Анхен и Мари. Прима-балерина

– Умеешь делать комплименты, умей и бабушек любить! – пела она, поднимаясь по широкой, основательной лестнице с коваными перилами на свой этаж.

Дверь открыла недовольная Акулина. Впрочем, она всегда была в дурном настроении. Анхен не особо обращала на это внимание. Однако звуки, доносившиеся из гостиной, её обескуражили. Мари музицировала. И это был пасторальный Бетховен.

– Ты не устаешь меня удивлять, Мари, – вместо приветствия сказала Анхен. – Бетховен? Ты не уважала его никогда. Не отдавала дань его таланту. Здравствуй, моя хорошая!

Это было уже обращено не к сестре, а к любимице – черноухой крольчихе Джоконде, прискакавшей из-под стола, где она пряталась от заунывной мелодии.

– Совсем тебя она не любит. Обижает девочку мою, мучает её в особо жестокой форме – играет на фортепьяно тоскливые этюды. Ну, ничего! Мы будем прогонять сейчас печаль и грусть, и всё такое!

Барышня схватила крольчиху на руки и закружилась с ней по комнате.

– А что мне играть? Не господина же Чайковского, – бесцветно ответила Мари.

Впрочем, она прервала музицирование и обернулась к сестре.

– А почему нет? – удивилась Анхен.

– Нет, – замотала головой Мари. – Теперь Пётр Ильич у меня будет ассоциироваться с кровью на балетной пачке. Только начинаю вспоминать вчерашний вечер, и сразу дурнота подступает к горлу. И ещё эта музыка на фоне убийства. Нет, нет, господин Чайковский у меня теперь запятнан кровью.

– Вот видишь, милая Джоконда, как можно в опалу попасть, – пропела Анхен на манер оперы, обращаясь к крольчихе.

Дурашливое пение прервал дверной звонок.

– Кто это так поздно? – испуганно спросила Мари.

Хорошие вести ночью не приходят в гости.

– Принесла кого-то нелёгкая, – проворчала Акулина, шаркая домашними туфлями по вытертому паркету в сторону прихожей. – И ходють, и ходють. Житья нет никакого. Спать пора, а они всё ходють.

Старая нянька открыла входную дверь и спустя пару минут привела в гостиную светловолосую барышню с покрасневшими, большими, как чайные блюдца, глазами.

– Это к вам, барышни. Вот, – сказала Акулина.

А к кому же ещё могли прийти гости? Ну не к ней же. Право слово, смешно. Ох, уж эта Акулина.

– Ариадночка! Милая! Какими судьбами? – первая опомнилась Мари и бросилась к гостье на шею.

– Сто лет тебя не видели, и вот такая встреча, – удивилась Анхен и добавила, взглянув на массивные напольные часы. – В такое время.

Ариадна когда-то училась вместе с сёстрами-близнецами в Смольном институте благородных девиц, а потом, как это часто водится, их пути разошлись, и они потеряли друг друга из вида.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала Ариадна и зарыдала на плече у Мари. – По-мо-ги-те!

Анхен не растерялась, оторвала рыдающую от Мари и усадила её на стул у прямоугольного стола, освещённого голубой керосиновой лампой.

– Акулина, чаю! Немедля! – крикнула Анхен онемевшей от увиденной сцены служанке.

– Чаю? – переспросила Акулина.

– Человеку плохо. Не видишь что ли ты? – укорила её Анхен.

Она налила воды из графина в стакан и насильно принялась поить бывшую однокурсницу. Та пила, захлебываясь водой и слезами.

– Теперь рассказывай. В час столь поздний какое горе к нам привело тебя? – потребовала Анхен, как только Ариадна успокоилась и задышала ровно.

– Мой муж, – начала она, всхлипывая. – Он арестован.

– Как?! За что?! – спросила Мари.

– Ты замужем? – удивилась Анхен.

Ах, впрочем, что за глупые вопросы. Все их однокурсницы повыскакивали замуж давным-давно, только они с сестрой всё маялись в девичестве.

– Он очень хороший человек. Он не виноват, – обеим ответила Ариадна.

Слёзы у неё вмиг высохли, и она смотрела на сестёр огромными глазами-блюдцами так, будто именно от них зависела судьба её и неизвестного им мужчины, арестованного совершенно случайно.

– Ну, почему ты к нам пришла? Тебе не в силах мы помочь, – заявила Анхен, не выслушав.

