Кожа

Хоуп в коже Домны внимательно всмотрелась в Домашнюю работающую и поняла, что она совсем молодая, может быть пятнадцатилетняя. Спросила, учила ли Дочь хлебного капиталиста французская учительница в библиотеке. Домашняя работающая покачала головой и сказала, что те сидели в комнате. Хоуп в коже Домны попросила стереть утром в библиотеке пыль и проветрить. Они с Дочерью хлебного капиталиста будут заниматься именно там.

Хлебный капиталист с ними не завтракал, он уже уехал в поля надзирать за сбором урожая. Дочь хлебного капиталиста ела булки. Ее сегодня обтягивало желтоватое платье. Хоуп в коже Домны выпила кофе и тоже съела булку, она была чрезвычайно вкусная. Хоуп в коже Домны сказала, что теперь пора заниматься. Дочь хлебного капиталиста кивнула и повела Хоуп в свою комнату. Пестрый вихрь домашних работающих подхватил со стола выпечку, понес следом. Пространство Дочери хлебного капиталиста было розовое, цветочное, рюшечное, захваченное платьями для Дочери хлебного капиталиста, платьями для дорогих кукол, домами и мебелью для дорогих кукол, самими дорогими куклами, скорее всего иностранными. Одна кукла была почти человеческого роста. Хоуп в коже Домны подумала, что она сама и французская учительница-компания и есть такие иностранные дорогие куклы для Дочери хлебного капиталиста. Книг не виделось, лежали несвежие журналы про то, какие платья надо выбирать. Хоуп в коже Домны подумала, что такое украшение пространства, куклы, платья – очевидное влияние француженки, и сразу позлилась на себя за то, что она думает общими, не своими мнениями. Даже в своей Первой стране, будучи работающей, она от Дочери бывшего хозяина и откуда-то еще знала, что французское выглядит таким образом. Может, эта женщина, которая жила прежде в комнате Хоуп в коже Домны, была не такая французская, но какая-то иная. Но что, если человек, оказавшийся в своей второй, третьей стране, становится заранее выдуманным, усредненным приезжим из своей первой страны, каким его заранее представляют? Хоуп в коже Домны задумалась, стала ли она сильнее американкой, и тут же поняла, что нет, потому что с самого рождения никогда американкой не была. Ее родиной была ее мать, Голд.

Дочь хлебного капиталиста разлеглась на своей кровати с куклами. Достала тетрадь и карандаш. Вокруг на приставных столиках и стульчиках домашние работающие разложили булки. Хоуп в коже Домны пододвинули кресло. Оказалось, они так и занимались с прежней учительницей-компанией: Дочь хлебного капиталиста лежала в кровати, учительница-компания сидела в кресле. Хоуп в коже Домны объявила, что они теперь будут заниматься в библиотеке. Вихрь охнул. Дочь хлебного капиталиста хотела сопротивляться, но Хоуп сделала с помощью складок кожи Домны строгое лицо и попросила Дочь хлебного капиталиста проводить себя в библиотеку. Вихрь подхватил булки и понесся за ними.

Дочь хлебного капиталиста ныла за ученическим столом на ученической лавке, говорила, что ей не мягко, но Хоуп в коже Домны уже положила перед ней лист бумаги, каменную банку с черной жидкостью для письма и перо птицы и расписывала на доске английский алфавит. Хоуп в коже Домны улыбнулась вежливо, но настойчиво Пестрому вихрю, и он недовольно и медленно покинул библиотеку. Дочь хлебного капиталиста сидела одна за первым ученическим столом, который, как и лавка, был ей мал. Другие столы были заставлены булками, единственная студентка постоянно поворачивалась к ним, словно хотела у них списать, но просто хватала и постоянно жевала. Отдельные порывы Вихря приносили время от времени ягодной воды. Дочь хлебного капиталиста сразу ее выпивала. Буквы очень медленно появлялись на листке перед ней.

Так началось тяжелое педагогическое сражение Хоуп в коже Домны. Она зарабатывала тут деньги, но хотела получать их честно и стараться. Она заказала книги для изучения английского и книги с историями на английском – все, которые можно было найти в Дикой и холодной стране, в магазинах Главного города. Потом Хоуп в коже Домны вспомнила о дорогих иностранных куклах, спросила Хлебного капиталиста, как ей заказать книги из английского Главного города. Тот сразу отправил ее к своим полуработающим и выделил специальные книжные деньги, но предупредил, что будет каждый месяц проверять прогресс своей дочери. Проверки у бывшей учительницы-компании часто проваливались, вспоминал он.

Дочь хлебного капиталиста не знала французского – это выяснилось, когда Хоуп в коже Домны пыталась опираться на схожесть алфавитов (книгу для самостоятельного изучения французского она нашла в библиотеке Жены хлебного капиталиста). Французская учительница-компания знала русский. Хоуп в коже Домны поняла, что это Дочь хлебного капиталиста была для бывшей учительницы-компании игрушкой, та одевала девочку в не подходящие той легкие, нежные и обтягивающие одежды, украшала ее комнату рюшами и цветами, подбирала мебель, будто комната тоже кукольная. Дочь хлебного капиталиста постоянно жевала – Хоуп в коже Домны запретила домашним работающим приносить булки во время занятий. Те возмущались, а Дочь хлебного капиталиста часто спрашивала, скоро ли обед. Она часто дремала или даже засыпала на уроках. Ее кормили четыре раза в день, и почти после каждого приема пищи она спала. Хоуп в коже Домны настояла, чтобы они занимались не только до обеда, но и после, домашний Вихрь возмутился: после обеда полагался обязательный сон для здоровья ребенка.

Хоуп в коже Домны пыталась говорить с Хлебным капиталистом, с которым они встречались за обильными ужинами. Она просила увеличить часы занятий, не кормить Дочь хлебного капиталиста так часто, не позволять ей спать так много. Хлебный капиталист только говорил, что домашние работающие женщины лучше знают, как растить, это их обязанность. А у Хоуп в коже Домны обязанность учить. У него было странное отношение к дочери, он ее любил, дарил ей подарки, обнимал, играл с ней в хлеб, чаще всего за обедами и ужинами: они строили из булок, пирогов и караваев крепости и башни, смотрели друг на друга сквозь дыры в ка-ла-чах – Хоуп в коже Домны узнавала много новых слов, особенно хлебных. (Пестрый вихрь крестился – Хоуп в коже Домны узнала, что играть с едой, особенно с хлебом, считалось греховным, но Хлебный капиталист распоряжался хлебом как хотел, он чувствовал себя его хозяином.) Но больше Хлебный капиталист с дочерью никак не общался, не разговаривал с ней никак серьезно, не воспринимал ее как равного себе человека, Хоуп в коже Домны понимала, что это происходило оттого, что Дочь хлебного капиталиста была дочерью, ненаследницей и, возможно, напоминанием о мертвой жене.

Дочь хлебного капиталиста только ела и спала. Редко играла в свои дорогие куклы, тоже в полудреме. Хоуп в коже Домны тяжело протаскивала учебу в этот сон. Дочь хлебного капиталиста напоминала своей любовью ко сну Медведицу Настю, но та была стройнее, ловчее и подвижнее. Хоуп в коже Домны понимала, что и Дочь хлебного капиталиста, и Настя прятались во сне от боли потери своих матерей, одиночества и страха перед миром. Хоуп в коже Домны решила, что жалеть Дочь хлебного капиталиста можно, но втягиваться и привязываться к ней, замещать свою жизнь ее она не станет. Она с детства хранила себя, не тратила на неработающих. Домна в коже Хоуп рассказывала ей, как чуть не потеряла свою душу, отказавшись от себя ради Хозяйки на долгие годы. Домашние работающие Первой и Второй страны Хоуп часто лишались собственных душ и даже превращались в общую функционирующую, заботящуюся массу, как Пестрый вихрь в доме Хлебного капиталиста.

Хоуп в коже Домны удалось добиться сокращения послеобеденного сна с двух часов до одного. После снова шла учеба. С трудом освоили алфавит. Дочь хлебного капиталиста через два месяца после начала учебы с трудом прочла перед отцом детский стих про набор английских букв. Хлебный капиталист был в восторге. Хоуп в коже Домны разговаривала с ученицей только на английском, но та скорее догадывалась, чего от нее хотят, и делала, мечтая, когда учительница-компания отстанет от нее и она сможет снова есть и спать. Дочь хлебного капиталиста не покидала пределы дома, выйти на улицу означало для нее поесть на каменной террасе, где редко накрывал стол Пестрый вихрь. Дочь хлебного капиталиста почти не ходила. Хоуп в коже Домны пыталась объяснить Хлебному капиталисту и Пестрому вихрю, что эффективность учебы зависит от каждодневной жизни и физического состояния. Ее не слушали, пока наконец Хоуп в коже Домны не сказала за очередным невместимым ужином Хлебному капиталисту и Пестрому вихрю, что Дочь хлебного капиталиста не сможет родить внука-наследника отцу, если не будет ходить и тренировать свои мышцы. Хоуп в коже Домны было стыдно оттого, что она сказала это при самой Дочери хлебного капиталиста, но та сидела, жевала и не обращала внимания ни на что, кроме еды. Хлебный капиталист подумал и велел дочери гулять пешком по улице каждый день в сопровождении учительницы-компании.

