Помоги проекту - поделись книгой:
Еще в следующий раз Хоуп снова отправилась выливать человеческую жидкость. У Хоуп было два ведра: железное для Хозяина и деревянное для работающих. Чтобы не ходить дважды, она сама выливала все в хозяйское и несла наверх. Иногда сама мочилась в него. Океан и небо были черно-синими с бледной лунной подсветкой. Хоуп опустошила ведро и стала смотреть на океан. Ее схватил сзади еще один матрос, прижал ее к борту корабля и стал задирать юбку. Хоуп пыталась вырываться и кусаться, но матрос был сильнее. Хоуп видела в полутемноте его мелькающие бледные руки. Вдруг из воды малозвучно принялся выплывать огромный лысый остров. Он рос вверх, продолжался, перешел в огромный шар. Матрос расслабил руки и отпустил Хоуп. На палубе слышались крики. На шаре показались два окноразмерных печальных глаза. Хоуп и матрос вдвоем смотрели на возвышающуюся над водой гигантскую голову, грустно смотрящую на корабль. Из воды вылез громадный щупалец с десятками присосок-колодцев. Потом еще один. Матрос убежал. Над водой с двух сторон выросли мини-острова – локти щупалец. Еще пара окончаний торчала над водой. Хоуп смотрела радостно на красивое чудовище, чудовище печально глядело на Хоуп. Сверху перекрикивались матросы, они поднимали корабельную ткань, чтобы поймать ветры, уплыть и спастись. Но чудовище ушло само раньше: закрыло глаза, голова-остров пошла ко дну и скрылась под водой. Корабль начал движение. По одному исчезли все щупальца. Корабль уплыл от чудовищного места. К Хоуп до финала путешествия никто не приставал.
Они доплыли до Дикой и холодной страны ранней осенью. Остановились у острова. Роб и Алиса молились и благодарили Бога, что остались живы и скоро выйдут с корабля. Работающие собирали вещи.
Хоуп видела вокруг в море несколько замков без башен, корабли со знаками на тканях, а впереди – остров с прямоугольными каменными отростками, на нем – крепость, на границе земли и воды – гранитные набережные и серое небо, неотделимое от серой воды. Хоуп тоже не терпелось спуститься на землю и посмотреть Дикую и холодную страну.
На корабле появились таможенные. Осматривали документы и все, чем владел Хозяин. На работающих тоже посмотрели. При их виде таможенные будто бы заволновались и переговорили тихо с Хозяином, перейдя со своего холодного и дикого языка на французский. Бледный и теперь худой после морской болезни Хозяин побледнел сильнее. Алиса, Роб и даже Хоуп почувствовали, что он удивленно-испуганный; таким его не видели даже тогда, когда его вызывали власти из-за стихов Хоуп. Потом Хозяину два часа задавал вопросы один из таможенных, по виду почти неработающий. Хозяин отвечал на неуверенном французском, допрашивающий озвучивал сразу ответы на русском, а другой таможенный их записывал в специальную книгу. Хоуп носила им чай и подумала, что это такое странное стихотворение – на двух языках, даже трех, учитывая, что Хозяин сначала придумывает ответы на родном языке, а потом переводит для устного ответа. Стихотворение-допрос.
Матросы перенесли по деревянным доскам вещи Хозяина на корабль поменьше, который должен был отвезти его сразу в Главный город. Работающим Хозяин велел оставаться на прежнем корабле на несколько дней из-за проблем с документами. И добавил, что таможенные ему рассказали по секрету, что по суше Дикой и холодной страны ходят медведи и едят людей с работающей кожей. Хозяин обещал вернуться.
Хоуп не нравилось такое развитие ее личной истории. Алиса и Роб расстроились, что им надо дольше оставаться в плавучей деревяшке, но терпеливо принялись ждать Хозяина. Корабль отодвинули дальше от острова и вбок от крепости. Хоуп, Алису и Роба снова окружила далекая вода. Матросы и капитан на лодках уплыли с корабля на остров. Все – в том числе те полуработающие, у кого была работающая кожа. «Значит, нет медведей, нам угрожающих», – думала Хоуп. «Чтобы медведь не доплыл до нас», – объяснила Алиса. Хозяин не возвращался.
Раз в несколько дней кто-то из матросов привозил продукты по распоряжению Хозяина. На вопросы Хоуп никто из доставщиков не отвечал. Это всегда были матросы с неработающей кожей. Алиса предположила, что тех, что были с темной кожей, уже съели медведи.
Хоуп переселилась в каюту, где жил Хозяин, Алиса и Роб ругались на нее, но она не слушала. Холодало. На палубе изо ртов шел видимый теплый воздух. Хозяин не возвращался. У Хоуп принялась сильно болеть спина. Работающая стала ходить по кораблю и собирать одеяла. Пришел мороз. Внутри корабля изо ртов шел видимый теплый воздух. У работающих были теплые одежды: они знали, что едут в Дикую и холодную страну. Алиса и Роб молились и искренне скучали по Хозяину. Все работающие носили внутри корабля самую теплую одежду и спали в ней.
Матрос – кажется, тот, что прижал тогда Хоуп к бортику корабля, – принес им семь железных банок с едой и бочку воды, назвал их словом, связанным с цветом их кожи, и сказал, что приедет, может быть, весной.
В одну ночь море покрылось льдом. Их корабль-дом теперь примерз к месту и за несколько дней завалился набок, так что Хоуп, Алиса и Роб ходили теперь по его бортам и стенам, а в двери приходилось влезать по лестницам. Казалось, что они тонули и всё не могли утонуть. Рядом осталось три таких же покосившихся корабля – один слева, два справа, в пятистах, семистах, тысяче шагов.
Через несколько дней Хоуп скинула с бока корабля на лед пустую бочку. Лед устоял. Она спустилась по лестнице из веревок на лед сама, прошлась по нему. Замерзшая вода выдержала ее.
Хоуп сшила из серых одеял носки, варежки, шапки и пальто, которые она набила перьями из двух подушек Хозяина, для себя и других работающих, а также маски с отверстиями для глаз и носа, которые она тоже набила перьями. Пуговицами для пальто она назначила куски толстой корабельной веревки. Хоуп принесла все Алисе и Робу. Они молились. Хоуп сказала им, что медведи – охотники за людьми с работающей кожей – выдумка, что Хозяин, очевидно, не приедет, что возможно даже, с ним что-то случилось в Дикой и холодной стране, что они должны отправиться на его поиски и что они замерзнут тут, не вынесут без еды и воды. Им нужно идти на остров по льду, он крепкий. Алиса и Роб наотрез отказались. Хоуп объявила, что она пойдет одна. Роб предположил, что она провалится под лед. Алиса – что ее съест Медведь. Работающие обвиняли ее в том, что она бежит, нарушает волю Хозяина и закон.
Хоуп собрала в сумку чуть еды, рубашку, белье, запасные носки и чулки, блокнот, карандаш, капитанские стекла. Надела много запасных юбок, плотное платье, двойные носки, пальто, купленное еще на ее земле, сверху – сшитое пальто, шапку, варежки. Спустилась по лестнице из веревок и пошла к острову по льду. Снег скрипел, как деревянный пол. Вдалеке, шагах в трехстах от корабля, она увидела большого широкого человека, который двигался прямо к ней. Хоуп решила пойти ему навстречу – может быть, это кто-то от Хозяина. Судя по странной одежде, это был местный и довольно дикий человек. Хоуп думала объясниться с ним знаками. Он приближался. Хоуп не нравилась его нечеловеческая, мотающаяся походка. Работающая остановилась, поглядела сквозь капитанские стекла. У приближающегося были узкие плечи, широкая шея, теплое синее пальто, высокая и широкая обувь, сшитая набитая сумка через плечо, шерсть на шее, лице и руках. Хоуп уронила капитанские стекла и побежала обратно к кораблю. Белое море, белое небо шатались вокруг нее. Она обернулась, Медведь бежал за ней, для удобства и скорости используя четыре свои лапы. Хоуп впервые в жизни бежала так быстро. От ветра и холода ее глаза затопила вода. Дерево корабля мазало впереди. Медведь приближался. Хоуп добралась до корабля и не увидела лестницу из веревок. Ее, видимо, убрали работающие, чтобы никто не влез к ним. Хоуп бегала туда и обратно вдоль деревянной стены и звала Алису и Роба. Они молились у себя в каюте. Хоуп попыталась залезть без лестницы, но упала. Снежный скрип и тяжелая одышка-хрип приблизились. Скрип прекратился, одышка-хрип осталась. Хоуп оглянулась. Перед ней стоял Медведь в человеческой одежде, тяжело дышал и улыбался. Он поднимал обе лапы вверх, в левой были капитанские стекла. Хоуп вжалась в деревянную стену. Медведь сквозь одышку с очень толстым акцентом сказал на английском, что он не опасный, а просто продает маленькие пироги, спросил, не хотят ли она и ее команда на корабле пирогов с хрустящими листьями и яйцом или пирогов с грибами и курицей. Медведь приблизился и протянул Хоуп капитанские стекла. Она осторожно забрала. Медведь открыл сумку, оттуда повалили дым и запах. Он показал Хоуп маленький пирог и стал нахваливать и те, что с хрустящими листьями и яйцом, и те, что с курицей и грибами. Он обещал, что грибы самые лучшие, он собирал сам. А курица их с женой, они кормили ее лучшим зерном, и яйца от той же птицы, а капусту вырастил их сосед, самая сладкая капуста в их деревне.
