберете его с собой, наша жизнь потеряет покой и смысл.

— Положитесь на Бога, — мягко возразил купец.

— Завтра мы посмотрим, что можно сделать, дабы восстановить разрушенное вами, — сказал султан и с тем отпустил их.

— Грязный дикарь! — взорвался Мохаммед Абдалла. По бокам от их группы шествовали двое носильщиков с факелами, все держались настороже. — Будьте настороже, не то еще до конца ночи останетесь без стручков. Наш любезный хозяин собрался принести жертву здешним мерзким духам, небось, хочет в ночи швырнуть крокодилам пригоршню ваших мужских отростков. Да упасет нас Бог!

— А может, это не хуже любого другого средства? — сказал чуть позже Юсуфу дядя Азиз, с улыбкой отметив, как мальчик заинтересовался подобным кощунством.

Ночью Юсуфу вновь снился огромный пес из его кошмаров. Он говорил внятно, раскрывая длинную пасть в широкой ухмылке и выставляя напоказ желтые зубы. А потом оседлал беззащитный живот мальчика в поисках его глубочайших тайн.

На рассвете лагерь взорвался рыком, отчаянными воплями — оказалось, на одного из носильщиков во сне напали гиены и отъели ему лицо. Из ободранного обрубка хлестала кровь и густая слизь. Раненый бился на земле, разум его помутился от невообразимой боли. Местные жители сбегались отовсюду, среди них и дети, яростно протискивавшиеся сквозь толпу, чтобы увидеть все вблизи. Пришел и султан, посмотрел, отошел в сторону и, постояв там несколько минут, вернулся и объявил, что вполне удовлетворен: скверна уничтожена, и все исправлено. Хищники были насланы затем, чтобы устранить зло, занесенное в деревню караваном, и теперь караван может снова тронуться в путь. Только пусть не пытаются пройти здесь на обратном пути. Поглядывая на Юсуфа, султан сказал, что подумывал, не следует ли забрать себе этого юношу. Подходящее возмещение за женщину, которую отняла у них река, ибо ее очень любили.

Двое мужчин остались сидеть с изувеченным носильщиком, плача, удерживали его на месте, а всех остальных туземцы перевели через реку. Наступил момент перенести на тот берег и раненого, но этому противился деревенский султан. Купец предлагал ему всевозможные дары, но султан не шел на уступки. Тот, кого обглодала гиена, принадлежит им. Сама здешняя земля выдала им его.

Раненый умер внезапно в тот же день, среди неудержимых стонов, его рана покрылась пеной, вытекавшей из мозга. Его сразу похоронили чуть в стороне от деревни. Там хоронили и собственных нежеланных или опасных мертвецов, пояснил султан, тех, чьи духи нельзя допускать в свою жизнь. Последние путники переходили на другой берег в сумерках, султан и вся деревня собрались под деревьями у реки, шумно торопя их прочь. Уже светились глаза крокодилов и бегемотов, спокойно отдыхавших в воде, и с того берега, погрузившегося в глубокую тень, доносились пронзительные птичьи голоса.

Ночью расставили двойную стражу, чтобы отогнать страх, и жгли большие костры. Купец долгое время провел на циновке, безмолвно читая молитвы за погибшего спутника. Вынув из своего ларца маленький Коран, он читал по усопшему Йа Син при свете подвешенного на сук фонаря. Мньяпара и Симба Мвене обходили своих людей, резко заговаривали с ними, стараясь положить конец панике. Юсуф сразу же заснул, но во сне его настигла тревога. Дважды он просыпался со вскриком, оглядывался в темноте, не заметил ли кто его испуг. С первым лучом света колонна построилась вновь, мньяпара орал, призывая смотреть в оба.

— Тебя ночью змея укусила? — негромко спросил он Юсуфа. — Или это были грязные сны? Будь настороже, юноша. Ты уже не дитя.

Когда Юсуф помогал дяде Азизу со сборами, тот остановил его, тихо кашлянув.

— Этой ночью ты снова плохо спал, — сказал он. — Тебя встревожили слова султана?

Юсуф онемел от изумления. Снова! Снова плохо спал! Его словно уличили в изъяне, который невозможно исправить. Неужто всем известно о псах и хищниках и лишенной очертаний бездне, которая является в ночи, чтобы разлучить его с самим собой? Наверное, он часто кричит по ночам и мужчины смеются над ним.

— Положись на Бога, — сказал купец. — Он наделил тебя даром.

По ту сторону реки простиралась плодородная и более густонаселенная земля. Поначалу при виде зелени путники ободрились. Кусты гнулись и дрожали под весом птиц, чья пронзительная неутомимая песнь пилила сравнительно прохладные часы дня. Древние деревья уходили ввысь, сквозь их листву на поросль у корней сочился смягченный свет. Но среди налитых соком растений скрывались ядовитые сорняки, их оплетал ядовитый плющ, и в заманчивой тени обитало множество змей. Насекомые жалили их днем и ночью. Шипы раздирали и одежду, и плоть, путников преследовали странные болезни. И почти каждый день приходилось платить все возрастающую дань султанам, чтобы пройти через их владения. Купец по возможности не вмешивался в переговоры, замыкаясь в неприступном молчании, пока Мохаммед Абдалла и Симба Мвене торговались о цене прохода.

Порой казалось, будто султанам доставляет такое удовольствие доводить мньяпару и его помощника до бешенства, что они умышленно медлят назвать свою цену. И похоже, все эти люди норовят показать пришлецам, что им тут не рады, думал Юсуф.

Город Таяри, первая цель их пути, находился всего в нескольких дневных переходах, тамошние жители прекрасно понимали, как сильно они могут навредить всему предприятию, если вздумают устроить какую-то пакость, так что они рассчитывали на щедрую плату за благожелательность. Еды было вдоволь, но продавалась она задорого. Купец через день покупал кур и фрукты, потому что иначе носильщики принялись бы красть у деревенских жителей и это привело бы к ссоре, а то и к вооруженной схватке.

Воинственные племена вторгались в эту местность, перевалив через гору, стремясь окрасить кровью свои копья и сими[54], угнать скот и женщин. На седьмой день пути от реки караван добрался до деревни, которая подверглась такому нападению двумя днями ранее. Что-то неладное путники почувствовали и увидели еще до того, как вошли в деревню: посреди дня в воздухе клубился дым, черные птицы носились по небу. Когда же они вошли в разоренную деревню, то застали там лишь горстку израненных и изувеченных людей, укрывшихся в тени деревьев. Крыши всех хижин сгорели. Выжившие оплакивали родных, по большей части тех увели налетчики. Кое-кому из юношей удалось убежать во время нападения и увести с собой нескольких детей. Сумеют ли они вернуться — кто знает? Юсуф не смог смотреть на невыразимый ужас ран, уже набухавших от развивавшегося в них недуга. Он бы предпочел, чтобы от таких мучений жизнь оборвалась. Никогда он не видел ничего подобного и вообразить не мог. Тела валялись повсюду: в выгоревших хижинах, в кустарнике, под деревьями.