Дочь хлебного капиталиста ныла, сопротивлялась: она не хотела и боялась идти на улицу. Там ее поджидали змеи, комарихи, холод или жара. Хоуп в коже Домны вывела студентку за руку на улицу и принялась учить ее гулять. Дочь хлебного капиталиста спотыкалась, переваливалась, поднывала, пыхтела, выделяла пот. Пестрый вихрь надел на нее несколько слоев теплой одежды. Хоуп в коже Домны уговорила ее снять пальто. Вихрь следил из окон. Учительница-компания указывала Дочери хлебного капиталиста на растения, на дом с внешней стороны и называла английские названия всех этих вещей. Прогулки стали почти ежедневными. Гуляли с утра перед занятиями. Делали поначалу по одному кругу вокруг дома-каравая, потом по два, дальше по три. Хоуп в коже Домны увеличивала размах: круг разросся до начала парка, следом – до его середины, постепенно подбирался к забору, решетки которого были сделаны каким-то работающим с металлом в виде переплетенных хлебных колосков.

Образование Дочери хлебного капиталиста было не единственной обязанностью Хоуп в коже Домны. Обнаружилась еще одна, необговоренная – к счастью, нечастая. Такую Хоуп еще в своей коже выполняла тогда, когда была служащей у Принцессы. За поглощением еды Хоуп в коже Домны и Хлебный капиталист разговаривали только о Дочери хлебного капиталиста и обо всем, связанном с ее учебой. Но изредка за столом оказывались другие капиталисты – партнеры Хлебного капиталиста. Они появлялись проездом или специально по делу на день-два. Всегда были поодиночке и такого же возраста, как и Хлебный капиталист. Он показывал им Хоуп в коже Домны, говорил, что она представительница Лучшей и свободной страны, хоть и многие считают, что та территория – Дикая и жаркая страна. Хлебный капиталист нахваливал тамошнюю безграничную свободу дел и денег, при приятелях-капиталистах, которым доверял сильнее, напрямую говорил, что личная инициатива предпринимателей не ограничивается властью никакого царя или, там, президента. Что только свободная страна обгонит другие в денежной, а значит, в любой другой мощи. Гости чаще всего кивали, рассматривали Хоуп в коже Домны как заморский сувенир и не говорили с ней.

Хоуп в коже Домны тоже молчала, но однажды не выдержала и сказала, что ее Первая страна никакая не свободная, ибо как можно назвать свободной страну, которая зарабатывает свой капитал бесплатным и тяжелым трудом многих тысяч людей. Хлебный капиталист рассмеялся, сказал, что когда такие фразы произносятся женскими ртами, то звучат особенно вкусно. И добавил, что учительница-компания его дочери напоминает ему мертвую жену, которая тоже уговаривала освободить всех работающих и отдать им землю. Не понимала, что без надзирания неработающих работающие перестанут трудиться, начнут пить, передерутся, потеряют урожай, не посадят новый, сожгут деревни, растеряют наработанное, разойдутся по стране и она перестанет быть великой, а сделается слабой и бедной. Хлебный капиталист рассказал, как он и его полуработающие надзирают ежедневно за работающими и только отвернешься от них – они сразу отдыхают, лежат или стоят на кормящей их земле или пытаются обмануть его, Хозяина, дать меньше зерна или продуктов. Работающие не могут без надзирания. А страна не может без работающих и надзирающих за ними хозяев. И американские, и русские неработающие это понимают. А остальное – просто идеи, ведущие к безденежью и бесхлебью. Хоуп в коже Домны хотела ответить, но принесли круглые солнечные хлеба из тонкого теста, мягкие, как тряпки, и все отвлеклись на них.

В другой раз гость Хлебного капиталиста неожиданно попросил у Хоуп в коже Домны рассказать, откуда она именно и кто ее родители. Хлебный капиталист никогда этим не интересовался. Хоуп в коже Домны присвоила себе историю жизни мертвой Дочери бывших хозяев. Рассказала, что у ее родителей небольшой сахарный лес и немного работающих в нем, что ее и брата обучал на дому приезжавший из города Учитель, что она видела однажды, как мать наказала плетью работающую девочку с темной кожей – других работающих в ее Первой стране не бывало. Работающая была младше, чем Дочь хлебного капиталиста, истекала кровью, но чудом выжила. Дочь хлебного капиталиста не обращала внимания на разговоры взрослых, жевала. Хоуп в коже Домны хотела продолжить, что тогда она поняла… Но Хлебный капиталист перебил ее, раскусывая конверт солнечного хлеба с зародышами рыб, сказав, что, раз наказала, значит, заслуженно. Хоуп в коже Домны ответила, что работающая девочка просто убегала повидаться с матерью, с которой ее разлучили. Дочь хлебного капиталиста на этой фразе оторвалась от жевания и посмотрела куда-то далеко, мимо стола, Хоуп в коже Домны, отца, его приятеля, Пестрого вихря. Хлебный капиталист начал обсуждать с гостем хлебные дела. Хоуп в коже Домны думала, что ее прогонят со службы после таких разговоров, но Хлебный капиталист только забавлялся подобными ее фразами, не воспринимал Хоуп в коже Домны всерьез. Попросил только однажды не учить этой ерунде его дочь.

Другие посетители в доме-каравае появлялись редко. С соседями Хлебный капиталист не общался. Время от времени приходили надзирающие от работающих – другие работающие, все тоже по делу, но их не угощали. Несколько раз появлялся Богатый работающий (он выглядел денежно и красиво). Один раз он пришел во время обеда, и Хлебный капиталист велел подождать. Потом Хоуп в коже Домны слышала из библиотеки, как на него кричал Хлебный капиталист. А вечером принесшая ей воды обычная Домашняя работающая была с заплаканными глазами.

В доме-каравае Хоуп в коже Домны много занималась Дочерью хлебного капиталиста, но большую часть времени она уделяла себе. Она училась. Во-первых, много читала. Кроме текстов об ощущениях, чувствах и приключениях на английском много писали про бедность. Особенно часто один знаменитый английский писатель производил истории о том, как кто-то рос и жил в нищете, а потом вдруг становился богатым. Чувства и ощущения происходили в романах у сразу богатых людей. Приключения в книгах переживались для получения денег. Да, Хоуп в коже Домны тоже понимала, что деньги важны. Романов про то, как живет ее народ в ее Первой стране, не было написано.

Хоуп в коже Домны училась читать и писать по-русски. Она купила книжку с русским алфавитом и набором слов к каждой букве. Потом книжку со значением многих русских слов. Англо-русской такой книги не находилось. Хоуп в коже Домны пыталась читать русские книги и журналы, которые собрала в своей библиотеке Жена хлебного капиталиста. Больше всего ей нравилось находить книги или отдельные тексты Главного пишущего стихи. Оказалось, он писал прозу тоже. Ей это понравилось. Его стихи и стихи других авторов Хоуп в коже Домны читала вслух, понимая только отдельные фразы и иногда вложенные в текст эмоции, но ей нравился ритм. Она читала несколько историй из книг и журналов сразу, выписывая неясные предложения и слова и так создавая собственный словарь. Дальше туда добавлялись услышанные от жителей дома-каравая фразы и слова, туда же Хоуп в коже Домны вписывала свои мысли, ощущения, описания и события, если все они казались важными. Хоуп в коже Домны писала свои тексты в столбик про хлеб, ее Вторую страну, разговоры с Хлебным капиталистом, Дочь хлебного капиталиста, Жену хлебного капиталиста. Хоуп в коже Домны работала всегда в ее библиотеке.

Дочь хлебного капиталиста научилась ходить и гулять, ее тело из колонны превратилось в более человеческое, приобрело очертания, кожа ее из бледно-мучной и вялой сделалась подрумяненной и натянутой. Из-за занятий и прогулок Дочь хлебного капиталиста меньше ела и спала. Английские слова и грамматика принялись задерживаться в ее голове. Она могла составлять простые предложения и даже отвечала мятыми словами и короткими фразами Хоуп в коже Домны. Один раз, когда они гуляли в парке и перешли по мосту на остров посредине водоема с желтыми цветами на поверхности, Дочь хлебного капиталиста сказала, нарушая почти все правила грамматики и произношения, что сюда ее водила гулять мама.

Когда Дочь хлебного капиталиста отказывалась выходить на улицу, Хоуп в коже Домны ходила одна, часто за пределами забора хозяйского парка, по лесу и полю. Ей иногда встречались работающие – пешие или в телегах, мужчины или женщины. Они наклоняли в ее сторону свое тело, она наклоняла свое тело в ответ. Они удивлялись и долго на нее оборачивались.

Однажды Хоуп в коже Домны удалось уговорить Дочь хлебного капиталиста выйти за забор. Та волновалась, говорила, сбиваясь на русский, что они не взяли с собой в дорогу хлеба, что они могут заблудиться или попасть под дождь. И что в лесу обязательно будут змеи, а возможно, даже волки. Хоуп в коже Домны пообещала, что они уйдут совсем недалеко, но зато увидят красивый лес и огромное желтое поле. И змей, и волков Хоуп в коже Домны, сколько ни гуляла, не видела никогда. Хоуп в коже Домны вышла за забор из белых каменных ворот и металлических решеток в виде переплетенных колосьев. Дочь хлебного капиталиста с неохотой пошаталась за Хоуп и впервые за всю свою тринадцатилетнюю жизнь ступила за пределы территории хозяйского дома. Лес переживал осень, шуршал желтыми листьями, показывал гуляющим то рыжих белок (маленьких, неразговаривающих), то грибы, съедобные и нет, то очень красивые, разные орехи. Хоуп в коже Домны показывала на все вокруг и присваивала этому всему английские названия. Они с Дочерью хлебного капиталиста смеялись, играли в желто-красно-зеленые листья. Но вдруг солнце сбежало, стало полуночно и хлынул холодный дождь. Хоуп в коже Домны схватила за руку Дочь капиталиста, и они побежали. Через некоторое время остановились. Там, где давно уже должны появиться ворота, был только лес. Дочь хлебного капиталиста принялась ныть, что они заблудились. А потом стала кричать, что она умрет от холода и голода. Хоуп в коже Домны крикнула ей на английском, чтобы она заткнулась. Такого слова они не проходили, но Дочь хлебного капиталиста поняла. Хоуп в коже Домны забралась на земляное возвышение, в одном из направлений разглядела окончание леса и крыши и повела рыдающую Дочь хлебного капиталиста туда.