Хоуп сказала, что у нее нет никаких денег. И она не может купить пирогов. Медведь посмотрел на Хоуп, она почувствовала, что на цвет ее кожи, подумал и спросил, работающая ли она. Хоуп кивнула. Медведь сказал, что это он работающий, а она нет, почти. Главный русский хозяин недавно издал приказ, что любой работающий из страны Хоуп с таким, какой у Хоуп, цветом кожи, ступивший на русскую землю, свободен.
На голову Медведя упал ботинок, потом лесенка из веревок, потом полетела бочка – Медведь успел отпрыгнуть и приземлиться на четыре лапы. Алиса и Роб ругались на него, скидывая вещи, и молились. Медведь прорычал на них, как настоящий медведь. Он выпрямился на двух лапах, протянул Хоуп пирог, сказал ей «вэлком» и пошел, переваливаясь, к другому кораблю.
Хоуп откусила пирог и быстро его съела. Курица и грибы действительно оказались невероятны, как и весь пирог, он не врал, и про указ об освобождении черных работающих тоже не врал. Хоуп точно знала, он произносил это с правдивой завистью.
Хоуп закинула ботинок и лесенку обратно на палубу и позвала Алису и Роба пойти с ней и стать свободными людьми. Они кричали ей, что она сошла с ума от мороза, если верит Медведю.
Хоуп уже прощалась с Алисой и Робом сегодня утром, еще до Медведя, поэтому она просто отряхнула одежду от снега и пошла к острову, к той его части, где не было выточенных высоких набережных, а сползала в море островная земля. Через сорок с лишним минут обе ноги Хоуп ступили на русскую почву. Вернее, на русский снег. Хоуп походила немного туда-сюда, чтобы почувствовать, как ходится неработающему человеку. Ходилось ок. Прилетела, подумала она.
5. Ах ты, кожа моя, кожа
– Ну вот, Братец Череп, опять медведи.
– А что такого?
– Ну, знаешь, все эти стереотипы про Россию: водка, медведи, шпионы, КГБ, проститутки, олигархи. Вообще-то это объективация, похожим образом people of color подвергаются объективации.
– Я чего-то не понимаю, что ты говоришь. Скучно что-то, и небо белое.
– Белое, Братец Череп. Ну, знаешь, когда в лифт заходят чернокожий парень и белая женщина, она перевешивает свою сумку на то плечо, что дальше от него… Она действует согласно стереотипам, объективирует зашедшего с ней в лифт человека из-за цвета его кожи. Понимаешь?
– Нет. Небо скучное, без облачка, и даже солнца не видно. Ты умеешь петь?
– Не умею. Меня даже в детстве в музыкальную школу не взяли, когда я не взяла какую-то там ноту.
– Спой все равно.
– Ну ок.
И я начала петь как могу.
После песни, хоть я и пела ее лежа, у меня опять закончились силы. Я заснула, а когда проснулась, Братец Череп снова рассказал мне кусок истории про Хоуп и Домну.
Хоуп сидела в темной каменной комнате, куда ее посадили таможенные полуработающие. Они встретили ее на русском снегу и потребовали у нее на разных ломаных языках показать документы. Хоуп отвечала, что ее бывший Хозяин бросил ее на корабле посреди льда и что она теперь не работающая, потому что Главный русский хозяин освободил людей с ее кожей на своей земле. Таможенные полуработающие вывели Хоуп сначала на гранитную набережную. Встречались здесь люди разной речи, и одежды, и цвета кожи, но таких, как у нее, Хоуп не заметила. Ее увели быстро вниз, где оказалась подземная тюрьма. Обыскали сумку Хоуп. Забрали все съедобное.
Хоуп раньше была работающая, но в открытом пространстве, а теперь оказалась неработающей, но в тюрьме. Кожа на спине чесалась и ныла, будто ворочалась. Зубы бились друг о друга, конечности, туловище, голова тряслись. Хоуп надела на себя всю запасную одежду. Было почти так же холодно, как и в детстве. Прилетела – Хоуп решила поплакать впервые с детства, но передумала, решив, что слезы покатятся горячие, а потом замерзнут и будет болеть кожа на щеках. Ей принесли воду с варенной в ней четвертинкой нечищеного видимо-батата, с колечком оранжевого овоща и со светлой слизицей с губочной структурой. Хоуп попробовала все равно и поняла, что слизица – это хлеб. Еда согрела неработающую.
Прошла половина суток, и за Хоуп наконец пришли таможенные. Привели в теплую каменную комнату. Снова обыскали ее сумку. Выложили ее начинку на стол. Появились говорящий на странном английском таможенный полуработающий и задающий вопросы на русском таможенный полуработающий. Поглядели на кожу Хоуп и на ее вещи на столе. У них обоих была бело-желтая кожа. Хоуп думала о том, что ее кожа, наверное, перестала быть своей, а сделалась светловато-синеватой от холода, словно неработающей, хозяйской.
Хоуп допрашивали: Задающий вопросы задавал, Говорящий на английском переводил с толстым акцентом, Хоуп отвечала, Говорящий отвечал за нее на русском, Задающий вопросы записывал в книжку, почти такую же, в которую записывали ответы бывшего Хозяина Хоуп. Кто она, откуда, на каком корабле приплыла, кто ее хозяин. Хоуп отвечала на вопросы до «хозяина», но тут разозлилась, принялась повторять, почти петь, что нет у нее хозяина, потому что Главный русский хозяин освободил работающих с ее кожей на этой земле. Говорящий на английском перевел. Задающий вопросы замолчал. Хоуп тоже перестала петь. Втроем они посидели в тишине. Задающий вопросы вдруг вырвал страницу, в которую записывал все про Хоуп. Вторую ее половинку, пока пустую, на другом конце книжки тоже вытащил. Бросил бумажки в печь. Говорящий на английском спокойно зевал. Хоуп удивлялась. Задающий вопросы еще раз осмотрел стол с вещами. Забрал себе капитанские стекла, сказал что-то Говорящему на английском. Тот подошел к столу, сон– но поглядел на оставшиеся вещи. Полистал книжку Хоуп с записанными туда текстами. Почитал тексты, но вяло, не находясь наяву. Хоуп почувствовала, что для Говорящего на английском полусонное существование – просто способ выжить в Дикой и холодной стране. А ее стихотворения могут его разбудить. Зачем ему это. И больше половины страниц исписано. Правда, хорошая кожа на обложке. Говорящий на английском трогал ее пальцами. Можно тоже вырвать и сжечь будящие тексты. Но это вырывание было резким, требующим решительности, ответственности действием. Говорящий на английском положил книжку Хоуп обратно на стол. Но забрал кусок графита в дереве. Задающий вопросы уже будто хотел уходить, но тут снова посмотрел на Хоуп и сказал что-то Говорящему на английском. Тот перевел, что Задающий вопросы просит Хоуп снять ее серое теплое пальто. Хоуп снова сказала, что она неработающая. Задающий вопросы теперь посерел злым лицом и потянул к телу Хоуп ладони с круглыми косточками. Она дернулась назад, выдохнула, расстегнула пуговицы из корабельной веревки и сняла пальто из серых матросских одеял. Под ним было другое, темно-зеленое, нарядное, но мало теплое. Оно не интересовало Задающего вопросы. Хоуп протянула ему одеяльное пальто. Оно подходило его средней дочери по размеру. Он забрал его и ушел. Сонно выплыл дальше Говорящий на английском. Хоуп сложила в сумку оставшуюся ей книжку с текстами. Таможенные вывели неработающую из тюрьмы на поверхность.
Хоуп сразу захотела назад в комнату для допросов и даже просто в каменную комнату. Здесь, снаружи, было в сто крат холоднее. Она поглядела на кожу своих рук, самосшитые варежки Хоуп забыла в тюрьме, теплую маску для лица оставила Робу и Алисе. Через лицо и руки морозный ветер сразу залез Хоуп под ткани, будто и не было на ней двух слоев белья, носков, рубашек и юбок. Еще через две минуты он залез Хоуп под кожу. Спина выла от боли на поверхности и внутри. Или просто ветер так громко обдувал остров и Хоуп вместе с ним. Среди серых камней крепости не виднелось людей. Хоуп не понимала, куда они все делись. Людей нужно было найти, чтобы выжить. Или того самого Медведя. Хоуп, скрюченная, пошагала по булыжникам. Вокруг нее идеально прямыми телами выстраивались дома-близнецы. Хоуп казалось, она снова ступает маленькая среди рядов сахарного леса. Не виднелось ни души. «Наверное, все умерли от холода», – спокойно решила Хоуп. Она принялась одну за другой толкать встречающиеся ей двери. Каждая оказывалась запертой. Окна были темные. Закончилась линия улицы, вместе с ней дома и двери.