– Ты ведь в полиции служишь, Анхен. Я знаю. Мне сказали, – ответила Ариадна, будто бы обвиняя её в чём-то.

– Я художником там служу. Подозреваемых портреты я рисую, – пояснила Анхен.

– Но в полиции же? – не унималась Ариадна.

– А за что его арестовали? – спросила Мари.

– Обвиняют в убийстве балерины. Но сие неправда!

– Твой муж Мариус Потапов? – догадалась Анхен.

– Раз обвиняют, стало быть, рыльце-то в пушку, – бросила старая нянька мимоходом.

Акулина принесла дымящийся самовар и поставила его на буфет. Барышни замолчали и обернулись к ней.

– Чаво? – спросила Акулина, нахмурившись. – Правда глаза колит?

– Иди спать, нянюшка. Мы сами тут, – сгладила неловкость Мари.

Она подошла к буфету и налила кипятка в заварочный чайник тонкого китайского фарфора. Остатки былой роскошной жизни. Акулина развернулась и ушла, переваливаясь с ноги на ногу.

– Ариадночка, неужели у тебя не осталось связей? Помнится мне, твоя семья имела вес в обществе? А муж, он из балетных, да? – деликатно спросила Мари подругу, расставляя чашки, блюдца и чайные ложечки на три персоны.

– Семья. Скажешь тоже. Все были против моего счастья. Все отвернулись от меня. Какая тут помощь? – упрекнула подругу Ариадна.

– Ах, да. Артист – дворянской дочке не чета. Знакомая песня, – поддакнула Анхен.

Мари, уже открывшая дверцу буфета, потянулась к вазочке с печеньем, да так и не взяла её. Повернулась к Анхен.

– Ты так говоришь, как будто сама пострадала от подобной несправедливости. Что-то я не видела ни одного балетного подле тебя. Да и не противился никто твоим кавалерам никогда. Сама от всех отмахиваешься, – резанула правду-матку вместо Акулины смиренная её сестра.

– А что мне посочувствовать ей невозможно что ли? – защищалась до последнего Анхен.

– Не ссорьтесь, девочки, – примирительно сказала Ариадна. – Сие всё правда. Мариус хоть и талантлив до безумия, но не из нашего круга. Тем более из-за меня он оставил детей и первую супругу, с которой пятнадцать лет прожил. Нас не принимают в свете.

– Бедная девочка, – сказала Мари, подошла и обняла ночную гостью.

Ариадна обняла в ответ и благодарно уткнулась ей в живот.

– Ну, ничего. Не волнуйся. Анхен обязательно тебе поможет, – сказала Мари, приглаживая светлые, слегка растрепавшиеся волосы Ариадны, и даже не взглянула на сестру вопросительно.

Поможет, и всё тут.

– Как?! – и возмущённо, и растерянно спросила Анхен.

– Как-нибудь, – решительно ответила Мари.

Когда Ариадна уехала, Анхен накинулась на сестру.

– Зачем ты ей пообещала помощь? Как я ей помогу? Вот как?!

– Сядь, послушай меня, что я вспомнила. Мне рассказывали девочки из нашего курса. Ариадна родила мужу троих детей, но поговаривают, что горбатого могила исправит. Этот донжуан изменяет и молодой жене тоже. Только Ариадна до сих пор влюблена в него как кошка. Она ничего не видит и видеть не хочет.

Мари замолчала и в задумчивости доела всё печенье из вазочки.

– Но она одинока, и некому ей помочь. Она такая же, как мы. Понимаешь? – спросила Мари.

– Ладно, попробую я, – нехотя согласилась Анхен, прокручивая в мыслях все эти любовные сценки из воспоминаний Мариуса Потапова.

И ей стало жаль Ариадну. Как она вообще живёт с таким-то муженьком? Анхен задумалась.

– Тем более, что Ариадночка, скорее всего, права. Ведь наш великий бабник Мариус убийцей быть не может.

– С чего ты так решила? – спросила Мари.

– Ну, посуди сама. Госпожа Пичугина чаевничала у Мариуса в кабинете. Но чай был вряд ли им отравлен. Иначе он себя бы так не вёл, – сказала Анхен, не вдаваясь в подробности, что она видела в его воспоминании встречу с примой.