Они стучали кулачками в тяжелые деревянные ворота. Им открыли, их впустили, охнули, и закрутился какой-то особенный, новый Пестрый вихрь. Хоуп в коже Домны и Дочери хлебного капиталиста дали сухую и чистую одежду переодеться, напоили чаем и уложили на разные печи, накрыли одеялами. Хоуп в коже Домны надоело лежать, она слезла, нашла Дочь хлебного капиталиста. Та сопела. Учительница-компания пощупала ее крупный лоб. Он был обыкновенной температуры.

Хоуп в коже Домны принялась оглядываться вокруг, осторожно пошла по комнатам. Дом был огромный. В нем слышались голоса женщин, детей, мужчин и звуки шагов, беганья, кухни, за окнами звучали животные. Хоуп в коже Домны приняла крыши за деревню, а это были верхушки одного строения, состоящего из нескольких. Светлый, основательный, просторный дом работающих озадачивал своей сложностью. Здесь, кроме обычных деревянных и тряпочных предметов, религиозных портретов, встретились сложные многоголовые механические часы, металло-стеклянные осветительные устройства, фигуры зверей и неработающих людей, фарфоровые сосуды и сосуды из драгоценных металлов с росписями и украшениями из камней. Хоуп в коже Домны услышала, как дом наполняется запахами еды, невероятно вкусными. Самый яркий и понятный из них – запах пекущегося хлеба.

Дом не был расписан, как у Домны, но всюду висели картины: изображения природы (особенно много зимней), еды (часто хлеба), работающих в поле, работающих на перемалывании и упаковке зерна говорящих медведей (Хоуп в коже Домны знала, что они живут и работают на территории Хлебного капиталиста), отдельные портреты женщин и девушек в праздничных нарядах работающих, маленький угольный рисунок, изображающий маленькую работающую девочку, помещенный в дорогую толстую раму, огромный семейный портрет из женщин и мужчин, по центру которого размещалась пара – женщина со вздернутым носом, мягкими голубыми глазами и желтыми, как колосья, волосами и тот самый Богатый работающий, которого Хоуп в коже Домны видела у Хозяина. Теперь стало ясно, чей это дом. Еще на одном портрете помещались двое: Богатый работающий в праздничной одежде работающего держал руками ка-ра-вай с солью по центру хлеба, а у его жены, тоже в очень праздничном наряде работающей, на одной руке сидела курица, в другой лежало яйцо. Хоуп в коже Домны тихо позвали. Она обернулась и увидела рядом с собой женщину с портрета – Жену богатого работающего. Та звала гостей обедать и добавила, что это все рисунки ее младшего сына, и показала его на портрете. Он был похож на Сына бывших хозяев Хоуп. Хоуп в коже Домны позлилась на себя, что все не самые некрасивые белые мужчины напоминают Сына бывших хозяев. Она отправилась будить Дочь хлебного капиталиста.

На огромном и толстом деревянном столе размещалось очень много еды. Комната быстро наполнилась народом: женщинами, мужчинами, детьми. Женщины, как обычно, полузаметным пестрым вихрем донакрывали на стол и раскладывали еду. Наконец все уселись. Хоуп в коже Домны и Дочь хлебного капиталиста посадили на главных местах – рядом с Богатым работающим и его Женой. Как гостей, поняла Хоуп. У Богатого работающего, прямо как на портрете, появился очень крупный ка-ра-вай, Жена богатого работающего вручила мужу большой нож с вырезанными на металлической рукоятке символами. Богатый работающий перекрестил хлеб, порезал, первые куски Жена богатого работающего передала Дочери хлебного капиталиста и Хоуп в коже Домны. Та поблагодарила, Дочь хлебного капиталиста тоже испуганно сказала «спасибо» и впилась зубами в хлеб. Всем остальным досталось по более маленькому куску.

Хоуп в коже Домны ела и аккуратно рассматривала население дома Богатого работающего. Еды было столько же, сколько обычно ломилось у Хлебного капиталиста, только количество съестного здесь соответствовало количеству обедающих. Рисующий сын сидел в середине стола, Хоуп в коже Домны его сразу узнала. Они встретились глазами. Он действительно был похож на Сына бывшего хозяина, хотя нет, сразу решила Хоуп в коже Домны, он явно лучше – мягче и добрее. Дочь хлебного капиталиста сначала сильно боялась, таращилась, особенно на детей (она их не видела давно или никогда), а потом разъелась, успокоилась, сосредоточилась на угощениях, которые ей подкладывала Жена богатого работающего. За столом поприветствовали гостей, обсудили, как те заблудились и промокли, как вышли к их дому. Обсудили, как выросла Дочь хлебного капиталиста, кто-то произнес «невеста» (кожа щек Дочери хлебного капиталиста покрылась толстым красным слоем), правда, удивились, узнав, что ей только тринадцать. Вспомнили ее мать и какая она была хорошая, добрая женщина. Рисующий сын учился в ее школе в доме-каравае. У Хоуп в коже Домны спросили, правда ли во всем остальном мире нет Говорящего зверья, которого много в России. Хоуп в коже Домны ответила, что не знает про весь мир, но в Америке точно нет.

Постепенно заговорили про урожай, зерно, хлеб. Жена Богатого работающего увидела, что Хоуп в коже Домны разглядывает ее семью, и вполголоса стала рассказывать, где сидят Старший сын и Жена старшего сына со своими четырьмя детьми (и ждут следующего), Средний сын (собирается жениться, хотели сейчас, осенью, но придется переносить), Младший сын (рисующий, его зовут бесплатно учиться рисованию в Италию, приезжали профессора из русского Главного города, смотрели его работы), Мать жены богатого работающего (не видит), Отец богатого работающего (почти не ходит), Жена брата богатого работающего (умер много лет назад), ее сын, его жена, внуки, а там – Жена богатого работающего показала на противоположный конец стола, где тот изгибался небольшим и приставным и ели трое женщин и двое мужчин, – наши помощники. Хоуп в коже Домны поняла, что эти работающие настолько богаты, что у них есть свои работающие. Старший сын спросил ее – она ли та иностранка, которая кланяется работающим? Она сказала, что да, это она. Он встал и поклонился ей, она тоже встала и поклонилась в ответ. Все ели, смеялись, разговаривали, Хоуп в коже Домны стало очень печально, что у нее такой большой семьи никогда не было. Жена богатого работающего спросила Хоуп в коже Домны, скучает ли та по семье. Та ответила, что у нее осталась только мать и что она очень по ней скучает. Что ее зовут Голд, что означает Золотая. Они помолчали. Жена богатого работающего подумала о чем-то очень печальном своем. Тут в дом вошла курица – Дочь хлебного капиталиста перестала жевать от удивления. Жена богатого работающего очень сурово посмотрела в конец стола. Помогающая вскочила, схватила курицу и унесла во двор.

Потом принесли чай, разное сладкое из муки, ягод, фруктов, даже шоколад. И Хоуп в коже Домны предложили кофе. Она отказалась и решила пить чай, как все. Всё вокруг ослабилось, освободилось, дети повылезали из-за стола, Дочь хлебного капиталиста еще жевала. Женщины за столом вдруг начали петь песню. Некоторые мужчины им подпевали. Дочь хлебного капиталиста прислушивалась с удивлением. Хоуп в коже Домны подумала, что вот они, сидят тут две иностранки среди местных. Хотя нарядный сарафан работающей сидел на дочери Дочери хлебного капиталиста лучше, чем нежные французские платья.

Хоуп в коже Домны спросила Хозяйку, почему перенесли свадьбу. Та осторожно посмотрела на мужа, потом на Дочь хлебного капиталиста и совсем тихо сказала, что Хлебный капиталист велел сейчас ехать продавать хлеб, хотя обычно ездили позже. Хоуп в коже Домны спросила Хозяйку, когда Рисующий сын поедет в Италию. Та ответила громче и злее, что не поедет, потому что Хлебный капиталист не отпускает. Богатый работающий отвлекся от разговора и спросил жену, чего она там болтает (он сказал что-то вроде «освободила свой язык», у Хоуп в коже Домны в словарном дневнике было записано это выражение). Когда он снова перешел в разговор, Хоуп в коже Домны тоже тихо спросила, чего они не откупаются, раз богаты. Песня сменилась на другую, веселее. Дочь хлебного капиталиста ушла к детям смотреть их странные для нее, другие куклы и игрушки. Жена богатого работающего, чуть начиная плакать и одновременно подпевая, ответила, что Хозяин не отпускает их никого за любые деньги. Хочет, чтобы Богатый работающий все продолжал зарабатывать ему деньги. Половина богатства Хлебного капиталиста – а может, и больше – от Богатого работающего. Не отпускает… А так бы давно переехали в город, построили дом на Большой реке, записались бы в торгующих, получили Пропускные документы. Жена богатого работающего, добавляя в свои фразы слова из веселой звучащей песни, добавила, что все из-за зависти, что Хлебный капиталист завидовал всегда большой и счастливой семье Богатого работающего, его таланту к хлебу и деньгам (Хоуп в коже Домны знала слово «та-лант»), а главное – тому, что у него сыновья, все здоровые и красивые. Они посмотрели на Дочь хлебного капиталиста, которая крутила катушку ниток на прялке, думая, что это игрушка. «И забрал единственную дочку – не дает видеться, а ей скоро надо замуж», – совсем прошептала Жена богатого работающего, уже не пытаясь петь. Хоуп в коже Домны спросила тоже шепотом, какую дочку. Жена богатого работающего сказала, что их дочь Клавдия уже десять лет живет в доме-гнилом-каравае в качестве домашней работающей и семью уже забыла. Хоуп в коже Домны вспомнила, что Клавдией зовут ту самую приставленную к ней Домашнюю работающую.