Ветер сидел у Хоуп в ушах. Она стояла на лысых, бесснежных булыжниках. На самом большом из них посреди улицы мелом расчертили три стрелки в разные стороны и подписали слова. Под булыжником валялся разгрызенный быстрым воздухом изначальный указатель из дерева с тремя указателями-стрелками. Хоуп подумала, что они – начала каких-то стихов, которые она не может написать, потому что не знает языка. Можно было пойти вправо, влево или прямо в каменный полусвод. Названий на камне Хоуп не понимала. Она шагнула прямо: слово, туда указывающее, включало в себя имя ее матери. Как только Хоуп вышла из каменного свода, на нее наехала лошадь с пристегнутой коробкой на колесах.
Хоуп проснулась. Потому что выспалась, а не оттого, что трясло и качало. Она подумала, что Голд, нося-качая ее на своем теле, подготовила дочь к путешествию по этой незаканчивающейся стране. Они ехали уже неделю. Сначала в коробке с полозьями по замерзшему морю. Хоуп думала о том, что лошади не выплывут точно, если лед треснет. На берегу они пересели в коробку на колесах. Хоуп специально потопталась по началу большой земли, чтобы точно уже стать неработающей, свободной. Хоуп поглядела в сторону каменных крепостных зубов и соломинок кораблей. В одном из них оставались Алиса и Роб ждать своего Хозяина. Снег лежал неравномерно, как белое одеяло с дырами, дорога была черная и ледяная. Плечо и рука болели при движении, но заживали.
Хоуп повезло. Она очнулась в гостиничной комнате и увидела, как одна женщина с белой кожей бьет рукой другую белую женщину по щекам. Женщины были похожи, как родственницы, – невысокие, округлые, сероволосые. Бьющая – старшая и одетая как неработающая. Избиваемая – младшая, годящаяся бьющей в дочери, одетая как полуработающая или работающая. Хоуп потом узнала, что неработающая лупила работающую за то, что она отказывалась переодеть Хоуп и обработать ее синяки и ссадины, так как боялась к ней прикоснуться из-за ее цвета кожи. Она плакала, не прикрывалась руками, а размазывала ими слезы по красным щекам, качала головой. Пришел Лечащий человек, не из Дикой и холодной страны, как поняла Хоуп. Он посмотрел на нее так, как смотрели надзирающие на работающих на плантациях, но обработал ее ссадины и синяки. Неработающая говорила на разваливающемся английском и заменяла забытые слова на русские прямо посреди фразы. Вместе с тем она разговаривала с такой интонацией, будто делала торжественное объявление. Неработающая гордо рассказала, что ее воспитывала в раннем детстве женщина из Британии. Хоуп вспомнила, что это та страна, откуда давно приехала семья Хозяина Голд, ранние родственники ее собственных пра-бывших Хозяев, вероятно, ранние родственники ее бывшего Хозяина и, возможно, очень многих хозяев ее прошлой страны.
Неработающая держала лежащую Хоуп за руку и предлагала немедленно согласиться на нее работать. Хоуп казалось, что та держит ее руку не чтобы поддержать, а потому что ей хочется потрогать Хоуп, как чудесного зверя. Она ответила, что у нее не может быть хозяев, так как она теперь неработающая – потому что Главный русский хозяин освободил всех людей с ее кожей на русской земле. И что она сама себе хозяйка. Женщина отпустила ее руку, перестала улыбаться и сказала, что в стране, куда Хоуп приехала, возможно, совсем нет неработающих, совсем нет самим себе хозяев. Работающая принесла красный суп и маленькие пироги. Неработающая предложила ей поступить к ней служить за деньги, с правом уйти, когда она захочет. Даже вспомнила слово «компаньон». На этой службе Хоуп должна была сопровождать неработающую и говорить с ней на английском, чтобы та смогла его омолодить. То есть составлять компанию. За это обещались заработная плата, жилье, одежда и еда не хуже, чем у самой неработающей. Неработающая Хоуп не нравилась, ей не хотелось находиться в ее компании, но та была главным и единственным ее шансом не замерзнуть и уехать с русского острова на большую русскую землю, где уж точно Хоуп будет свободной. Она подумала и согласилась. Теперь она была не работающая, а служащая. Это звучало ок. Решила ни за что не называть неработающую Хозяйкой. Надо было придумать как. Не компанией же. Неработающая представилась Принцессой Ольгой с долгой русской фамилией. Хоуп решила звать ее просто Принцессой – и для себя, и вслух. Принцесса – это смешно, глупо, не по-настоящему, как из сказок, которые любила дочь пра-бывшей Хозяйки Хоуп. Неработающей невероятно понравилось.
Она рассказала Хоуп, что приезжала на остров навестить сына – учащегося здесь управлять кораблями. И улаживала последствия его поступка, за который его собирались выгнать из школы. Сын принцессы, как и многие его соучащиеся, скучал здесь, потому что корабли плавали четыре месяца в год, когда не были вморожены в лед, – остальное время учащиеся управляли ими на бумаге. Принцесса его жалела, работающая Маруся тоже, даже сильнее, чем мать. Сын приехал провожать – желтоволосый, с лицом как у женщины, но красивее Принцессы, прыщавый. Он глядел на всех равнодушно, в том числе на Хоуп. Маруся плакала. У нее часто капали слезы, но обычно медленные – от постоянных обиды и страха, а тут были другие и быстро бежали.
Принцесса подарила Хоуп пальто, шапку из собаки, перчатки и сапоги. Все свое прежнее, но теплое. Хоуп подумала, что она снова донашивает одежду за неработающими. Хороших шьющих работающих и полуработающих на острове не было, объяснила Принцесса.
Когда они ехали по морю в закрытой коробке, накрытой коврами, Хоуп расслышала знакомый рык. Она постучала в крышу коробки, и управляющие остановились. Хоуп вышла и увидела Медведя. Он косолапил по ледяной поляне в сторону от группки щуплых учащихся в форме, они кидали в него снежки. Учащиеся увидели, что остановилась коробка с полозьями, и быстро двинулись к острову. Хоуп потребовала у Принцессы свою зарплату за месяц вперед, и срочно. Принцесса сделалась недовольна, но протянула руку из-за дверцы коробки – тряпку с монетами. Хоуп позвала Медведя, он не слышал. Она, хромая, побежала за ним. Наконец он остановился на ее окрик и пошел к ней навстречу. Он обрадовался Хоуп, увидел ее явно неработающую одежду и сказал, что он сразу понял, что она быстро переродится. Но попросил перестать ходить, как он, переваливаясь. Его английский был толстоват, но намного лучше, чем у Принцессы. Хоуп отдала Медведю тряпку с монетами и попросила его приносить раз в три-четыре дня, до весны, Робу и Алисе маленькие пироги. Медведь пообещал, и Хоуп почувствовала, что он не врет.
И вот теперь они ехали по длинной и долгой земле. Качались, тряслись, звенели. На лошадиные ремни и на саму коробку вешали колокольчики. Такие, только огромные и несколько – поменьше, Хоуп видела на церквях. Еще на них были крыши, похожие на луковицы, часто золотые. Хоуп думала про разницу между крышами домов работающих и крышами церквей. В Главный город заезжать не стали. Принцесса собралась посетить несколько своих неработающих знакомых. Останавливались ночевать в придорожных домах, местные работающие по металлу переодевали лошадей и колеса. При виде Хоуп неработающие застывали на месте, одна неработающая потеряла сознание и свалилась, неработающие взрослые крестились, неработающие дети собирались стайками, ходили за Хоуп, если она передвигалась по улице, иногда кидали в нее снежки. Принцесса велела управляющим лошадьми разгонять детей. Кроме Маруси, у Принцессы было с собой трое транспортных работающих мужского пола. Двое управляли лошадьми, еще один всегда прикреплялся за коробкой. Те, правда, сами нервно смотрели на Хоуп. Хоуп решила не обращать ни на кого внимания. Маруся боялась Хоуп по-прежнему, никогда не оставалась с ней наедине, хотя та старалась говорить вежливо и даже ласково на зарождающемся у нее русском языке. Принцесса называла Хоуп – Хоуп, Маруся никогда и никак не обращалась к ней, а в разговоре с неработающей или другими работающими называла ее Маврой.
Принцесса была с Хоуп всегда нервно-мила. То говорила без пауз на своем драно-лоскутном английском, то молчала часами. Хоуп казалось, что на людях неработающая постоянно следит за ней, как надзирающая. И были причины. В богатом гостевом доме, слишком дорогом для Принцессы (они остановились там просто потому, что застряли в снегу недалеко от этого места), к Хоуп приблизилась по-главногородски одетая Хозяйка, представилась тоже принцессой с объемной фамилией. Эта принцесса походила на настоящую. И на красивом, почти не потревоженном акцентом английском предложила Хоуп служить у себя во дворце в Главном городе. Назвала зарплату. Хоуп уже разбиралась в русских деньгах – это было очень много. Ей это понравилось. Настоящая принцесса прибавила, что у нее уже живет семья таких же, как Хоуп, служащих по дому. Муж открывает двери и прикрепляется на заднюю сторону транспорта, а его жена приносит еду и сопровождает ее, Настоящую принцессу, в дома других хозяев. И у пары растут дети, в том числе старший сын, ему уже пятнадцать, через года два ее, Хоуп, можно будет выдать за него замуж, чтобы они продолжили династию домашних служащих. Хоуп улыбнулась, вежливо, на английском языке, которым она обычно разговаривала с неработающими людьми в дни ее поэтической публичности, то есть стерильном, бесчеловечном, ответила, что она благодарит за предложение, но не сможет. И вернулась к покрасневшей от нервов Принцессе. Они погрузились в коробку и поехали дальше.