Она предпочитала не рассказывать людям о своих способностях. Даже сестре. Меньше знает, крепче спит. Так маменька учила, сама обладавшая сим даром. А уж маменьку наставляла её бабушка, тоже не из простых смертных. В общем, в их семье испокон веков велась такая преемственная связь, похожая на конную эстафету – от одной девочке к другой.

– Скорее всего, яд нашли мы у Черникиной в гримёрке. Это нам подтвердит потом наш доктор Цинкевич. Другой вопрос: как она смогла сию отраву подсыпать приме? Нет, нет, даже и не спорь. Убийца кто-то третий.

Мари и не собиралась спорить. Она вздохнула, глядя на пустую посуду. Все сладости она уже доела.

Лавина вопросов нарастает

– Да чтоб тебя черти из котла не выпускали! Козья морда! Да я твои кишки на саблю намотаю, брехун проклятый.

– Я… всё сделаю, Ваше превосходительство… всё…

– Всё, всё. Аспид, курица ты безмозглая, где доказательства? Где улики, я тебя спрашиваю?

– Будут улики. Всё будет. Не подведу… Верой и правдой… так сказать…

Анхен поднималась по лестнице Управления полицией и впервые услышала, как господин Орловский распекает подчинённого. Так страшно ей никогда не было. Что же тогда творится с господином Громыкиным? Она хотела прошмыгнуть в кабинет до его прихода, но столкнулась с ним в коридоре. Фёдор Осипович вышел из приёмной начальника, затворил за собой дверь и подпёр её спиной.

– Вот такие дела, барышня, – выдохнул он, тяжело дыша.

– Доброе утро, сударь, – сказала она, не подумав, а доброе ли оно для него.

Господин Громыкин ничего не ответил, расстегнул пуговицы серого в жёлтую клетку пиджака, отдышался и пошёл в кабинет.

– Значит так, господа сыщики. Нам нужны доказательства вины господина Потапова. Нужны, да-с.

Дознаватель ходил между столами подчинённых, энергично вышагивая. По-офицерски. По-молодецки.

– Думаем, думаем! – подбодрил он всех и сразу.

– Считаю я, что балетмейстер невиновен. Нам надобно искать других. И побыстрее, – сказала Анхен со своего места.

– С чего Вы так решили, Анна Николаевна? – насмешливо спросил её начальник.

– Ежели балетмейстер отравил госпожу Пичугину, то доктор Цинкевич найдёт что-нибудь на изъятой посуде. Будьте покойны, – по обыкновению поддержал её господин Самолётов, выходя в проход к дознавателю.

– А ежели нет? – спросил его господин Громыкин.

– Тогда нужно разрабатывать версию, что госпожа Черникина – злодейка каких мало, – ответил делопроизводитель, приглаживая и без того идеальную причёску.

– Ну, хорошо. Предположим, что вы, молодые люди, правы. Что дальше? – спросил дознаватель.

– Как что? Нужно обыскать её квартиру для начала! – ответил господин Самолётов.

Балерина Элеонора Черникина проживала с матерью. Даже будучи и в центре города, и недалеко от театра, дом, где квартировала убитая оказался чрезвычайно скромен. Анхен не решилась прикасаться к старым потрескавшимся перилам на лестнице, когда они поднимались на этаж. Пусть даже и в перчатке. Она то и дело уворачивалась от осыпающейся штукатурки, если дознаватель слишком тяжело ставил ногу на скрипучие ступени.

Дверь в квартиру пережила немало в своей долгой жизни. Исцарапанная, грязная, с отколотым деревянным декором, она не желала открываться, не смотря на то, что господин Самолётов неоднократно крутил дверной звонок.

– Милости просим. Открыто, – сказал господин Громыкин, оттеснив делопроизводителя, и просто толкнул дверь.

Она оказалась не заперта.

– Батюшки святы! Это как же…, – растерялся дознаватель, первым вошедший в квартиру.

В коридоре лежала дама без чувств и как будто даже без признаков жизни. По крайней мере, лицо её было в крови. Перепачканные кровью же седые волосы разметались по щербатому, давно некрашеному деревянному полу. Морщинистые руки, связанные верёвкой, она держала на животе.

– Позвольте, – прошептал господин Самолётов и отодвинул начальника в сторону.

Делопроизводитель жестом приказал Анхен оставаться снаружи, а сам встал в стойку, как собака на охоте, вытащил пистолет и обыскал всю квартиру, держа нос по ветру – видимо, хотел почувствовать запах врага первым. Однако, кроме окровавленной связанной дамы, никого больше не было.