Анхен и Мари. Прима-балерина

Тем временем господин Громыкин с трудом – мешал живот, но всё же присел на корточки и потрогал шею пострадавшей. Пульс, хоть и слабый, угадывался.

– Жива, – выдохнул он с облегчением.

Ещё один труп в этом громком деле оказался бы весьма некстати. Дама застонала и приоткрыла глаза. Он ослабил узел и сбросил верёвку с её рук.

– Мадам, Вы нас пугаете. Что с Вами стряслось? Что? – спросил господин Громыкин, склонившись над ней и сочувственно округляя карие глаза-пуговки.

– Кто Вы? Это Вы меня пугаете, – ответила она, нахмурившись.

Дама привстала, оглядываясь.

– А где эти? – спросила пострадавшая строго.

– Кто эти? – спросил её дознаватель, тоже оглядываясь.

В квартире всё стояло вверх дном – валялись стулья, платья, шарфы, книги, бумаги, газеты, бидон, чугунный утюг. Зеркало в прихожей сняли с крючка, да так и оставили лежать на полу.

Дама не ответила, встала, но не устояла и пошатнулась. Господин Громыкин и господин Самолётов подхватили её с двух сторон и провели в комнату, служащую, по всей видимости, гостиной.

Анхен пристроилась на диване с весьма потрепанной кожаной обивкой и вытащила блокнот. Такую сцену надобно зарисовать.

– Кто это с Вами сотворил сие? Кто? – спросил рыжебородый дознаватель, усаживая даму на стул у окна.

Там и воздуха поболе, и света.

– Я не знаю. Лиходеи-разбойники, должно быть, – сказала она и тяжко вздохнула. – Беда не приходит одна. Сначала Элечку убили, теперь вот налёт.

– Вы должно быть мать Элеоноры Черникиной, – сказал-спросил господин Громыкин. – А мы из полиции. Сыскная часть. Да. Из полиции.

– Ну, слава Богу. По крайней мере, пытать не будете. Ведь Вы же не станете меня терзать? – испуганно спросила госпожа Черникина-старшая.

– Кто Вас терзал, сударыня? – спросил господин Громыкин и протянул ей стакан воды, принесённый господином Самолётовым. – Кто?

– Не знаю. Их было двое – мужчина и женщина.

– Как выглядели? Вы их узнали? Может быть, запомнили что-то? – засыпал её вопросами делопроизводитель.

– Нет. Что вы? Они были в масках. Знаете, таких будто маскарадных, – ответила госпожа Черникина, делая глоток воды из стакана.

– Одежда, походка, шрамы, ожоги, речь. Что можете сказать? – не оставлял попыток господин Самолётов.

– Одежда чистая. Не похожи они были на уличное отребье. Походка? – пострадавшая задумалась. – У дамы – лёгкая, воздушная. А у этого… тяжёлая, поступь служаки, ходит, будто припечатывает.

Госпожа Черникина скривилась, словно на змею наступила, вспоминая походку нападавшего.

– Вы не волнуйтесь. Всё в прошлом. Не волнуйтесь, да, – мягко сказал господин Громыкин и погладил её по голове.

Анхен удивлённо вскинула брови. Дознаватель может быть мягким, надо же. Хозяйка квартиры тоже прониклась, расслабила плечи, выдохнула.

– Речь. Вот говорили они чудно. Нет, нет. Она говорила по-нашему, по-питерски. Он же…, – замолчала она на половине фразе.

– Что он? Шепелявил? Акал, окал? Что? – подсказывал ей господин Самолётов.

– Акцент у него был. Нерусский он, чужак, – сказала госпожа Черникина.

– А какой акцент? Французский, немецкий, английский? Может быть китайский? – продолжал допытываться делопроизводитель.

– На немецкий похож – говорит, будто собака во дворе гавкает.

– Что они хотели от Вас? Деньги, драгоценности? – спросил господин Громыкин.

Анхен оглядела комнату – тусклое окно, пыльные обои, растрескавшаяся плитка печи – слабо представляя, что в этой квартире могут находиться деньги и уж подавно драгоценности. Хотя подождите. Анхен встала и подошла рассмотреть поближе. В буфете рядом со старой посудой красовалась новая – серебряная. На столе стояла ваза с фруктами – в это время года удовольствие не из дешёвых. Ах, да. Как она могла позабыть? У Элеоноры Черникиной появился покровитель. Мариус, видимо, не скупился на подарки.