От беспокойства, что Хоуп может ее оставить, Принцесса стала рассказывать, как ей удалось купить эту вот самую заграничную карету со стеклами и фонарем. И что она владеет двумя деревнями, в которых двести восемьдесят душ. Она так и сказала – souls. И это не считая женщин и детей. Хоуп догадывалась про что-то подобное. Она уже понимала, как тут все устроено. Как и в ее Первой стране. Меньшее количество людей владеет огромным количеством людей. Вторые – работающие, первые – хозяева. Только в стране, которая стала для Хоуп Второй, кожа работающих и хозяев – одного цвета. Ей хотелось, чтобы из-за этого или из-за чего-то другого здесь все оказалось не так категорично плохо. Пока все это Хоуп думала, Принцесса протянула и подарила ей шерстяные варежки, которые совсем недавно связала неработающей Маруся. Чрезвычайно красивые, сильно теплые, белые, с синими узорами – смешанного народного стиля с классическим хозяйским, то есть, скорее всего, французским. Главное, варежки были связаны с очевидной слепой любовью – любовью работающей к своей неработающей. Хоуп взяла их, белые, в свои темные руки и с удивлением посмотрела на них. Марусины щеки покрылись красной коркой, она заплакала и стала обиженно жаловаться Хозяйке – очевидно, на ее же поступок. Принцесса наклонилась к сиденью напротив и принялась бить Марусю по лицу. Та просто продолжала плакать. Хоуп невзлюбила Принцессу сразу, а теперь она ее ненавидела. Но ей было привычно находиться рядом с человеком, которого она ненавидела. Хоуп крикнула – стоп! – и схватила Принцессу за руку. Маруся перестала плакать, Принцесса – пытаться бить. Вдвоем они, похожие друг на друга, глядели на Хоуп с огромным удивлением. Обе сели прямо и поехали дальше молча. Маруся через навес лба глядела на Хоуп возмущенно: та посмела перечить Хозяйке.
Хоуп хотелось выйти из коробки на колесах. На ней были теплое пальто и шапка из собаки. В руках – шерстяные варежки. Она могла дойти пешком до того гостевого дома, успеть найти Настоящую принцессу, уехать с ней в Главный город, где, Хоуп слышала, река закована в гладко обтесанный камень, подождать, пока вырастет сын служащих, и родить ему детей. Но Хоуп заметила, что Принцессе неловко. Что она как-то иначе, по-новому посмотрела на Марусю, на свои кольца, на меховую свою шубу, на эту слишком дорогую для нее коробку на колесах. Принцесса постоянно пребывала в беспокойстве, злости, но то, что той неловко, Хоуп ощущала впервые. Маруся тоже почувствовала изменение Хозяйки и теперь сжалась от страха своим круглым телом до маленького, почти подросткового. Изменение Хозяйки означало изменение ее мира. Маруся не была готова к изменению.
Хоуп знала, что и в ее Первой стране не все работающие ненавидели неработающих. Некоторые, тоже домашние, уважали и даже любили их, считали себя частью их семьи. Но отношения Принцессы и Маруси были совсем больные. Работающая исполняла все просьбы, часто напрасные, значит – капризы. Растирала ей ноги (которые то ли мерзли, то ли болели), дула ей на чай, мелко резала ей еду, одевала ее, раздевала, причесывала, выносила ее горшок, вязала и шила на нее в разных, даже вполне хозяйских, стилях – и Принцесса всегда говорила, что это ужасно и некрасиво. Доедала ее еду, пекла ее любимые маленькие пироги с грибами и покупала в лавках застывшую губчатую массу из протертых яблок. Сидела рядом ночами, если Принцесса говорила, что ей нездоровится. Маруся часто любила рассказать Хозяйке, что она видела, слышала, пока ходила в церковь или лавку, чему она порадовалась или чему удивилась. Неработающая не слушала вовсе или называла работающую дурой или идиоткой. Но главное, стоило Марусе хоть в чем-то ошибиться и повести себя не по-работающему: подать слишком горячую еду, не вынести вовремя горшок, слишком усердно дуть на чай и сильно остудить его, подпалить маленькие пироги, уронить что-то, отказаться что-то делать или высказать Хозяйке свое недовольство, – Принцесса била ее. Руками, чаще всего по лицу или обратной стороне шеи. Притом Хоуп видела, что неработающей необходимо было избивать свою работающую раз в два-три дня, иначе у той начинали дрожать руки и нижняя губа и начинал даже прыгать глаз. Принцесса будто так справлялась с тем, что вообще живет. Маруся всегда была готова к побоям, но всегда искренне снова боялась и плакала. А потом смиренно ходила с распухшими от ударов губами, поцарапанной ногтями и перстнями кожей на щеках, лбу и шее.
Коробка на колесах перестала трястись и звенеть. Они встали. Лошади выдохнули. За стеклами в обе стороны виднелось поле. Значит, застряли. Наваждение перемены пропало. Принцесса вытянула правую ногу в сапоге, положила ее на колени Марусе и велела растереть. Маруся обрадовалась, сняла бережно с неработающей ноги сапог, носок, потом чулок и принялась ее массировать. Принцесса посмотрела на Хоуп победительницей, а Хоуп посмотрела в белое поле. Она решила пережить с Принцессой зиму, а потом уходить.
Неработающая стала гораздо реже бить Марусю и никогда не делала этого на глазах служащей. Хоуп решила мстить, как ей это было доступно: она аккуратно, по слову, по выражению, по интонации в каждой из двух-трех фраз принялась говорить с Принцессой на работающем диалекте. И Принцесса принялась перенимать. Она, бывало, задавала вопросы про некоторые удивляющие ее слова или интонации, но Хоуп спокойно объясняла, что это такой американский разговор. Хоуп обожала слушать Принцессу, когда та говорила на работающем диалекте с толстым русским акцентом. Это была странно и смешно, и одновременно Хоуп становилось стыдно перед Голд и другими работающими за то, что она избрала их родную речь наказанием для неработающей. Зато английский Принцессы буквально побежал, стал быстрым, внезапным, менее сбивчивым. Однажды Хоуп дремала в дороге под качку и позвякивание колокольчиков, и Принцесса, которой стало скучно ехать молча, будила неработающую фразами. Хоуп даже показалась, что это Голд будит ее. Ей это не понравилось.
Они приехали в каменный хозяйский дом с овальными окнами и с маленькими, размером с больших кошек львами по бокам главной двери. Хоуп потом много еще видела в своей Второй стране львов, охранявших неработающие дома снаружи или внутри – сидящих или лежащих и сложивших морды на лапы, небольших или совсем крохотных, больших или совсем огромных, с открытой пастью или закрытой, зло рычащих – показывающих зубы, или очень грустных, или чрезвычайно обалдевших, с раскрытыми от удивления глазами и пастью, или даже улыбающихся. Из белого, красного с прожилками, черного камня, золотого металла или серебряного. Потом она видела разноцветных львов, которые украшали некоторые работающие деревянные дома. Эти звери, разноцветные, сильнее похожие на людей, чем львы неработающих, нравились ей больше. Хоуп удивлялась этому львиному царству, ведь никто никогда не видел здесь львов. Они водились в Африке, она знала. Оттуда украли не только ее бабушку с дедушкой и весь ее народ, но и львов, вывезли их изображения как символ силы и страха и распространили тут среди неработающих и даже работающих.
Домом с овальными окнами владела знакомая Принцессы, на нее непохожая внешне: высокая, крупноскулая, с черными волосами и очень тонкой, сильно утянутой серединой туловища. Принцесса рассказала, что они дружили в молодые годы. У Подруги принцессы были очень высокий голос и белая мелкая мохнатая собака. Подруга принцессы всегда носила ее на левой руке, запрятанной в перчатке: мохнатая кусала неработающей пальцы. Хоуп, глядя на то, как общаются неработающие женщины, решила, что они никогда не дружили. Подруга принцессы поразилась Хоуп и обозлилась на подругу. Хоуп осознала, что это зависть. Подруга принцессы всегда усаживала служащую рядом с собой за едой, часто обращалась именно к ней, хоть Принцессе почти всегда самой приходилось работать переводящей. Ее лжеподруга не говорила по-английски, а Хоуп не говорила почти по-русски, но многое уже понимала. Принцесса злилась, ревновала Хоуп, но одновременно испытывала удовольствие от того, что Хоуп именно ее служащая.
Хоуп ела за одним столом с неработающими из тарелок из драгоценных металлов или из тонкого белого стекла, разукрашенного цветами, сценами с чистыми людьми в нарядах или красивыми чистыми животными. Ела ложками, ножами и маленькими вилами из драгоценных металлов. Все это подтверждало то, что Хоуп уж точно теперь свободная неработающая – и даже не служащая, а почти хозяйка. И приносили ей еду, и стирали ее одежду, и открывали перед ней двери белые люди – домашние работающие. Хоуп несколько раз ощутила из-за этого торжество и радость, но ей быстро стало стыдно. Марусю, как работающую, за общий стол не сажали. Маруся ела на кухне, а в те разы, когда Принцесса ела не за общим столом, а в комнате, доедала там за Хозяйкой остатки. И Хоуп от этого тоже было стыдно. Ей не нравилось, что ей часто становилось стыдно в ее Второй стране.