Возвращались назад в полуоткрытой, очень хозяйской коробке на колесах. Их накрыли одеялами, вымытую и почти высохшую одежду завернули с собой и дали пирогов. Коробка на колесах отапливалась установленной где-то внизу печкой. Крыша коробки на колесах выдвигалась далеко вперед, чтобы защитить пассажиров от дождя. Управлял лошадьми Рисующий сын. Дочь хлебного капиталиста дремала. В руках у нее сидела кукла из соломы, деревяшек и тряпок, которую ей подарили женщины семьи Богатого работающего. Рисующий сын обернулся и спросил у Хоуп, правда ли она переплыла океан. Она ответила, что да. Он спросил на чем. Она ответила, что на корабле. Он спросил, что она видела. Хоуп в коже Домны сказала, что много-много тяжелой воды, заливающей горизонт, и огромного октопуса с грустными глазами. Она не знала слова по-русски и так и произнесла – «октопус». Рисующий сын спросил, про осьминога ли она – зверя с круглой головой и руками-хвостами с присосками. Хоуп ответила, что да. Рисующий спросил, почему тот не съел или не потопил корабль. Хоуп в коже Домны подумала и ответила, что, наверное, не захотел.

Пестрый вихрь встречал их так, будто они вернулись из мертвых. Воем, плачем, поцелуями (целовали не Хоуп в коже Домны). Дочь хлебного капиталиста Вихрь унес мыть, греть, растирать ноги, обмывать, кормить. На Хоуп в коже Домны Вихрь смотрел злобно. Деревянную куклу выкинули – Хоуп в коже Домны подобрала ее. Среди пестроты была Клавдия, Хоуп в коже Домны теперь специально вытаскивала ее взглядом из Пестрого вихря. Та то ли почувствовала внимание, то ли обиделась из-за Дочери хлебного капиталиста, но с того дня к Хоуп в коже Домны приставили другую домашнюю работающую. А Хлебный капиталист только спросил, вкусно ли их кормили за столом Богатого работающего и как везли обратно. Хоуп в коже Домны ответила, что вкусно и что обратно в отапливаемой полуоткрытой коробке на колесах вез Младший сын богатого работающего. Хлебный капиталист недовольно сдвинул кожу нижней части лица к носу.

Хоуп в коже Домны смотрела на деревянную куклу и писала несколько текстов в столбик про семью Богатого работающего, многоголовые механические часы, его Рисующего сына, портрет богатой работающей пары с караваем и курицей, деньги, которые не всегда дают свободу, Клавдию, которую заставили забыть свою семью, живущую в получасе ходьбы.

Через неделю Дочь хлебного капиталиста рассказала по памяти перед отцом семь предложений из большого английского романа. Хлебный капиталист был счастлив. Потом не просто ели обед, а будто праздновали. Хоуп в коже Домны чувствовала, что Хлебный капиталист понимает, что с этой учительницей-компанией у его дочери происходит прогресс. Когда принесли круглые солнечные хлебные тряпочки, Хоуп в коже Домны заговорила про то, что всё не может забыть картины, которые видела в доме Богатого работающего, что такого уровня рисование она видела только в галереях Америки и русского Главного города (врала – смотрела на них только в перерисовке на страницах книг, тут же, в библиотеке Жены хлебного капиталиста, и в библиотеке последнего бывшего Хозяина), добавила, что у Рисующего сына серьезный та-лант и он прославит хлебную землю и Хлебного капиталиста. Кожа лица того сделалась цвета ма-ли-ны (Хоуп в коже Домны считала, что это очень красивое слово). Он принялся кричать и спрашивать, нажаловалась ли ей семья Богатого работающего? Хоуп в коже Домны хотела ответить, но он продолжил кричать, что она иностранка и ничего не понимает про то, как тут все устроено и какие тут люди. Дочь хлебного капиталиста и домашние работающие приужахнулись.

Хлебный капиталист кричал, что семья Богатого работающего гни-ла-я (Хоуп в коже Домны тоже уже записала это слово). Знает ли она, как началось его, Богатого работающего, младшего сына работающей семьи, богатство? Он нарочно оставил пьяного своего старшего брата в снегу замерзнуть до смерти. И дом, и куски хлебной земли, принадлежащие тому по старшинству, достались младшему. И все знают об этом. И семья старшего брата живет с ними в одном доме на их содержании. Хлебный капиталист кричал, что семья эта гнилая и хитрая, гнилая и хитрая. Что он спас от их влияния Клавдию. Что Богатый работающий подговаривал на восстание работающих людей и медведей. Восстание – заразная болезнь – может начаться, испортить всю страну. Хоуп в коже Домны увидела в глазах Хлебного капиталиста тот же страх, что торчал в глазах Принцессы и бывшего Хозяина Домны, когда они говорили про восстания. Хлебный капиталист кричал, что Богатый работающий ворует – недодает ему зерна и прибыли, которые должен по закону как работающий своему Хозяину. Что все тут воруют, даже Пестрый вихрь крадет хлеб, сахар, сушеные цитрусовые, ложки из драгоценного металла, ткани – каждый день. Домашние работающие совсем ужались. Ничего – он кричал, что ничего Хоуп в коже Домны не понимает. В тот вечер она написала стихотворение про старшего брата, нарочно забытого в сугробе пьяным, и его семью, питающуюся хлебом в семье забывшего ближе к концу стола.

Она пыталась разобраться во всем в своих Первой и Второй странах. Заказывала книги по истории и географии. Особенно любила читать карты. Они казались правдивее – без чужих рассказов и выводов. Все, что она читала исторического про свои Первую и Вторую страны, расстраивало ее. Она начала преподавать на английском географию Дочери хлебного капиталиста. Учила ее читать карты. Историю добавляла через них кусочками. Дочь хлебного капиталиста спросила по-русски, правда ли Хоуп в коже Домны переплыла океан и видела огромного зверя с восемью ногами. Хоуп в коже Домны кивнула и попросила Дочь хлебного капиталиста найти этот самый океан.

Учительница-компания продолжала учиться много сама. Вы-пи-сы-ва-ла журналы, которые выписывала раньше Жена хлебного капиталиста. Там было очень много литературы и текстов о литературе. Хоуп в коже Домны читала их и отдельные книги со своим самодельным дневником-словарем, очень медленно, пытаясь разобраться, что же тут происходит. Ее читательский русский продвигался, но она специально будто его удерживала, чтобы понимать лучше. К зиме она закончила читать совсем недлинную повесть Главного пишущего стихи. Она поразила Хоуп в коже Домны своими одновременными простотой и сложностью. Там рассказывалось про то самое русское восстание, но не напрямую. Но Хоуп в коже Домны стала понятна причина этого специального страха неработающих. Ей понравился этот текст своей сложностью, но разочаровал к финалу: главные герои добились семейного счастья только потому, что Главная героиня случайно встретила Главную русскую хозяйку в парке и та, выслушав, освободила Главного героя. Почему даже Главный пишущий стихи считал, что только хозяева могут давать свободу? Почему герои не могли добиться ее сами?

* * *

– Братец Череп, Братец Череп, что-то тяжелое на моей груди, слышишь меня?!

* * *

Хоуп в коже Домны стала часто встречать Рисующего сына, когда она гуляла за забором с железными колосьями с Дочерью хлебного капиталиста и особенно одна. Он ходил с деревянной доской, привязанной к шее, и красками. Они кланялись с Хоуп в коже Домны друг другу, здоровались, иногда разговаривали. Он рассказывал ей, что зимой, когда мало хлебных дел, отец отпускает его рисовать вокруг. Поэтому у него так много зимних картин. Рисующий сын звал Хоуп в коже Домны кататься на коньках и деревянных досках с полозьями. Она брала с собой Дочь хлебного капиталиста и просила не рассказывать об этом отцу или Пестрому вихрю. Рисующий сын брал с собой племянников и племянниц, они катались ловко и поддерживали Дочь хлебного капиталиста на коньках, катили ее. Та хохотала. Хоуп в коже Домны слышала впервые, как она хохотала. Коньки для Дочери хлебного капиталиста и Хоуп в коже Домны принесли из семьи Богатого работающего. Деревянные доски с полозьями тоже. Племянники Рисующего сына скатывались иногда по одному и вместе с Дочерью хлебного капиталиста, придерживая ее, орущую от страха и хохота, чтобы она не вылетела в снег. Рисующий сын пару раз скатился с Хоуп в коже Домны, обнимая ее. Она решила, что это будет одно из самых ценных и счастливых ее воспоминаний. На следующий день в начале урока Дочь хлебного капиталиста спросила у Хоуп в коже Домны по-английски, собирается ли она выйти замуж за Рисующего сына. Та ответила, что нет.

