Анхен и Мари. Прима-балерина

– Хорошо. Я признаюсь. С примой… тоже… вступал… так сказать…, – никак не мог закончить фразу балетмейстер.

– Блудил, – подсказал ему дознаватель.

– Да, – обречённо согласился Мариус.

Балетмейстер поднял голову.

– С ней я не хотел. Право слово! Но она же чистая бестия. Ненасытная была как медведь после зимней спячки. Проходу не давала. Ей Богу, не вру! – выпалил он.

Мариус помолчал и продолжил спокойнее.

– Хорошо. Я спал с ней, да, но зачем мне её убивать? Скажите, зачем?

– Как это зачем? – удивился его вопросу дознаватель и всё объяснил легко и просто. – Со старой любовницей ты, мил-человек, поругался – она не хотела уходить подобру-поздорову, и тогда ты решил её отравить, чтобы на её место поставить молодую и послушную.

Городовые, продолжавшие обыск, оглянулись на хозяина кабинета с осуждением. Один даже укоризненно покачал головой.

– Но я же ссорился с ней как с балериной, а не из-за амурных дел. Просто хотел, чтобы выполняла распоряжения главного балетмейстера. Вот и подселил к ней Элечку Черникину.

– Доктор Цинкевич забирайте чашку, бокал и вон ту сахарницу в буфете тоже возьмите. Не побрезгуйте моим советом. Возьмите, да, – сказал господин Громыкин. – И проверьте сахар. Мало ли что.

Мариус опередил господина Цинкевича, подлетел к буфету, открыл сахарницу, схватил ложечку и демонстративно начал поглощать сахар.

– Я – не отравитель. Вот! Смотрите, – прокричал балетмейстер, надсадно хрустя сахаром на зубах.

– Вы задержаны, господин Потапов. Ребята, городовые, забирайте его в участок. Задержаны, да, – как маленькому ещё раз повторил дознаватель.

* * *

Фёдор Осипович Громыкин жил с семьёй в добротном двухэтажном доме с небольшой мансардой в респектабельном районе Санкт-Петербурга. Впрочем, особой его заслуги тут не было. Дом этот он, сирота горемычная, получил в приданое за супругу свою, прямо сказать, красотой обделённую. Да что ему красота-то? С лица воду не пить. Тесть, полковник в отставке, пристроил дочь в надёжные руки, да вскорости и упокоился с миром.

Когда-то дом наполняли звонкие женские голоса – шутка ли пять девиц и матушка под одной крышей уживались. Теперь же почти не бывало склок и скандалов, ибо старшие дочери благополучно вышли замуж, разъехались кто куда и навещали родителей лишь по большим праздникам. Вот тогда опять становилось шумно.

– Фёдор Осипович, ты часом не ошалел? – вместо приветствия спросила Александра Николаевна густым басом, едва дознаватель вошёл в гостиную. – Почто так поздно домой возвращаешься?

Супруга, грузная и грозная, стояла, уперев руки в бока, и демонстративно смотрела на часы с маятником, стоящие в углу.

– Прости великодушно, матушка, дела задержали, – виновато, как нашкодивший мальчишка, сказал Фёдор Осипович, подошёл к супруге и облобызал её трижды. – Прости.

Щёточка усов Александры Николаевны щекотала его губы.

– Девочки спать не ложились, всё спрашивают, где батюшка, где он, а он и носа не кажет, – продолжала супруга, но голос чуть потеплел.

– Вот он я, – сказал Фёдор Осипович и хлопнул себя по груди.

– Папа! – забежала в гостиную Дуняша и кинулась к отцу на шею. – Папа приехал!

– Явился – не запылился, – проворчала вошедшая Настя, встала подле матери и посмотрела на отца исподлобья.

На содержании господина Громыкина оставались ещё две дочки – младшая Евдокия, одиннадцати лет отроду, и средняя Анастасия, двадцати лет отроду. Как матушка и батюшка ни старались, но выдать замуж третью по старшинству дочь не получалось. Мало того, что девица не блистала красотой, так ещё и нрава была дурного – в мать уродилась, не иначе.

– Голодный, поди? – спросила Александра Николаевна одновременно участливо и строго.

Как будто в том, что он голоден, тоже была его вина перед ней. Дознаватель молча кивнул.

– Настя, распорядись на кухне, чтобы ужин Фёдору Осиповичу подали, – попросила мать.

Господин Громыкин уселся за массивный ореховый стол. Дуняша пристроилась рядом, положив на отца голову.

– Что за дела тебя задержали, друг мой? – всё также строго спросила Александра Николаевна.

– С самого утра нет мне никакого житья от начальника, будь он неладен! – в сердцах сказал Фёдор Осипович и расстегнул ворот рубашки. – С самого утра!

– Да что же ему неймётся?! – пробасила Александра Николаевна.

– Поедом меня ел сегодня, ей Богу, поедом! "Кто виноват? Где подозреваемый? В императорском театре двойное убийство, а Вы замять хотите?!"

– Ирод!

– Грозился расправой, если не оформлю всё честь по чести, – продолжал дознаватель. – Расправой, да-с.

Господин Громыкин искоса поглядывал на супругу, пытаясь определить, насколько она прониклась его горестями.

– Сам государь-император интересовался. Ждёт от меня дела раскрытого. Во как! – значительно произнёс он и снова застегнул ворот.

– Ну, так найди им супостата, Фёдор Осипович, родной мой. Найди! – потребовала Александра Николаевна. – А как найдёшь, так сразу и чин генеральский получишь.

Дознаватель поперхнулся, закашлялся и покраснел.

– Бог с тобой! Какой из меня генерал? Я ведь не дворянин, – произнёс он, сглотнув.