Разговоры были скучными, однообразными. Подруга принцессы спрашивала Хоуп, как ей русская еда, русский климат и русские люди. Хоуп отвечала, что еда ей нравится (как может не нравиться еда?), климат пугал, но зима красивая и в теплой неработающей одежде и в каменных затоп– ленных домах ее можно вынести, кожа спины привыкла и почти не болит (Хоуп это не рассказала, но подумала), а люди везде есть разные. Хоуп приносили пробовать разную местную еду: большие пироги с грибами или рыбой, маленькие пироги с грибами, или курицей, или капустой, разные вареные ягоды, красный суп с капустой, поджаренные в масле тонкие круги теста, которые подавали с белой молочной кремовой массой и с оранжевыми шариками, пахнущими рыбой. Подруга принцессы почти не ела сама, но сама опять спрашивала, нравится ли Хоуп. Ей нравилось, но она не привыкла так много есть. Принцесса съедала то, что приносили, и привычно бралась за следующее блюдо. От их хозяйских завтраков, обедов, полдников и ужинов оставалось много, остатки доедали домашние работающие.
Во Второй стране Хоуп часто пили чай, много и долго, чтобы согреваться и разговаривать. Вода для него производилась в металлическом сосуде на ногах и с краном. К чаю приносили на сладкое мед и вареные протертые ягоды, но именно в доме Подруги принцессы впервые Хоуп подали сахар – горку золотистых кристаллов в посудине из драгоценного металла. Служащая не сомневалась, что он приехал оттуда же, откуда и она. Пока неработающие были заняты разливанием чая, Хоуп положила себе один из кусков с острыми переливающимися краями в рот. Кристалл кололся и одновременно растекался сладостью по рту, горлу, пищеводу – всему подкожному телу Хоуп.
Полевых работающих она видела редко и на ходу. Проезжая мимо них, идущих сквозь снег или тоже проезжающих – в телеге на одной лошади. Чаще – мужчин, реже – женщин, иногда – детей. По позам тел, по темпу походки всех проезжающих и проходящих было ясно: у них есть какая-то цель, какое-то дело. Работающие никогда не передвигались просто прогуливаясь. В руках мужчин и женщин всегда находилось какое-то работающее орудие, на руках женщин часто – дети. Хотя иногда встречались мужчины без орудия, прогуливающиеся по изогнутой и вроде бы без цели – на самом деле с целью напиться еще больше и ничего не видеть и не ощущать, или уснуть и замерзнуть в сугробе, или избить свою жену. Хоуп этого не понимала, но догадывалась.
Хоуп видела, что все неработающие люди были по отношению к работающим словно из другой страны. Отличались от работающих всем, кроме цвета кожи: одеждой, строением тел, своей повседневной жизнью, обычаями и праздниками. Лжеподруги как-то долго рассказывали друг другу и Хоуп про то, что работающие – все еще язычники, в отличие от них, неработающих, настоящих христиан, и верят в магию и приметы. Принцесса хохотала и пересказывала всякие Марусины суеверия. Например, работающая никогда не надевала юбку через ноги, потому что это приносило бесплодие. Лжеподруги снова вроде как стали подругами, сладко вместе смеялись, объединившись в этом разговоре про магические верования против неработающих. Хоуп даже не стала делать вид, что улыбается. Она думала, что, возможно, причина такого страшного разрыва между работающими и неработающими проста. Тут все всё забыли. Людей украли из какой-то другой земли и завезли во Вторую страну Хоуп работать на хозяев и обслуживать их. Так же, как украли из Африки народ Хоуп и привезли работающими в ее Первую страну. Или нет. Просто сами неработающие приехали сюда и заставили местных работать на них.
Лжеподруги возили Хоуп по хозяйским гостям. Как и прежде, во времена своей поэтической публичности, она оказывалась в самом центре внимания неработающих. Но теперь не нужно было даже стихов. Хоуп их сейчас не писала – смотрела иногда на свою полупустую книжку и пыталась понять, как ей начать вмещать в слова все увиденное и прочувствованное в этой долгой стране. Подруга принцессы всюду брала с собой мохнатую белую собачку, а Принцесса – Хоуп. Служащая видела, что даже сами лжеподруги мало интересуют хозяев. Каждый и каждая старались усесться с Хоуп рядом и говорить только с ней, хоть они не говорили по-английски вовсе и пытались говорить с ней по-французски и по-русски. На Принцессу глядели с удивленным уважением, присутствие рядом с ней Хоуп делало ее богаче и знатнее – настоящей принцессой. Хоуп понимала, что люди с ее кожей в ее Второй стране – роскошные предметы. И что она сама что-то вроде собаки редкой породы. И служащая понимала, что она – живая плата за проживание у Подруги принцессы, за ее дорогую и сложную четырехразовую еду и многочисленные чаепития, за услуги местных домашних работающих и за пользование лошадьми.
К Подруге принцессы часто стали приезжать гости-хозяева и очень расстраивались, если им не удавалось хоть чуть-чуть увидеть Хоуп. Принцессу принялись приглашать в гости разные хозяева в свои каменные дома в окрестных городах и вне городов. Она сделалась счастливой и помолодевшей. Перестала бить Марусю, которая все равно была в последнее время печальной и слишком тихой. Ее в те дни Принцесса и Хоуп почти не видели. Хоуп как-то застала ее горько, по-детски плачущей и попыталась утешить ее – говорить с ней на своем еще маленьком русском, но Маруся дернулась круглым телом и убежала в другую комнату. Хоуп хотела поговорить с Принцессой про работающую, но та не слушала. Она заказывала для себя и Хоуп новые платья. Подруга принцессы часто ездила по хозяйским домам с ними и пыталась всегда наглядно присоединиться к Хоуп и Принцессе – показать, что это у нее они живут и что она тоже имеет отношение к такому столичному устройству мира, в котором у хозяев служащие с темным цветом кожи.
Хоуп сильно уставала от неработающих и общения с ними. Снова задавали вопросы про ее отношение к еде, людям, нравам, климату России. Принцесса радостно тут выступала переводящей – она тоже вместе со служащей захватывала всеобщее внимание. Несколько раз ее спросили про африканские обычаи и климат. Она устало отвечала, что не знает Африки, что ее Первая страна не Африка, а Америка. Спрашивали и про Америку, но как-то осторожно. Одна неработающая спросила, правда ли Хоуп мерзнет меньше, потому что такая кожа, как у нее, толще. Неработающие дети просили потрогать руки Хоуп и ее волосы. Два раза неработающие приглашали ее перейти к ним на службу. Один хозяин прямо во время ужина за общим столом, не очень-то шепча, предложил ей стать его любовницей и показал ей свое кольцо с небольшим прозрачным камнем. Однажды Хоуп сказала Принцессе, что устала и не поедет. Из-за чего Принцессу растрясла страшная истерика, в которой она, не стесняясь своей лжеподруги и работающих, кричала, что продолжающийся шквал внимания к ней «через Хоуп» есть лучшее, что с ней когда-либо происходило. Хоуп сделалось сильно Принцессу жалко, и она пошла. Но позже оговорила с ней, что мелких выходов будет не более четырех в неделю, крупных – не более одного, домашних – не более двух.
Зима тянулась долго, как дорога в этой Дикой и холодной стране. Хоуп все время слушала рассказы о том, как люди из других стран страдают из-за местного климата и много болеют. Она не страдала. Все случившееся с ней в детстве, хорошее и плохое, подготовило ее к жизни здесь. К тому же у нее была теплая одежда, домашняя и уличная, а в доме Подруги принцессы в каждой комнате находилась печь. В комнате Хоуп – высокая зелено-красно-рыжая красавица. С зубчатой короной на голове, с прожилками балясин по бокам, с выпуклыми львами, цветами, ягодами, птицами с львиными телами, русалками и женщиной с очень длинными руками. Хоуп считала, что это самое красивое, что она видела в этом доме, да и во всех остальных хозяйских домах. Она обнимала иногда печь – не потому, что ей было холодно, а потому, что одиноко. Дикой она свою Вторую страну по-прежнему считала, впрочем, как и свою Первую. Как может быть не дикой страна, где есть работающие, которые подчиняются неработающим.
Хоуп пыталась понять, куда ей двигать дальше ее личную историю. К Принцессе и ее лжеподруге она уже привыкла. Во Второй стране Хоуп ожидала только работа предметом роскоши. В Первой стране ей приходилось быть только работающей. Принцесса не обращалась со служащей жестоко, и Хоуп жила у нее почти как хозяйка. Невозможно было предугадать, как с ней собираются обращаться другие неработающие, если она согласится служить кому-то другому. Зима, пока Хоуп служила Принцессе, все же померла, сменилась на повсеместную темную жижу. Колеса, ноги, копыта, лапы тонули в грязи. Работающие и звери ходили по ней, неработающие велели работающим стелить перед ними доски или носить их на руках. Потом наконец установилось солнце и все подсушило. Деревья начали выдавать зелень.