Хлебному капиталисту рассказали. Он вызвал Хоуп в коже Домны в свою комнату для работы. Хоуп в коже Домны оказалась здесь впервые. У Хлебного капиталиста тоже была своя библиотека, Хоуп в коже Домны вглядывалась в книжные бока: хлебные хозяйства, сельскохозяйственная техника, управление крестьянством, русский, французский, английский. Хлебный капиталист накричал на Хоуп в коже Домны за встречи его дочери с семьей Богатого работающего. И сказал, что видели, как Хоуп в коже Домны наедине разговаривает с Рисующим сыном, и закричал, что не потерпит разврата. Хоуп в коже Домны сказала по-английски, что, если видели, значит – не наедине. Пообещала, что Дочь хлебного капиталиста играть с внуками Богатого работающего больше не будет, хотя той очень полезно общаться с другими детьми. Но добавила, что она сама – свободная служащая и может встречаться с кем хочет и когда хочет. Как обычно, Хлебный капиталист сделался малиновым и прокричал, что он с ней разберется потом, после охоты.

* * *

Весь дом-каравай готовился к зимней охоте. Это была ежегодная традиция Хлебного капиталиста. Он выписал себе специальных Устраивающих охоту. Позвал приятелей-капиталистов. Все они разместились по норам каравая, и Пестрый вихрь даже позабыл про Дочь хлебного капиталиста. Все занимались гостями. В доме и во дворе ощущалась плотная, шатающаяся мужская жизнь. Она выдавила Дочь хлебного капиталиста и Хоуп в коже Домны из-за стола. Они ели теперь в своих комнатах или библиотеке. Им не хватило места за общим столом, а главное, рассказывали домашние работающие, – Устраивающие охоту часто ругались, и это могло навредить Дочери хлебного капиталиста. Хоуп в коже Домны продолжала ходить гулять со своей студенткой или в одиночку. Незадолго до охоты она встретила Рисующего сына. Он пропадал, они довольно долго не виделись. Рисующий сын подарил ей портрет. Хоуп в коже Домны удивилась, что женщина на портрете, несмотря на кожу Домны, была очень похожа на Хоуп. Возможно, из-за грустных карих глаз Хоуп, которые были тут как будто главными. Рисующий сын сказал, что запомнил ее такой, когда она разговаривала с его матерью в их доме. Хоуп в коже Домны вспомнила, что думала тогда о Голд.

Рисующий сын предложил Хоуп в коже Домны стать его женой. Он ей очень нравился. Если история с брошенным в снегу братом была правдой, то этот младший сын точно был совсем другой, добрый и нежный. Да, он ей очень нравился. Хоуп в коже Домны поблагодарила Рисующего сына за предложение. И отказалась. Рисующий сын сказал, что его семья точно скоро откупится и он перестанет быть работающим. А она, когда выйдет за него, перестанет быть служащей. Хоуп в коже Домны сказала, что становиться женой не хочет. Рано или поздно ей надо будет уехать домой. Рисующий сын сказал, что готов ехать с ней. Она поцеловала его в губы и ушла.

На самом деле Хоуп в коже Домны была увлечена чтением и не хотела особенно отвлекаться на кого-то. В журнале, который она получала ежемесячно вслед за мертвой Женой хлебного капиталиста, очень рекомендовали новый текст уже известного русского писателя. Хоуп в коже Домны заказала себе эту книгу и теперь читала ее днем и даже ночью со своим словарем-дневником. Пару раз она даже отменила из-за своего чтения занятия с Дочерью хлебного капиталиста, сказав, что в доме слишком шумно для уроков. В книге рассказывалось про человека, который, используя бюрократию Второй страны Хоуп в коже Домны, ездил по неработающим и покупал у них уже умерших работающих. То есть фактически спускался в мертвое царство. Хоуп в коже Домны вычитывала там объяснения, ответы… Ей было не с кем обсудить книгу.

За два дня до охоты в комнату Хоуп в коже Домны утром пробралась очень негромко плачущая Дочь хлебного капиталиста. Она показала учительнице-компании свое нижнее белье. Хоуп в коже Домны успокоила ее, рассказала, что это такое, для чего это нужно, и показала ей, как нужно обращаться со специальным поясом со свернутыми тряпками. Дочь хлебного капиталиста попросила Хоуп в коже Домны не рассказывать Хлебному капиталисту и Пестрому вихрю про это, потому что она никогда-никогда не хочет рожать наследника, потому что ее мать умерла, пытаясь родить наследника. Хоуп в коже Домны пообещала и впервые обняла Дочь хлебного капиталиста.

В день перед охотой в доме-каравае сделалось совсем плотно и суетно. Через библиотеку ходили люди и медведи. Хоуп в коже Домны отменила вечернее занятие, и они с Дочерью хлебного капиталиста разошлись по своим комнатам. Хоуп в коже Домны читала, добралась до воскрешения мертвых работающих, это было интересно, но Воскресавший не знал этих работающих, судил по ним из набора своих представлений о них. Дом заснул рано, потому что вставать на охоту надо было рано. Хоуп в коже Домны тоже заснула. Потом ночью ее разбудила Дочь хлебного капиталиста, она жаловалась на боль в животе и спине и постоянную духоту. Хоуп в коже Домны открыла окно и дала Дочери хлебного капиталиста выпить свой порошок. Через окно в комнату влетела семья крупных снежинок, вместе с ними – обжигающие, морозные полоски воздуха. Дочь хлебного капиталиста полежала на кровати Хоуп в коже Домны и потом, как ей стало лучше, ушла. Хоуп в коже Домны, кутаясь в одеяло и закрывая окно, увидела Рисующего сына, выходящего из пристройки для лошадей, удивилась немного и легла спать.

На следующее утро почти все жители дома-каравая, даже Пестрый вихрь, уехали сопровождать охоту. Хоуп в коже Домны и Дочери хлебного капиталиста оставили завтрак в библиотеке. Дом-каравай молчал. Дочь хлебного капиталиста сказала, что ей нравится, когда тихо и нет людей. Хоуп в коже Домны ответила, что ей тоже. Дальше они сразу стали заниматься. Хоуп в коже Домны разбирала маленькое сочинение Дочери хлебного капиталиста на английском. Ошибок находилось не очень много, но и не очень мало. Вдруг с улицы сквозь окна полез страшный женский-мужской-звериный вой. Он надвигался на дом-каравай. Хоуп в коже домны и Дочь хлебного капиталиста подошли к окну. Воющая толпа ехала, бежала, скакала за полуоткрытой коробкой на колесах, в которой кто-то распластался. Звук достиг дома. Тяжелые деревянные двери хрустнули от резкого открывания. Вой сделался громче и мощнее в несколько раз. Дочь хлебного капиталиста заткнула уши руками. Хоуп в коже Домны сделала так же. С ладонями у ушей они спустились вниз, и их чуть не сбила кричащая мощная масса из людей и медведей в коридоре. Она внесла кого-то в спальную комнату Хлебного капиталиста. Потом появился доктор, и вой превратился в глухой, постоянный ной.

Хлебный капиталист упал с лошади на самой быстрой своей скорости, настигая загнанного зайца. От мороза перетерся и треснул кожаный ремень сиденья. Устраивающие охоту испуганно и удивленно бродили по дому. Приятели-капиталисты разъехались по делам. Женщины из Пестрого вихря шипели на них. Хлебный капиталист не очнулся, ни с кем не попрощался и умер через два дня. Дом-каравай заплакал. Заезжал Расследующий, расспросил Устраивающих охоту, работающих, полуработающих. Перекрестился, сказал что-то вроде того, что все решает Бог (у Хоуп в коже Домны в словарном дневнике была эта фраза). После похорон дом-каравай почерствел. Все теперь – домашние работающие, полуработающие, – словно Дочь хлебного капиталиста, улеглись в своих комнатах и углах. Время от времени норы и лестницы дома плакали и скрипели. Даже Хоуп в коже Домны забросила читать и лежала в кровати, думая, что Рисующий сын оказался таким же, как его отец, что Хлебный капиталист был прав и что нет другого способа добиться свободы без воли хозяина. На все во‐ля Бо-жья. На все во‐ля Хо-зя-ин-а. На все во‐ля Мо-я.

Жители дома-каравая не переговаривались, не занимались хозяйством, не накрывали на стол, не ели, не кормили животных. Дочь хлебного капиталиста сидела в своей комнате, на третий день оделась в уличное, вышла, постучалась к Хоуп в коже Домны и позвала ее гулять. Они ходили, застревая ногами в снегу за забором с железными колосьями. Раньше им вытаптывали тропинки работающие, но теперь все остановилось. Лес был тоже пустой и тихий, словно союзничал с домом-караваем в трауре. Никто не встречался. Хоуп в коже Домны почему-то ожидала, что им встретится Рисующий сын. Но он не появился. Учительница-компания и студентка молчали. Потом Дочь хлебного капиталиста попросила на английском Хоуп в коже Домны взять ее с собой. Хоуп в коже Домны покачала головой и сказала, что у Дочери хлебного капиталиста будет своя личная жизненная история, такая, какую она сама себе захочет.

Через две недели после похорон приехал Племянник хлебного капиталиста, его вырвали из университета русского Главного города становиться единственным наследником, каким он был записан в завещании Хлебного капиталиста. Домашние работающие собрались с силами, принялись готовить еду, убираться, следить за животными. Новый хлебный капиталист был завален хлебными бумагами. Новый хлебный капиталист не очень любил еду, хлеб, просил, чтобы ему приносили безмясный суп в его новую рабочую комнату. К нему потянулась вереница. Новый хлебный капиталист был напуган. К нему тянулась очередь из должников Хлебного капиталиста, заемщиков Хлебного капиталиста, всех тех, кто от него что-то хотел, а теперь хотел от Нового хлебного капиталиста. Богатый работающий тоже приехал. Новый хлебный капиталист сразу отпустил его и семью, поразившись количеству денежных бумаг в переданном ему сундуке. Клавдия отказалась ехать вместе с отцом. Пестрый вихрь обступил ее и, шипя, не давал Богатому работающему к ней прорваться.