– Папа, из тебя бы получился самый лучший генерал на свете, – сказала Дуняша. – Честно, честно!

Господин Громыкин улыбнулся, погладил младшую дочь по голову и вздохнул. Одна радость на свете – Дуняша.

– Фёдор Осипович, не боги горшки обжигают. Служи, выслуживайся, кланяйся кому следует, и будет тебе генеральский чин. А там глядишь, и почёт, и уважение, и жалование достойное. Вот тогда мы Настю замуж и выдадим. С хорошим приданым и её возьмут в жёны. Служи! – потребовала супруга.

– Да что мне остаётся, душа моя? Служу, – ответил Фёдор Осипович. – Нашли мы супостата, нашли. Это главный балетмейстер убил прима-балерину, отравил то бишь.

– Да неужто?! – пробасила Александра Николаевна.

– Он самый, даже не спорь. Сама посуди – две любовницы, жена, дети малые. Как тут с ума не сойти, да и убивать начать?! Он это, ей Богу, он!

* * *

После службы господин Самолётов вызвался проводить Анхен. Она не возражала. Они решились прогуляться. Анхен любила это время года в родном городе. Петербург весной был особенно хорош. Природа просыпалась от зимней спячки. Речки и каналы вскрылись – тут и там плавала ледяная крошка и крупные осколки льда. Воробьи радостно прыгали по гранитным набережным, освобождённым от снега. Анхен улыбнулась этой милой картине и прищурилась заходящему за купол собора солнцу.

Господин Самолётов стоял рядом с Анхен и тоже смотрел на заходящее солнце.

"Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть.

Целый день спят ночные цветы,

Но лишь солнце за рощу зайдёт,

Раскрываются тихо листы,

И я слышу, как сердце цветёт.

И в больную, усталую грудь

Веет влагой ночной… я дрожу,

Я тебя не встревожу ничуть,

Я тебе ничего не скажу".

Анхен посмотрела на молодого человека. Щёки Ивана Филаретовича покрылись румянцем. Каштановые волосы слегка растрепались.

– Кто написал сей дивный стих? – спросила барышня.

– Афанасий Фет. Но я могу подписаться под каждым его словом. Ах, впрочем, нет. Скажу. Всё скажу. Я Вас люблю, – промолвил господин Самолётов с жаром.

Грустные библейские глаза его озарились надеждой.

– Анна Николаевна, Вы выйдете за меня замуж?

– Иван Филаретович, Вы опять? Ведь договаривались мы уже об этом. Просто коллеги. Просто друзья. А Вы замуж? Когда Вы уже угомонитесь?

– Отчего Вы не хотите стать моей женой? Не понимаю, – спросил господин Самолётов и обиженно сложил пухлые губы трубочкой.

– Да всё оттого же. Забыли? Клеймо позорное на нас с сестрой лежит. Неужели сие не останавливает Вас? – спросила Анхен.

– Нисколько. Это Вас тормозит почему-то.

– И что скажут Ваши родные, когда узнают, что мой папенька помогал убивать царя? – спросила Анхен.

– Господи, Анна Николаевна, и сестра, и мама о Вас уже наслышаны. Что им за дело до позора Вашего папеньки?

– А мне есть дело, – упрямо сказала барышня и подняла вверх подбородок.

– Пожалуй, я помогу Вам, Анна Николаевна. Помогу. Вот увидите, – сказал господин Самолётов, решительно взял Анхен за руку и повёл дальше вдоль набережной.

– Это как же Вы мне поможете, интересуюсь? – не выдержала Анхен.

– Да очень просто. Я сниму с Вас груз ответственности за деяния Вашего отца. Вытру воображаемое позорное пятно напрочь! Подчистую! С корнем выдеру, если понадобится.

– Вы для начала со своей семьи позор снимите, а потом уж принимайтесь за мою, – сказала Анхен и выдернула руку.

Она ушла вперёд. Господин Самолётов остался стоять на месте – бледный, как мертвец.

– Если Вы про то, что отец мой разорился и пустил себе пулю в лоб, то я не переживаю и считаю этот эпизод из его книги жизни, – сказал господин Самолётов, догоняя строптивую барышню. – Меня он ни в коей мере не характеризует. За двадцать шесть лет честь свою я не испачкал. Нет человека на всём белом свете, что мне указать может на стыдный поступок. Нет такого.

Господин Самолётов остановился и остановил Анхен, придержав её за локоток.

– Вы верите мне?

– Да разве можно в этом бренном мире верить? Каин Авеля убил, а Вы говорите, – сказала Анхен, рассмеявшись, и пара двинулась дальше.

– Добрый вечер, молодые люди, – сказала госпожа Вислоушкина, как только они остановились у арки трёхэтажного дома на Гороховой улице. Как будто специально поджидала их.

Домовладелица в чепце и шубке-ротонде на соболином меху прогуливала белого пуделька. Тот заливисто приветствовал знакомую ему Анхен и малознакомого мужчину – он был рад всем.

– Серафима Савельевна, Вы прекрасно выглядите сегодня. Впрочем, как всегда, – сказал господин Самолётов и поцеловал старушке руку.

Дама зарделась.

– Ой, не шутите так, юноша. А то ведь я могу принять шутку за правду, – заулыбалась госпожа Вислоушкина.

– Побойтесь Бога! Какие шутки? – деланно удивился он.

– Смотрите, Анна Николаевна, будете привередничать, уведу я у Вас кавалера, – захихикала домовладелица, будто сухие сучья в лесу затрещали под ногами.

– Иван Филаретович, а Вы не теряйтесь. Невеста-то у нас с приданным. Один дом чего стоит. До свидания! Всего хорошего!

Анхен развернулась и ушла, оставив делопроизводителя наедине с госпожой Вислоушкиной. Пусть отдувается!