В одно из докофейных утр Хоуп услышала, как Принцесса шипит на Марусю и лупит ее. Этого давно не случалось. Когда служащая шагнула в комнату, работающая уже пробежала мимо в слезах и с красными щеками. Принцесса была сама краснощека от злости и чего-то странного другого. Хоуп подумала и поняла, что это стыд. Принцесса сказала Хоуп, что они загостились и что скоро они поедут наконец домой, на Принцессову землю, в Принцессин дом, к Принцессовым работающим. И объявила, что решила выдать Марусю замуж за своего Работающего с печами. Хоуп спросила, хочет ли Маруся замуж за этого Работающего с печами. Принцесса пошла пить кофе.
В один из приемов служащую все так же облепили неработающие. Задавали те же вопросы про Россию, еду, русских людей, климат. Принцесса говорила, что новые и новые неработающие приезжали из соседних городов и территорий, чтобы «увидеть их». Это означало – увидеть Хоуп. На одинаковые вопросы та отвечала, как привыкла, и уже почти всегда по-русски. Потом ее спрашивали про Африку. Хоуп снова отвечала терпеливо, что не знает Африки. Знает только то, что ее народ изначально оттуда и что ее дедушку с бабушкой украли оттуда. Вдруг одна молодая неработающая спросила у Хоуп о том, как живут работающие в ее Первой стране. И Хоуп неожиданно для себя подробно, спокойно, заменяя иногда русские слова, которые не знала, на английские, рассказала – про сахарный лес, про хозяев, про Очень сильных, Сильных средне и Слабых работающих, про надзирающих, про разлучение родителей и детей, про порку и другие наказания. Какой-то молодой Хозяин в очках громко и как-то гордо сказал, что в России с работающими происходит то же самое. И устройство того государства очень похоже держится на насилии и издевательстве над работающими. С ним стали спорить неработающие мужчины и некоторые женщины. Другие женщины звали играть за стол. Хозяйка дома пыталась объявить чай. Неработающему в очках говорили, что совсем и не похоже их обращение с работающими на американское, что там это сплошное безденежное использование, а тут – неработающие для работающих как родители, как семья. Работающим можно иметь свой дом, зверей, землицу и даже зарабатывать деньги. А в Америке – в Америке нет. И давно известно, что Главный русский хозяин подписал указ о запрете продажи работающих и разлучении семей. Неработающий в очках закричал, что никто его не соблюдает и люди продаются на рынках. Наконец вступила Хозяйка дома, у которой остывал чай, и напомнила про тот указ Главного русского хозяина, по которому Хоуп и такие, как она, получили свободу на русской земле. Неработающий в очках закричал, что это лицемерие – освобождать чужих работающих, но держать своих. Слова «лицемерие» по отношению к Главному русскому хозяину все испугались и начали собираться пить чай. Но все же посмотрели на Хоуп – понять, что она думает. Она только сказала, что нет ничего важнее и лучше в жизни, чем быть свободной. Хозяева отправились пить чай. Неработающий в очках тоже.
Когда они вернулись, Принцесса нашла в своей комнате повесившуюся Марусю. Это была не только Принцессина, но и Марусина комната. Марусю сняли домашние работающие. Подруга принцессы была очень недовольна, что в ее доме вешаются работающие. Принцесса злилась. Хоуп плакала. Она несколько раз пыталась говорить с Марусей, но та все так же боялась ее. Плохо пыталась – злилась на себя Хоуп. Она решила, что, возможно, та повесилась от одиночества и тоски. Принцесса слишком была занята публичной жизнью Хоуп. Большое белое тело Маруси сложили в гроб. Никаких религиозных обрядов не проводили из-за того, что работающая сама забрала свою жизнь. Гроб сложили в доме для лошадей. Работающий забыл гвозди и ушел за ними. Хоуп стояла над гробом и пела над Марусей песню, ту, которую пели над гробом Хоуп, когда она умирала. Хоуп видела, что Маруся совсем и не похожа на Принцессу, подумаешь, серые волосы и пухлота. Работающая была гораздо красивей Хозяйки и без обычного своего выражения постоянного страха на лице сделалась совсем красавицей. Работающий вернулся, заколотил гроб и с другим работающим отнес его под холм, закопал недалеко от кладбища с церковью. Хоуп единственная ходила с ними.
Они ехали теперь вдвоем. Коробка на колесах, как обычно, качалась, трясла пассажирок, звенела колокольчиками. Принцесса и Хоуп направлялись наконец в Принцессины земли. «Должны уложиться в четыре дня», – сказала Принцесса, будто они куда-то спешили. Ее лжеподруга бесстрастно попрощалась и с ней, и с Хоуп. Мелкая мохнатая собака все так же висела у нее на левой руке и кусала пальцы в перчатке. Хоуп молчала, она не до конца понимала, о чем с Принцессой говорить, но с ней и раньше не о чем было говорить. Тихо крутилось, пульсировало стихотворение для Маруси. Хоуп увидела через стекло поле с работающими на нем белыми людьми и снова ощутила внутри звериные, неконтролируемые радость и удовлетворение. Ей стало плохо от себя самой и от ненависти к себе самой. Она постучалась в крышу коробки. Та остановилась. Хоуп вышла, и ее вырвало на сухую пыльную дорогу. Она села на обочину спиной к работающим. Принцесса вышла за ней, обошла желтую, вывалившуюся из Хоуп слизь, села рядом и сказала, что Маруся была беременная ее внуком, они встречались тайно с ее сыном на острове, та скрывала, призналась недавно. Принцесса, чтобы все уладить, решила выдать Марусю за Работающего с печами, чтобы спасти ее от позора, а та все плакала и твердила, что любит очень Сына принцессы. Хоуп сказала, что дослужит этот месяц, чтобы получить жалованье, и уедет. И ушла в коробку.
Лес весь зеленился, крутились бабочки и другие насекомые, цветы набили обочины дорог и распаханные поля. Солнце грело сильно, почти так же, как в Первой стране Хоуп. Недалеко от Принцессиной территории сломалось колесо, а одна из лошадей уже давно хромала. Управляющий лошадьми предложил неработающей заехать в ближайшую деревню, принадлежавшую ее соседям. В ней жил очень хороший Работающий с металлом. Так и сделали. На подъезде к деревне разместилось поле с работающими. Хоуп решила не смотреть на них, а Принцесса вот глядела, удивленно щурясь. Хоуп все же повернула к полю голову, там косили только женщины – от девочек до старух. Сама деревня была ненормальная. Это поняла даже Хоуп, мало видавшая деревень. Слишком тихая, без песен, без ругани, без криков зверей, пустая. Им попалось по дороге несколько женщин, всегда работающих, то несущих воду, то занятых огородом, то кормящих зверей. Управляющий лошадьми выругался от страха. И Принцесса его не одернула. Они остановились у дома Работающего с металлом. Ворота были открыты и кривые. Управляющий лошадьми отправился, испуганно оглядываясь, в кузницу. Хоуп вышла из коробки и ступила во двор. Вокруг нее не образовалось обычного роя детей работающих, который она даже перестала замечать в последнее время. Хоуп привлек дом – высокий, прочный, расписанный львами, русалками, птицами с женскими головами, просто птицами, орлами с телами львов, зайцами с умными глазами, а по центру дома, под крышей, была нарисована женщина с очень длинными руками, та самая, с печки Подруги принцессы.
Хоуп толкнула дверь дома, шагнула внутрь. Прошла маленькую прихожую, которую всегда делали в ее Второй стране, чтобы не впускать зимой холод с улицы сразу в жилые комнаты. В доме пахло тухлыми овощами, было грязно и не прибрано. Утварь и тряпки валялись на пыльном полу. В углу на лавке сидела женщина в длинном платье и со светло-желтыми волосами, собранными в переплетенку. Ее шея была стиснута широким железным обручем, из которого торчали длинные и острые шипы. Женщина повернулась. Хоуп узнала ее.
6. Самая странная деревня в ее второй стране
Кожа спины Хоуп завыла. Работающая глядела на служащую с ровной душой. Без души вовсе. Волосы выбивались из переплетенки. Служащая приблизилась, спина заболела. Хоуп увидела то, что во сне ей не показали или она не запомнила. На бледной коже женщины торчали ссадины и синяки. Из-под обруча с длинными шипами торчал обруч-же-синяк, повторяя первый, как тень на белой шее. Рубашка и натянутый сверху сарафан, которые Хоуп приняла за платье, были выпачканы в грязи и местами в крови и порваны. На правой ноге работающей сидел металлический браслет, от которого тянулась цепь, замкнутая на ручке сундука. Под лавкой стояло ведро и тихо пахло.
Управляющий лошадьми не нашел никого в кузнице и вернулся быстро к транспорту, к которому был прикреплен. Принцесса позвала Хоуп. Та не выходила из разрисованного дома. Принцесса не любила ждать, терпеть, повторять или просто того, что ее не слушаются. Она выбралась из коробки и ступила во двор. Анюта перестала доить бывшую корову Домны и ее Мужа, услышав оживление в бывше-соседском, а теперь своем дворе. Принцесса направилась к дому, к ней подбежала Анюта, таща свой молодой и уже большой живот с ребенком. Она еще до перемен в деревне ходила в хозяйский дом. Анюта неловко поклонилась, Принцесса остановилась из-за этого движения. Ей всегда нравился ритуал, в котором перед ней низко наклоняли тело. Работающая спросила, чего Хозяйка ищет. Принцесса объяснила, что им нужен Работающий с металлом, чтобы починить колесо. Анюта сказала, что они найдут его в хозяйском доме. Принцесса громко позвала служащую. Хоуп услышала неработающую, наклонилась к Домне и сказала на русском с перекатывающимся американским акцентом, что скоро придет. Домна поглядела на Хоуп осознанно.