Рисующий сын в новой дорогой одежде полуработающего появился в доме-каравае и вызвал Хоуп в коже Домны для разговора. Она повела его в сад, решила, пусть будет как в романах. Он сказал ей, что, как и обещал, теперь свободен, и снова позвал замуж. Сказал, что они уже купили дом в сорока километрах отсюда, в городе на Большой реке. Хоуп в коже Домны помолчала и только спросила, как он сделал так, что Расследующий не заметил, что кожаный ремень был подрезан. Рисующий сын сделался малиновым в лице и тяжело задышал, как Хлебный капиталист. Хоуп в коже Домны сказала, чтобы он не волновался, она никому не скажет. Потому что не знает, как на его месте поступила бы сама. Рисующий ответил, что его семья заплатила Расследующему. Хоуп в коже Домны медленно кивнула. Рисующий сын ушел.

Хоуп в коже Домны объявила Новому хлебному капиталисту, что уезжает по своим семейным делам, оставляет службу, предлагает назначить себе замену и готова сама ее подыскать. Новый хлебный капиталист сказал, что полностью ей доверяет, как Хоуп в коже Домны и предполагала. Она уже нашла Новую учительницу-компанию через объявление в газете, немолодую британку, строгую, но старательную, с очень хорошей рекомендательной характеристикой. Хоуп в коже Домны написала ей, и ответное письмо той очень понравилось. Новая учительница-компания через полторы недели добралась до дома-каравая. Хоуп в коже Домны представила ей Дочь хлебного капиталиста, попросила ту саму на английском рассказать, что они уже изучили. И уже потом, наедине объяснила, что у ученицы могут появиться сложности с едой, сном, учебной концентрацией и памятью, но не из-за лени и вредности, а из-за постоянной ненужности. Новая учительница-компания сообщила, что понимает, и поблагодарила Хоуп в коже Домны за информацию.

Хоуп в коже Домны попросила у Нового хлебного капиталиста написать ей характеристику на английском или французском. Тот написал по-английски очень формальное рекомендательное письмо и сделал несколько ошибок. Хоуп в коже Домны собрала свою одежду, книги, книги с записями, некоторые журналы и деньги, которые скопила, служа в доме-каравае. Этого должно было хватить на дорогу домой и на большую часть для выкупа матери. Хоуп в коже Домны решила, что она обязательно придумает, как еще заработать, если денег не будет достаточно. По дороге к выходу из дома-каравая она нашла в коридоре моющую зеркало Клавдию и подарила ей соломенно-деревянно-тряпочную куклу из дома ее семьи. Та ничего не сказала, но куклу приняла. На пороге Хоуп в коже Домны обняла Дочь хлебного капиталиста, наклонила свое тело в сторону Нового хлебного капиталиста, который на удивление вышел ее провожать, в сторону Новой учительницы-компании и домашних работающих. Прощающиеся наклонили свои тела в ее сторону в ответ. Хоуп в коже Домны погрузилась в закрытую коробку на колесах и поехала. Рядом на сиденье лежал большой мешок. Хоуп в коже Домны развязала его. Ее руки согрел жар, а в ноздри забрался вкусный запах. В мешке лежали недавно испеченные булки с румяными боками.

* * *

Домна в коже Хоуп кричала и выла от боли. Не постоянно – время от времени. Словно боль прибегала и убегала. На самом деле она длилась всегда. Просто у Домны в коже Хоуп не осталось сил, чтобы кричать постоянно. Кудрявые волосы Хоуп на голове Домны в коже Хоуп были покрыты каплями жидкости. Домна в коже Хоуп лежала на огромной кровати с рельефными столбами по углам, которые держали тканую крышу. Над Домной в коже Хоуп сидели и стояли полуработающие или работающие женщины и худой лысый мужчина с закатанными рукавами и в фартуке. Они трогали ее, обтирали тряпками и разговаривали с ней по-русски. Комната, в которой они все находились, была вытянутым светлым пространством, очень хозяйским, с диванами в цветочных тканях, картинами с природой в рамках, портретами, в том числе Главного русского хозяина, с извивающимся рельефом по стенам, сосудами из фарфора, фигурами львов и младенцев в золоте. Закхекал и заныл новорожденный. Лысый Лечащий держал только что появившуюся девочку с кожей немного светлее кожи Хоуп в своих иссиня-бледных руках в рыжую крапинку. Потом Лечащий передал ребенка женщинам, проверил мать, которой была Домна в коже Хоуп, велел ей отдыхать и прошел из комнаты в широкий, тоже по-хозяйски богатый коридор, где поздравил по-французски отца – молодого неработающего с кожей темнее кожи Хоуп.

9. Благо

Я проснулась. Земля лежала плоская. Небо тоже. А я растянулась между ними, обозначая их границу. Они казались одного бледно-желтого цвета. На земле не проступало ни камня, ни трещины, ни травинки, ни корешка. Она выглядела как искусственное покрытие в спортзале. На небе не висело облаков, солнц, лун, туч, звезд, Черепа нигде не было. Я попыталась вспомнить, куда я шла, когда споткнулась о него. И не смогла. Поднялась на ноги, распрямилась и двинулась вперед, смешивая медленный бег и быстрый шаг. Тело отвыкло, я пыталась напомнить ему, что бежать – это нормально, даже хорошо. Появилась одышка, заболело в боку и под грудью. Я все равно бежала, хотела добраться до края этой плоскоты. Тело привыкло и смирилось. Небо и земля нисколько не менялись. Одышка осталась, но боль почти закончилась. На ходу я сплевывала выливающуюся изо рта слюну. Моя кожа выделяла пот не только под мышками, между ногами и на голове, а по всей своей долготе и широте. Одежда вымокла. Я чувствовала, что потеют даже мои локти. Но бежать становилось легче и легче, мне становилось лучше и лучше. Вдруг внешними углами глаз я стала замечать вытянутое красное пятно, движущееся вместе со мной. Оно появлялось то справа, то слева. Каждый раз, когда я поворачивала голову, чтобы рассмотреть его получше, оно исчезало. Из-за внимания к красному пятну я стала бежать медленнее и уставать от вращения головой. Поэтому я решила больше не отвлекаться на него и просто продолжила двигаться вперед. Одышка стихла, бежать стало совсем легко и хорошо. Небо и земля все еще не менялись ни формой, ни поверхностью, ни цветом. Но я знала, что они должны стать другими со временем, с долготой и широтой. Вдруг впереди шагах в двухстах от меня возникла темно-красная, немного блестящая, словно мокрая, фигура человеческой формы. Я плохо видела из-за залившегося в глаза пота, но точно понимала, что фигура стояла ровно на моем пути и смотрела на меня. А я на бегу засмотрелась на нее и споткнулась. Ударилась рукой и лбом. Перевернулась на спину.

– All good?

Рядом лежал Братец Череп и таращился на меня глазницами. Это о него я снова споткнулась. Приподнялась и огляделась. Красной фигуры не виднелось нигде.

– All good.

– Are we good?

– We are good.

– Good.

– Good!

– Yeah, good.

– Тогда слушай, что было дальше.

– Подожди, Братец Череп, я тебе расскажу сначала чуть-чуть про себя. Снова небольшую историю из моей жизни.

– Хэ! Давай.

– …

– Ну, я слушаю.

– Я не могу вспомнить ничего совсем.

– Not good!

– Not good.

– Ну полежи, отдохни немного, меня послушай. Смотри, звезды!

Небо действительно было иссиня-черное, утыканное иглами звезд.

* * *

Мясо Медведицы Насти, частично зажаренное, нашли над костром в придворцовом парке. Еще несколько отрезанных и отпиленных кусков валялось на траве вокруг. С помощью домашних работающих Домна в коже Хоуп сложила все Настины части в один сундук, шкуру Насти – в другой. В сундуках хранилась раньше одежда, купленная еще с Хоуп в коже Домны. Домашние работающие вздыхали, кривились, старались не дышать, собирая медвежьи остатки. Вроде зверь, а вроде почти человек. От этого становилось еще страшнее и неприятнее делать такую работу. Домна в коже Хоуп голыми руками укладывала останки. Домашние работающие ей тихо говорили по-русски и по-французски, что лучше бы сверху надеть плотные перчатки, лучше кожаные, но она не слушала. Титульная женщина проснулась к вечеру, когда уже все было собрано, прибрано и вымыто и сундуки убраны до завтра под дворец. Она узнала, что случилось, ходила за Домной в коже Хоуп, клялась, что заснула почти в начале сборища-празднества и не знает, что случилось. Домна в коже Хоуп не отвечала ей. Титульная женщина исчезла, но Домна в коже Хоуп не обратила на это внимания.

* * *

Медведицу Настю закопали в землю в двух сундуках за городом на специальном медвежьем кладбище. Пришли Девочки и еще некоторые сотрудницы фабрики. Все они как-то узнали. Мать сестер не пришла. Домна в коже Хоуп не знала, где живут Настины родственники, по которым та скучала, поэтому не могла их позвать. Церемонию проводил Религиозно-служащий медведь. Пел, молился, крестил сундуки, махал дымящейся чашкой на цепочке. Потом из специальной церкви для медведей сундуки отнесли кладбищенские медведи, сложили в землю. Домна в коже Хоуп набрала в свою коричневую ладонь холодной и мокрой почвы и кинула ее сначала на один сундук, потом на второй. Девочки плакали, и работницы плакали. Домна в коже Хоуп – нет. В стороне, под холмом, лежало остальное Говорящее зверье, просто его жило, а значит, умирало гораздо меньше, поэтому кладбище считалось медвежьим. От холма пришли немолодые Белка и Медведица. Постояли у могилы, тоже кинули земли. Старшая из Девочек спросила, знали ли они Настю. Те ответили, что нет, но их близкие погибли и неизвестно где закопаны, поэтому они ходят на похороны любого Говорящего зверья, у которого нет звериной родни, и прощаются с ним. Пожилая Белка посоветовала Домне в коже Хоуп поплакать. Та не ответила. По дороге с кладбища Медведица и Белка обсудили, что это редкий человеческий вид – черная кожа и светлые голубые глаза. Девочки рассказывали Домне в коже Хоуп, что ушли вскоре после того, как она отправилась спать, и Настя тоже сказала, что устала и идет ночевать.