– Да что Вы?! Какие деньги? Они всё про бумаги какие-то спрашивали. А откуда мне ведомо? Я ведь кто? Никто, – пожала плечами госпожа Черникина.

– Анна Николаевна, Вы бы меньше любопытствовали. Лучше б портреты налётчиков зарисовали, – заметил-упрекнул господин Громыкин.

– Так ведь в масках нападали они? Мы маскарадные костюмы разыскивать станем? – огрызнулась она в ответ.

– Платье и фигуры попробуйте набросить. Позы. Сможете описать сие нашей художнице, любезная? Сможете? – спросил сыщик у пострадавшей.

– Попробую.

* * *

Обыск у госпожи Черникиной результатов не дал, кроме размытых портретов нападавших. Что искали грабители? Нашли ли они то, что искали? Всё осталось покрыто тайной. Господин Громыкин махнул рукой, и команда сыщиков убралась восвояси, оставив мать убитой на попечение вызванного лекаря. Анхен взглянула на неё, и губы её дрогнули – вот, вот заплачет. Заботливо укутанная дознавателем в плед, госпожа Черникина-старшая сидела у окна с тоской в усталых глазах. Как она теперь будет жить без дочери?

– Фёдор Осипович, как Вы думаете, связано ли сие нападение с нашим убийством? – спросил господин Самолётов, когда они уселись в полицейский экипаж.

– Трогай, милый! – крикнул дознаватель городовому на козлах и стукнул кулаком в потолок кареты.

Господин Громыкин посмотрел на подчинённого и ухмыльнулся.

– Однозначно связано. Молодой человек, Вы меня прямо разочаровываете. Вы что считаете, что господа в чистой одежде, облачившись в маски, просто так наведались в сию бедную квартиру? В гости? Просто так? – спросил дознаватель, оглаживая рыжую бороду.

– И искали бумаги, – напомнила Анхен.

Когда они вернулись в сыскную часть, за столом господина Громыкина сидел господин Цинкевич, уткнувшись носом в грудь – дремал.

– Рота, подъём! – гаркнул делопроизводитель ему в ухо. – На плац! Под ружьё!

Доктор дёрнулся, теряя фиолетовую шапочку-тюбетейку. Увидев сыщиков, заулыбался.

– Подловили меня. Ха-ха! – сказал он, потягиваясь. – Всю ночь не спал, вот и закемарил, вас ожидаючи. Старался поскорее анализы закончить по Вашим делам, а Вы мне в ухо кричите. Не хорошо, молодой человек. Дурно-с.

– И правда, что за ребячество, Иван Филаретович? – упрекнул делопроизводителя господин Громыкин и обратился к господину Цинкевичу. – Чем порадуете, любезный наш Вы доктор? Чем?

Господин Цинкевич встал, размял члены, похрустел шеей и вручил начальнику сыска жёлтый листок.

– Есть чем порадовать. Весьма интересное заключение. Вам понравится. Ха-ха!

Господин Громыкин схватил жадными руками бумагу, нацепил пенсне на нос и начал бегло читать:

"Протокол вскрытия… Дата… Время… Труп женский… Кожные покровы с сероватым оттенком… Желудок и кишечник пуст…".

– Это как же так – пуст?! – спросил дознаватель, отрывая удивленные глаза-пуговки от листка.

– Не жрала ничего Ваша балерина. Ха-ха! Вот как понимать, – ответил доктор Цинкевич, присаживаясь на подоконник высокого арочного окна.

"Слизистая оболочка трахеи и бронхов красная и рыхлая… В лёгких пенистая кровянистая жидкость…Сердце массой… размером… с рассеянными точечными кровоизлияниями… Селезёнка размером… Надпочечники… Яичники…".

Господин Громыкин оторвался от вожделенной бумаги, снял пенсне и умоляюще взглянул на доктора.

– Господи, я ничего не понимаю. Расскажите нам по-человечески как-то, по-русски расскажите. Ничего не понятно. Ей Богу!

Доктор встал с подоконника и подошёл к дознавателю.

– Госпожа Пичугина отравилась стрихнином, судари мои. Это не новость, я знаю. Но! Доложу я Вам, сделала она это весьма необычным способом.

– Это каким же? – спросил господин Самолётов, пододвигаясь к ним.

– Она его вдыхала, – ответил доктор, торжествующе взглянув на публику.

– Зачем?! – хором спросили сыщики.

– А тут всё просто. Я обнаружил у неё следы ко-ка-ина. Увлекалась наша балеринка, знаете ли. Балеринка-баловница. Ха-ха!