Служащая вышла из расписного дома. Боль отпустила кожу спины Хоуп. Анюта перекрестилась при виде служащей. Хоуп это даже понравилось: хоть что-то случилось обычного в этой самой странной деревне во Второй стране. Служащая снова поглядела на расписной дом, ей показалось, что длиннорукая женщина, нарисованная по самому центру строения, злилась и плакала одновременно. Неработающая, служащая, работающие заняли свои места в и вокруг коробки на колесах и уехали. Анюта зашла в бывший Домнин дом, теперь свой, обматерила Домну – прямо так, как это делала ее бабка, забрала чуть наполненное ведро из-под лавки, вылила его в огород и пнула обратно. Оно прикатилось к Домне, брызгаясь и дребезжа, и стукнулось о железный браслет на ее ноге. Анюта не единственная была полнокровно, полнотельно Принявшая новый деревенский порядок – находились Полупринявшие, Полунепринявшие и Совсем непринявшие, как Домна, сидящие по домам в разодранных платьях, прикованные к лавкам, дверям, балкам на цепи, в металлических обручах с шипами на шее.
Управляющий лошадьми управлял ими по деревне, крестился и оглядывался. Его напарник, прикрепленный к коробке на колесах сзади, тоже крестился, но жмурил глаза. Управляющий лошадьми остановился перед развилкой: налево – к хозяйскому дому, направо – выезд из деревни. Оба работающих заявили, что место нехорошее, неясное и нужно уезжать. Даже церковь тут под замком. «Колесо доедет и лошадь дохромает до гостевого дома, который недалеко», – повторяли, как молились, они. А там уже и совсем дом близко, родное Принцессино каменное здание и деревня. Хоуп почувствовала, что Принцесса поддается, потому что сама удивлена и напугана. Служащая на очень хозяйском английском произнесла долгую, очень неработающую фразу про то, что нельзя поддаваться панике, исходящей из диких, глупых, нецивилизованных суеверий работающих. Хоуп стало не по себе из-за чудовища, вылезшего из ее рта. Но в голове, сердце, душе Принцессы случилась своя революция. Принцесса накричала на работающих так, что Хоуп ничего не поняла, и коробка на колесах грустно двинулась в сторону хозяйского дома.
Обычный, каменный, с колоннами. Беднее, чем у Подруги принцессы, богаче, чем у многих неработающих. Хозяин встретил Принцессу и Хоуп очень радостно. Сразу повел их кормить. Хоуп уже почти привыкла, что во Второй стране всегда первым делом кормили, если хотели понравиться. Хозяин ей и Принцессе нравился, он был все еще молодой и красивый. И очень деятельный. С таким было приятно находиться рядом. В комнатах мялись и толпились – фарфоровые расписные сосуды, зеркала, облепленные золотыми рамами, статуи в виде львов, или неработающих людей с оружием и на лошадях, или белых голых женщин. Хоуп сразу поняла, что это предметы-иммигранты, привезенные сюда совсем недавно, свежекупленные, без определенных им мест стояния, лежания, украшения.
Принцесса представилась как обычно – Принцессой с именем и фамилией, и Хоуп она назвала по первому имени и по второму имени: выучила, это было просто, ее Золотая служащая, Хоуп Голд – и представила ее своей компанией. Все домашние работающие, встречающиеся им в доме, были женского пола. Хоуп видела через окно, что колесом занялся совсем молодой работающий мужского пола, почти ребенок. Еду приносили тоже три женщины. Хоуп чувствовала, что каждая из них представляет один из трех разных типов местных работающих: самая старшая была Принявшая новый порядок, самая юная была Полупринявшая, а среднего возраста, лет тридцати была Полунепринявшая. Совсем непринявших, очевидно, в доме не осталось. Хоуп запомнила Полунепринявшую с длинной имбирной плетенкой. Хозяин вытащил из себя очень толстый и простой, но функционирующий английский. Рассказал, что сталкивался с говорящими на родном английском языке, когда служил. Он угощал гостей дорогой едой на посуде из дорогих металлов и расспрашивал их про остров, про дорогу, про фамилии хозяев, у которых они гостили, – нашлись даже общие знакомые.
Чай надо было пить не в комнате, где едят, а где встречают гостей. Переместились, Полунепринявшая принесла самовар, Принявшая – пирожные, Полупринявшая – чашки, разлила чайную жидкость, похожую по цвету на мелассу, и густо посмотрела на Хозяина. Он не обратил внимания. Вне стола стало свободнее. Хозяин тихо и гибко в беседе подобрался к Хоуп и вцепился в нее с расспросами, сформулированными на салате из русского и английского, более околоточными и виньеточными, чем у прежних русских неработающих. Он хотел произвести на Хоуп впечатление. Он спросил, с какого континента к ним, жителям Дикой и холодной страны, явилась она – богиня с цветом кожи ночи. Он тут же обронил какой-то недоношенный комплимент Принцессе, чтобы ту не забывать.
Хозяин, сам того не ощущая, освободившись, стал резко разонравливаться обеим гостьям. Принцессе сделалось скучно: все снова было вокруг Хоуп и ради Хоуп. Принцессе хотелось, чтобы Хозяин хоть раз сделал вид, что все вокруг нее. Хоуп ответила, что она из Африки, конечно. «Как и он», – сказала она и показала на небольшой тихий портрет подростка с полуработающей кожей, полуработающим лицом и полуработающими кудрявыми волосами. Хоуп много раз рассказывали про него, показывали его изображение и взрослое или это, детское, осыпали ее его словами, протягивали книги. Он, как и Хоуп, писал тексты, как псалмы, в столбик, но иногда и обычным образом. Хозяин сказал, что этот портрет повесила его жена. И рассказал, как она умерла в родах и ребенок тоже умер. Принцесса высказала Хозяину искреннее сочувствие. Всегда может быть, что любое странное и недостойное поведение мужчины – это пережитое страдание и просьба о помощи. Хоуп не слышала, а все смотрела и смотрела на портрет и думала, что это забавно, что Главный пишущий стихи в ее Второй стране – каллад, что ни на есть каллад, и что в ее Первой стране у него не было бы шанса. Хотя здесь с ним тоже быстро расправились.
– Знаешь, Братец Череп, Пушкин преследует меня всю жизнь.
– Это кто?
– Ну, это каллад русский поэт, чьи портреты всюду встречала Хоуп. Он многих в России преследует, от него, как от Ленина, никуда не деться. Но лысый Ленин остался памятниками, а Пушкина вбивают колом в головы. И даже пытаются в сердца. Наверное, он бы не стал сам, но его украли, как его прадеда украли из Африки, и сделали вечно работающим в России. То есть это не он сам ходит за мной по пятам, а его вуду-двойник, которого оживляют и оживляют какие-то перерождающиеся служащие. Я в первом классе не знала, что стихи пишутся в столбик, записала диктантом стих Пушкина про тучу в строчку. Мне вбили за это кол. В одиночку в классе восьмом я нарисовала и написала стенгазету про дуэль Пушкина. Другие учащиеся надо мной ржали, говорили, что в профиль Пушкин у меня получился похожим на лошадь. Это, кстати, было немного правдой. Но учительница по литературе Евгения Николаевна за меня даже обиделась на них, сказала, что у каждого свое мнение. Ей понравилась газета. В мои тридцать два года мне дали премию для молодых авторов имени Пушкина. Когда я уже потратила все премиальные деньги (их было много, но я быстро расплатилась с долгами), я узнала, что премию основали только потому, что Главный русский хозяин открыл в Южной Корее памятник Пушкину, – в честь этого решили сделать премию, и корейцы дали бюджет. Я очень расстроилась, работающий теперь не только Пушкин, но и немного я. Точнее – служащая, раз за деньги. Потом премию дали моей подруге Оксане за великую поэму, и мне стало легче. Мы пишем, как мы пишем.
– Аминь.
– Я очень устала, Братец Череп. Сейчас перевернусь на другой бок, соберусь с силами… У меня есть историйка для тебя. Вот, слушай. В Дикой и холодной стране было очень много памятников и бюстов каллад поэта, они встречались почти в каждом городе, помногу. На улицах, в библиотеках, музеях. Портреты каллад поэта висели почти в каждой школе и в каждой библиотеке. И всегда у этих памятников была разная кожа: то темно-красная мраморная, то белая гипсовая, то золотистая бронзовая, то светло-коричневая деревянная. И вот памятники каллад поэту ожили и сошли с постаментов. И тот, что на Пушкинской в нынешнем Главном городе, спрыгнул с пьедестала, и тот, что на Молчановке возлежит, поднялся и перелез через забор, и тот, что у церкви у Никитской, оставил жену и вылез из жуткого фонтана, намочив каменные ноги, и тот, что на Арбате, тоже отпустил руку жены и слез с пьедестала. И все остальные, на других улицах и в других городах, тоже ожили и пошли. И даже бюсты каллад поэта поползли на плечах, и даже посмертные маски разбили музейное стекло и покатились вниз по лестницам. И даже маленькие ручные статуи каллад поэта спрыгивали с полок и столов и убегали. И каллад поэт вылез из каждого портрета-оригинала, из каждой копии и репродукции, из каждого календаря, из каждой открытки и вышел из школы, музея, квартиры. И все памятники, статуэтки и изображения каллад поэта помогли фолк устроить восстание. Бич жандармов, бог студентов… Оковы тяжкие падут…
– Какому это фолк?!