На фабрику на следующий день никто не пришел, Домне в коже Хоуп было все равно. Она собирала вещи. Все Настины вещи она отдала в медвежью церковь. Часть своих платьев оставила во дворце: не хватало теперь сундуков, просила забрать домашних работающих. Те сказали, что Титульная женщина пьет третий день алкоголь в своей комнате. Домне в коже Хоуп было все равно. К ней приехал какой-то человек, надзирающий от государства, щуплый и зелено-желтоватый. Домна в коже Хоуп не расслышала, кто он. Подумала, что Расследующий, и даже чуть подумала, что для нее такие встречи с надзирающей системой могут быть опасны, но потом решила, что ей все равно. Он позадавал на французском формальные вопросы про убитую работающую Медведицу: возраст, вес, кличка, выделяющиеся приметы, родственники, если известно. Потом вдруг спросил, за сколько Медведицу купили, когда она была живая, и осталась ли бумага от этой сделки. Домна в коже Хоуп ответила, что не осталось, и назвала Настину цену, почему-то хорошо ее помнила. Человек достал из сумки кошелек с монетами и кожаную папку с бумажными деньгами, отдал Домне в коже Хоуп ровно такую сумму, наклонил в ее сторону свое хилое туловище и ушел. Домне в коже Хоуп лень было говорить ему, что Настя умерла уже свободной Медведицей и компенсировать ее стоимость не надо. Никто не собирался расследовать убийство Медведицы и наказывать виновников. Домне в коже Хоуп было почти все равно. Она оставила деньги за Настю вместе с лишней одеждой и этим же вечером уехала из дворца Титульной женщины.

Домна в коже Хоуп поселилась в той же гостинице, в которой они жили с Хоуп в коже Домны и Настей. Заказала себе номер-квартиру поменьше и впала в долгое безволие, как в спячку, в которую раздумывала погрузиться Настя. Домна в коже Хоуп случайно услышала, как Медведица рассказывала подругам на фабрике, что, если Хозяйка (это она Домну в коже Хоуп так называла) разрешит впасть в спячку и оборудовать для этого зимнюю нору во дворце или лучше тут, на фабрике, Настя впадет. Многие говорящие медведи, особенно работающие, давно подстроились и не зимовали. Одни переносили отмену зимнего сна хорошо, но другие часто болели, рожали слепых медвежат, становились нервные, злые, усталые, слабые, начинали пить. Все Настино семейство впадало в спячку на зиму каждый год при бывшем Хозяине, то есть все Настино детство, а Новый хозяин им запретил и заставил работать, становиться ловящими рыбу или управляющими лощадьми. С тех пор Настин Медведь-отец стал употреблять алкоголь, и их семья обеднела. Но в зиме, Настя считала, было хорошее: катание на досках с полозьями с гор, катание на коньках, ловля рыбы подо льдом (если только не надо было отдавать всю ее хозяину). Она решала, заснуть ей или нет. Хотелось здоровья, бодрости и неслепых медвежат, но и очень хотелось увидеть Летающие огни и Ледяные дома, которые, как она слышала, делали для праздника во Втором главном городе. Девочки считали, что Насте, конечно, надо не спать, а их мать и многие сотрудницы фабрики считали, что надо делать так, как указывает природа.

Домна в коже Хоуп снова лежала, много спала или передвигалась по комнате полусонная. И совсем ни о чем не думала, не мечтала, как она делала некоторое время назад в этой же гостинице. Не вспоминала свою семью, бывшую Хозяйку, бывшего Мужа, даже бывшего Хозяина: ни то, как он терзал ее, ни то, как она убила его, – ни даже Медведицу Настю. Помнила только Хоуп и то, что носит ее кожу.

Домне в коже Хоуп перестали сниться кошмары. Ей не виделись сны совсем. Домна поняла, что, кажется, из нее вышла или почти вышла душа. И Нина давно сгорела – прятать было некуда. Домна в коже Хоуп собиралась иногда и что-то придумывала. Решила оставаться в гостинице и написать Хоуп в ее коже, чтобы приехала и забрала свою кожу, потому что неизвестно, сколько можно протянуть без души, а если Домна умрет, то и кожа пропадет на ней. Но на написание письма у нее не хватало воли. В начале ее спячки принесли посылку, в которой были деньги – задолженная, очевидно, зарплата – и письмо от Титульной женщины. Его Домна в коже Хоуп не читала. Что-то из денег она отдала гостиничному служащему, чтобы ей доставляли еду, воду для мытья и не волновали Домну в коже Хоуп.

* * *

Вместе с первым снегом пришли Девочки, чтобы увидеться с Домной в коже Хоуп в последний раз. Мать девочек, вдова полуработающего, напуганная убийством Медведицы и измученная всей жизнью, решила увезти детей в деревню, где, как ей казалось, люди, даже неработающие, были не такие злые. Гостиничный служащий не пустил Девочек к Домне в коже Хоуп.

Снег засыпал город и сделал его ослепляющим. Домна в коже Хоуп закрывала шторы, иначе отраженный от снега свет ковырял ей глаза. Она не совсем оторвалась от жизни: мылась, меняла одежду и ела – все же решила, что она ответственная за кожу и должна ее передать хозяйке.

На второй месяц дремы к ней пришли. Гостиничный служащий не смог не впустить такого гостя. Предупредил Домну в коже Хоуп, произнес долгое несколькословное наименование этого человека. Она наскребла волю, оделась и села на диван, на котором обычно лежала. А когда гостья вошла, Домна в коже Хоуп встала и наклонила свое тело в ее сторону. Неработающая была прямая, немолодая и нестарая, седая, с морщинами на коже лица, красивая вечной и уверенной красотой. Домна в коже Хоуп сквозь безволие сразу почувствовала, что это наиболее правильная принцесса и наиболее правильная титульная женщина. Правильная родилась в семье по соседней ветке к Главному русскому хозяину. Титульный муж Титульной женщины был связан с ней родством через более тонкую, но близкую ветку. Домна в коже Хоуп слышала про Правильную раньше от Титульной женщины. Правильная презирала Титульную женщину и никогда не отвечала на ее приглашения.

Правильная торжественно обнимала Домну в коже Хоуп своими глазами по-матерински, и по-хозяйски, и по-дружески. Правильная сказала по-французски, что это хорошо, что они наконец-то увиделись. И это хорошо, что они встретились за пределами дома Титульной женщины. Правильная давно хотела познакомиться с Домной в коже Хоуп, слышала про то, как она творит благо, про фабрику, но никак не могла ступить на землю Титульной женщины. Домна в коже Хоуп молчала и глядела в лицо Правильной. Та очень походила им на Длиннорукую. Правильная сказала, что прежде всего хочет посочувствовать потере Домны в коже Хоуп. И добавила, что слышала и про Настю много хорошего. Правильная сказала, что хочет извиниться: это ее была обязанность следить за Титульной женщиной, останавливать ее, ограничивать ее компанию, но она отступила из-за брезгливости, и это нехорошо. Но Титульный муж под влиянием семьи отправил наконец Титульную женщину в Лечебный дом. Домна в коже Хоуп молчала. Правильная проговорила, что теперь виновники установлены, их семьи заплатили жертву Обществу поддержки Говорящего зверья. Им управляет Подруга правильной, поэтому Правильная может гарантировать, что все деньги пойдут именно на помощь Говорящему зверью. Сами виновники – трое неработающих молодых людей мужского пола – уже наказаны отправкой из Второго главного города в маленькие и незначительные места в середине или на окраине Дикой и холодной страны. Домна в коже Хоуп молчала.

Правильная рассказала, что помогает женщинам и детям через собственное Общество. Оно хоть и не такое богатое и повсеместное, как Ведомство учреждений матери Главного русского хозяина, но тоже делает много хорошего. И теперь ей самой нужна помощь. Правильная предложила Домне в коже Хоуп пойти к ней служащей, но не экзотическим развлечением, каким та была у Титульной женщины, а чтобы творить благо, использовать свой талант по назначению. Домна в коже Хоуп молчала. За вознаграждение, разумеется, добавила Правильная. И не просто служащей, а сохозяйкой Общества. Правильная пообещала Домне в коже Хоуп полную свободу. Домна в коже Хоуп молчала. Правильная сделалась чуть недовольной и добавила, что понимает, как Домна в коже Хоуп тяжело переживает смерть своей Медведицы и…

Домна в коже Хоуп сказала на свободном и родном русском, что ей Медведица Настя казалась хорошей. Что Домна в коже Хоуп была к Медведице привязана, но не то чтобы она любила Медведицу Настю. Домну в коже Хоуп придавила не сама потеря Медведицы, а обстоятельства ее мученической и унизительной смерти. Домна в коже Хоуп считала раньше, что ее ничего больше не может придавить, потому что с ней самой наслучалось уже, наверное, все страшное. Но когда страшное случилось с другой близкой живой душой и с телом, которое находилось с ней рядом, под ее ответом, в одном доме, вроде бы в безопасности, вроде бы в свободе и вроде бы в сытости, Домна в коже Хоуп поняла, что этот ужас постоянен и что никто и никогда не будет свободен от него. Ни работающие, ни звери, ни даже неработающие – даже столь близкие к Главному русскому хозяину, как Правильная. Та внимательно разглядывала Домну в коже Хоуп, словно смотрела сквозь ее кожу. Этот ужас не только непрерывен – он бесполезен, неостановим и неравновесен. Почему это хорошее наказание за страшное преступление – запрет на жизнь в двух главных городах?