– Ага. Всё ясно! – обрадовался господин Громыкин. – Злоумышленник подмешал стрихнин в марафет. Наша прима приняла дозу и слегла прямо на сцене.

– Как белый умирающий лебедь, – дополнил картину господин Самолётов.

– Вообще-то так долго дёргалась она пред смертью, что дурно стало многим там, – напомнила Анхен, вспоминая жуткую сцену.

– Ну, почти, почти, – закивал доктор Цинкевич. – Доза была небольшая. Потерпевшая умирала около часа или даже больше. Ха-ха!

Господин Громыкин, потрясённый заявлением доктора, прошёл к своему столу, уселся, взял в руки перо и начал обсасывать его кончик.

– Это что же получается. Спектакль начался в девятнадцать ноль-ноль, как и было положено. Без задержек, без опозданий, – сказал он в воздух и записал на бумаге. – Госпожа Пичугина на сцене появилась в четверть восьмого.

– Следовательно, отравилась прима-балерина в восемнадцать часов пятнадцать минут, – закончил за начальника господин Самолётов. – Или чуть раньше.

– Чаепитие и ссора с господином Мариусом Потаповым состоялась в полдень. Означает сие, что не убийца он! – воскликнула Анхен с торжествующей улыбкой. – Надобно его из-под стражи отпускать.

– Вы от радости сейчас через окно на улицу Гороховую выпрыгнете, – осадил её господин Громыкин. – Ничего сие не означает. У господина Потапова мотив есть. Он мог найти другие методы подсыпать стрихнин – не в полдень в чай, а вечером в кокаин. Мотив есть, да.

– Кстати, я проверил сахар, бокал и чашку из кабинета главного балетмейстера. Следов яда там нет нигде, – сказал господин Цинкевич.

Анхен подскочила к начальнику и нависла над ним как фурия.

– Вот! Предъявить господину Потапову имеете Вы что? Ничего. Пшик! – не унималась она.

– А что Вы, Анна Николаевна, за него так заступаетесь? Он Вам кто? Отец родной? Отец?

Господин Громыкин медленно встал и угрожающе нахмурил брови. Анхен предпочла отодвинуться.

– Его таланту поклоняюсь я. Считаю, что гений быть злым не может априори! – парировала она, отступая однако к столам чиновников.

Господин Самолётов молча встал между ними, оказавшись лицом к лицу с рыжебородым дознавателем.

– Ну, вы ещё подеритесь. Ха-ха! – подзадорил их доктор и сим разрядил обстановку.

Господин Громыкин вернулся к своему столу. Господин Самолётов подошёл к господину Цинкевичу.

– Если вам ещё интересно, господа, то могу сообщить, где я нашёл яд, – сказал доктор, улыбаясь.

– Где? – хором спросили все присутствующие.

– В порошке из стола госпожи Черникиной обнаружил я стрихнин, – сказал господин Цинкевич и положил перед дознавателем очередной жёлтый листок, исписанный мелкими буквами с завитушками.

Господин Громыкин по инерции его схватил, нацепил пенсне, но тут же снял. Разобрать тарабарщину с химическим составом не представлялось ему возможным даже в окулярах. Он беспомощно уставился на доктора.

– Отравляющее вещество вполне обычное. Купить его можно где угодно. Но вот бумага! – сказал господин Цинкевич и прыжком уселся на один из свободных столов. – В которой находился порошок.

– Что с ней? – спросил дознаватель, наклонившись вперёд.

– Бумага тоже обычная, – ответил доктор и весело заболтал ногами.

– Тьфу ты, итить твою налево! Яков Тимофеевич, не томите, – не выдержал господин Громыкин.

Он достал из кармана клетчатого пиджака платок и оттёр им вспотевшее лицо.

– На бумаге нашёл я, господа, органические следы, – важно сказал господин Цинкевич, продолжая болтать ногами.

– Какие следы?

– Селёдку на ней чистили, – сжалился доктор, но всё же добавил. – Ха-ха!

– Селёдку, – повторил за ним дознаватель задумчиво.

– Кстати, стёклышки из пуанты госпожи Пичугиной не что иное, как очки. Я их собрал частично по осколкам. Долго, нудно собирал, ночь не спал. Ладно, не благодарите, – махнул рукой господин Цинкевич, но никто и не собирался его благодарить.

Следствие под грузом новых впечатлений крепко задумалось.

– Госпожа Черникина очки носила! – выпалила Анхен, вспоминая встречу балерины и господина Потапова.