Правильная ответила, что для молодых неработающих мужского пола жизнь без столичных радостей и столичной карьеры равняется медленной смерти. И последнее, сказала, им, женщинам из любой семьи и страны, всегда есть чего терпеть, но именно они способны если не побороть непрерывный ужас, то приглушить его, чтобы некоторым стало хорошо хоть на короткое время. Правильная оставила кусок твердой бумаги с названием ее Общества и адресом на тот случай, если Домна в коже Хоуп решит вместе с ней творить благо.

Тут не совсем Север, но и совсем не Юг. Не-совсем-север-совсем-не-юг хрустит льдом, костями и железом на зубах. Некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят, некоторые пьют, некоторые бьют детей, зверей, жен, мужей, работающих. Некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят. Некоторые едят. А какие у вас тут копинг-стратегии? Некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят.

От спячки ровной и гладкой, без снов и мыслей, Домну в коже Хоуп разбудил вечером визжащий-взрывающийся звук. Он жил и разрождался на улице. Домна в коже Хоуп посмотрела на закрытые окна, за ними мигало. Отодвинула ткань – над домами кружились, тоже жили и разрождались Летающие огни. Домна в коже Хоуп надела теплое пальто, платок из пуха и вышла. На площади внутри Второго главного города стоял Ледяной город. Над ним рассыпались разноцветные Летающие огни. Ледяные стены, крыши, окна, ступени отражали их и покрывались их цветом. В Ледяном городе радовались люди, катались со склона, который спускался прямо из ледяного дворца. Многие, как и Домна в коже Хоуп, смотрели, подняв головы, на Летающие огни. Домна в коже Хоуп стояла посреди толпы, не двигаясь и не моргая. Что-то слабо ткнуло ее в плечо. Потом еще раз в грудь. Домна в коже Хоуп посмотрела на свое пальто: там виднелся след от снежного шара. Она огляделась. Рядом на нее таращились несколько детей, подростков и взрослых полуработающего или работающего вида. Один из мальчиков готовил в ладонях новый снежный шар. Тут взорвался огромный красный Летающий огонь и накрыл собой всю площадь. Про Домну в коже Хоуп просто забыли, ребенок выронил снежный шар. Домна в коже Хоуп тоже стала глядеть в разноцветное небо. Под Летающими огнями она решила, что пойдет служащей к Правильной.

На обратном пути до гостиницы Домна в коже Хоуп заблудилась и сильно замерзла. Она надела поверх домашнего платья теплое, но не зимнее пальто. Попала в незнакомый район с низкими бледными каменными постройками. Территория была опасно кишащая, Домна в коже Хоуп знала про это, а главное – чувствовала. За Домной в коже Хоуп увязался пьяный, она нащупала в кармане нож, но не воспользовалась им, а просто сказала пьяному священные оскорбительные слова и сама от них покраснела кожей Хоуп. Пьяный убежал то ли от слов, то ли от кожи Хоуп. Дома были похожи один на другой, некоторые попадались подразрушенные и с черными дымными прожилками – остались такими от Большого пожара. Мороз пролез Домне в коже Хоуп под пальто и под кожу. Ноги и руки ощущались плохо. Подумала, что не хватало ей замерзнуть зимой в своей стране в несвоей коже. Заметила людей, мужчин и женщин, входящих под одну из крыш, и шагнула туда, завязав лицо платком. В коридоре сразу стало потеплее. Там стоял Полуработающий в шубе из кошки, он поприветствовал Домну в коже Хоуп и пригласил ее зайти, сказал, что она еще успевает. Из нутра пространства манило теплом. Домна в коже Хоуп шагнула туда. Но Полуработающий в кошке аккуратно назвал количество монет. Дорого, но Домна в коже Хоуп хотела согреться и нащупала деньги рядом с лезвием.

Это был старый хозяйский дом с подкопченными углами и потолком. Остатки полурастасканной мебели заваливались на стены. Но чистело и не пахло: за домом ухаживали. Со стороны того пространства, где располагалась кухня, Домна услышала голоса и увидела пестрые тряпичные силуэты. В большой комнате, где раньше танцевали и разговаривали неработающие, оказалось чище и нарядней всего – почти так же, как при допожарной жизни. Только окна были заколочены деревянными полосками и завешены тканью. Красивая и огромная печь с синими птицами на плитке грела. По краям комнаты вереницей-полукругом в один-два ряда выстроились стулья. Светился крупный многосвечный светильник, подвешенный под потолком. Домна в коже Хоуп поняла, что он не подходящий по геометрии, привезенный сюда недавно специально. Она села с краю, ближе к выходу, чтобы уйти, когда согреется. Почти все стулья занимали мужчины и женщины, неработающие и полуработающие. Домна в коже Хоуп понимала, что ей, наверное, придется увидеть что-то неприличное, но нужно было дождаться хотя бы того, как она снова начнет чувствовать ноги.

Полуработающий в кошке зашел в пространство, поприветствовал гостей и объявил начало. Появился человек работающего вида, немолодой, но почему-то безбородый. Поклонился, пропел про себя и дальше, полупесней, стал рассказывать про то, как люди на Последнем севере спят в ледяных постелях стоя, но весной лед не тает полностью и, чтобы проснуться, последние северяне посыпают себе на зиму макушку зерном, чтобы возвращающиеся птицы клевали и будили их. Дальше вышла работающая женщина с неожиданно темной, много проведшей на солнце кожей, долго и монотонно рассказывала про то, как она родилась и росла на южном море, как родители передали ее хозяину, как она мучилась от него, ухаживала за ним, рожала от него детей, потом он умер, она влезла на корабль, ее обнаружили полуработающие, она родила, не сходя с корабля, двоих детей одновременно и, кажется, сразу с плавниками, их и ее продали отдельно, она сбежала, снова забралась на корабль, ее снова изнасиловали и просто выкинули в воду. Она проснулась на острове, где жили одни женщины и не жили мужчины, поэтому ее никто не насиловал больше, но ей пришлось отрезать себе левую грудь, потому что так там было принято. Рассказчица чуть приоткрыла пальто, прижала платье, левая грудь и правда не выделялась. Смотрящие смотрели и слушали, иногда вскрикивали, смеялись или стонали, но никогда не аплодировали. Дальше вышел полуработающий и рассказал, как сам видел, как человек прошел от одной горы к другой по нитке.

Домна в коже Хоуп поняла, что это представление рассказывающих. Считалось, что эти представления для работающих и полуработающих, которые не умеют читать или не могут путешествовать. Но все служащие выглядели неработающими, торгующими или полуработающими. И цена за вход была высокой для работающих. Посещать представления рассказывающих признавалось плохим и неприличным. Поэтому все смотрящие женщины в комнате, как и Домна в коже Хоуп, сидели с закрытыми лицами. Истории иногда произносились непроизносимые. Сейчас Рассказывающий описывал, как наблюдал десяток неработающих разного пола, соединяющихся друг с другом и едящих одновременно. Слушающие чуть возмущались, но дослушали его до конца.

Считалось, что среди рассказывающих много убежавших работающих. Поэтому устраивающих представления отправляли далеко на Холод. Рассказывающих ссылали тоже, если те оказывались убежавшими, или выгоняли из города. Слушающим определяли денежное наказание.

Рассказывающие изначально появлялись только в деревнях. Они говорили истории не за деньги, а за еду и место для сна. Домна в коже Хоуп помнила, как в доме ее родителей останавливались рассказывающие и слушать их приходили соседи. Эти рассказывающие были молящиеся и часто делились историями с участием Чудесных. Потом рассказывающие стали приходить в города, устраивающие принялись собирать их на представления, и брать плату за вход, и делиться с рассказывающими. Тех стало много и разных. Почти все молящиеся рассказывающие обходили представления стороной. А новые рассказывающие говорили теперь о том, что видели или пережили сами. Не важно, придуманная была история или нет, – ценились правдоподобность и интересность. Рассказывающие не знали никакого географического предела, путешествовали по городам и странам без документов, обходя любые Падающие деревья и Наточенные камни, административно-надзирающих, военно-надзирающих. Разделение на работающих, полуработающих, неработающих не касалось их, только по манере одежды они походили часто на работающих из-за бород или простых длинных сарафанов. Им не было страшно, они были очень впечатлительны, и удивлялись как дети, и рассказывали как дети.

Рассказывающие по очереди заходили в зал, их объявлял Полуработающий в кошке, он следил за выступлением каждого и слушал слушающих. Домне в коже Хоуп больше всего понравился рассказ маленькой женщины в посеревшем платье о том, как она видела на площади каменного далекого города трагедию о любви. Рассказывающая говорила надрывно, тоже напевала, как и многие тут, добавляя иногда в свое пение английские слова. Домна в коже Хоуп узнала историю о любви двух детей из враждующих семей. Следом вышел очень светлоглазый молодой рассказывающий, поначалу он просто перечислял беды работающего мальчика, потом – работающей девочки, а дальше вдруг стал кричать, что для настоящего блага для всех нужно всем собраться и свершить перемену, уничтожив неработающих и Главного русского хозяина. Служащие удивлялись и возмущались, Полуработающий в кошке выгнал этого Рассказывающего, продолжили другие.

* * *