– Тому, какому это нужно.
– Хэ… А тот фолк, какому это не нужно, что делал?
– Я не знаю, Братец Череп.
Хоуп спросила, почему в доме и в деревне одни женщины? Спросила, неужели какая-то русская болезнь покосила всех мужчин? Спросила, неужели чего-то стоит опасаться? Хозяин погрустнел, понежнел от этой грусти и пожаловался на восстание, которое устроили работающие, и на то, что ему пришлось их распродать или отправить на Север. Его Полуработающего нет в доме, так как он до сих пор занимается этими хлопотами в ближайшем городе. А работающих женщин и детей Хозяин решил оставить, даже тех, кто поддержал работающих мужского пола. Ведь женщин и детей жаль очень. Хоуп хотела спросить про работающих взрослого возраста. Хозяин тут продолжил говорить и пожаловался, что вот собак работающих пришлось перестрелять, потому что некоторые работающие пытались спускать их на хозяйского Полуработающего. Принцесса заламывала руки. Историей о подавленном восстании здешний Хозяин страшно напугал ее и вместе с тем вдруг завоевал ее совсем. Он – победитель взбудоражившихся дикарей, язычников, грязной и разноцветной работающей чащи. Принцесса и Хозяин соединились в общем ужасе. Про Хоуп забыли – даже Хозяин. Она посмотрела на портрет Главного во Второй стране пишущего стихи. Ей захотелось записать свои в книжку, ведь она даже текст для Маруси не закончила. Почему Хоуп тут с этими неприятными неработающими нелюдьми? Но сразу вспомнила зачем. Хозяин и Принцесса обсуждали на русско-французском все знакомые им восстания неработающих, названия регионов, количество бунтующих голов. Наконец решили расходиться спать. Хозяин попрощался с Хоуп как-то особенно, повернувшись боком, рассчитывая, что так он выглядит похоже на каменные головы древних и мертвых воюющих мужчин. Она решила, что да, он выглядит так особенно привлекательно, особенно в линии носа.
Служащей дали отдельную комнату, как неработающей. Она села на кровать и стала ждать. Постучался Хозяин. Хоуп поговорила с ним на пороге комнаты, не пропуская его внутрь. Разговор был про дело, капиталистический. Хозяин предложил ей остаться с ним жить. Пообещал, что она перестанет быть служащей, а станет настоящей Хозяйкой – его дома и всех работающих, которые у него есть и будут появляться. Хоуп догадалась, что новые работающие станут появляться из работающих женщин деревни и дома. Хозяин тем временем воображал, как дорого он сможет продавать их с Хоуп детей с темной кожей богатым неработающим в Главную и Неглавную столицы. Он слышал про недавний указ о наказании за торговлю людьми с темной кожей, сама Хоуп упоминала его за ужином, но когда указ был кому-то указ тут, дома? К тому же, когда начнут рождаться и подрастут дети, указ уже растворится в долгом местном времени и пространстве. Потом и Хоуп можно продать или подарить кому-нибудь из друзей, но сначала ее попробовать. У него никогда не было еще женщин с ее кожей. На английском Хоуп поблагодарила Хозяина за предложение, но сказала, что рассчитывает на другое продолжение своей личной истории, и по-русски добавила, что Хозяин ей не по нраву. Неработающий очень удивился, что эта работающая смеет выбирать, кто ей нравится, а кто нет. Он хотел сказать ей это вслух, но посмотрел на ее уверенное лицо, на ее неработающее платье и задумался. Он может зайти в комнату, ударить Хоуп несколько раз и попробовать ее. Или не может, не мог понять Хозяин. В коридоре появилась Принцесса в ночном своем виде и попросила Хоуп прийти к ней, помассировать ей болеющие ноги. Хозяин наклонил быстро свое тело в сторону первой и второй гостьи и ушел.
Хоуп все-таки являлась служащей Принцессы – она пошла тереть ей ноги. Неработающая, пока Хоуп мяла ей пухлые и белесые, будто хлебные бока, ступни, сказала Хоуп, что ей надо быть осторожнее и что люди друг для друга почти всегда работающие, и снова, как тогда на острове, прибавила, что никто на самом деле не свободен в Дикой и холодной стране. Хоуп поглядела в раскрытые окна, откуда даже ночью внутрь помещения забиралось тепло, и подумала, что не такая уж холодная ее Вторая страна. Принцесса предложила для безопасности Хоуп остаться ночевать с ней, служащая поблагодарила неработающую, но сказала, что пойдет к себе. Подумала и попросила у Принцессы расчет за месяц. Неработающая спросила, может ли до утра потерпеть, но Хоуп покачала головой. Принцесса попросила подать ей сундучок, который хранился у кровати в другом сундуке больше. Хоуп знала его. Там Принцесса хранила имеющие значение бумаги, украшающие драгоценные камни и деньги. Неработающая отсчитала деньги в форме нескольких бумажек и отдала Хоуп. Та поблагодарила Принцессу и у себя в комнате свернула их в трубочки, зашила в пояс, который надела под всю одежду.
Хозяин не спал, а жалел, что его Полуработающего и управляющих лошадьми нет на месте: они занимались обменом остальных работающих на деньги. Хозяин думал про то, как он сможет с помощью оставшихся домашних работающих задержать Хоуп у себя и отослать Принцессу, чтобы та согласилась уехать без Хоуп, или не отсылать ее, а запереть у себя, объявить, например, обронившей рассудок, попросить знакомого Лечащего человека официально подтвердить это. Хозяин ловко распознавал ненужных родным людей, особенно женщин: как когда-то почувствовал не любимую отцом покойную жену, так и понял по Принцессе, что ее вряд ли быстро хватится ее островной сын. План казался ему романным. Но после запуска дела с продажей работающих мужчин и отяжелением детьми их женщин Хозяин верил бескрайне в свои силы и свою удачу. Но стоило ли так рисковать из-за черной кожи гостьи? Служащая даже не была красивой. Можно попросить Совсем принявшую намешать в гостевой утренний кофе сонного порошка. С такими мыслями Хозяин сам заснул.
Хоуп дождалась отсутствия звуков в доме. В коридоре она встретила Полунепринявшую с рыжей косой. Хоуп не думала, что есть хоть что-то, что может ей помешать. Она улыбнулась Полунепринявшей, работающая посмотрела на нее сначала и улыбнулась в ответ. Хоуп вышла в жаркую ночь Дикой и холодной страны. Темнота сидела в доме, во дворе, в пристройках, лесу, поле, деревне. Работающих собак здесь не было. Неработающие псы Хозяина сытно спали в клетке, сделанной Мужем Домны, и в собственном, специально построенном для них деревянном доме. Хоуп по памяти вышла на дорогу. Чуть боком вылезла луна и подсветила местность. Хоуп двигалась к деревне без орудия труда и без ребенка в руках, но в такой телесной позе, что было ясно, что у нее есть цель. Хоуп повезло на этот раз совсем: не требовалось переплывать реку, пробираться сквозь лес, ночь теплела, не встречались надзирающие, ноги шагали в удобных ботинках. Деревня ночью казалась вовсе мертвой. Хоуп заблудилась. Она ходила по улицам деревни мимо деревянных жилищ, пока вдруг кожа ее спины не зачесалась под платьем. Хоуп двинулась влево – спину отпустило, двинулась вправо по улочке – спина заныла. Через пару десятков отрезков кожа на спине заболела, и Хоуп наткнулась глазами на кузницу-пристройку и дом, роспись которого чуть проступала на фасаде под хилым лунным светом.
Служащая вошла во двор, потом – в дом. Открыла первую дверь, вторую. Боль задергала кожу спины Хоуп, отчего та остановилась, оперлась на деревянные отесанные стволы дерева и подышала. Женщина сидела в комнате на прежнем месте. В железном обруче с острыми железными шипами. На цепи. Бело-синие лучи показывали лицо и тело работающей наполовину. Ее глаза (или один глаз точно) были закрыты. Она так спала или пыталась спать. От скрипа дверей и полов она открыла глаза. Хоуп сказала по-русски, что вернулась. Она привыкла к болящей на спине коже. Нащупала на печи железяку-завитушку и кусок ребристого камня. Ударила их друг о друга несколько раз, добилась наконец искры и подожгла ошметок сухой кожи дерева. Подожгла от него тонкую палочку. Научилась у Маруси. Огляделась. Анюта забрала себе высокую металлическую подставку в виде цветка, сделанную Мужем Домны. Пространство осветилось. Домна спокойно следила за движениями Хоуп. Та оглядела обруч на шее работающей и ножной браслет с цепью. Подергала их в области замков – они были заперты. Домна сказала, что ключи у Анюты в кожаной сумке с вышитой Длиннорукой (Домна вышивала), кожаная сумка, скорее всего, в сундуке, где все ценное хранила ее проданная бабушка, сундук в доме. Дом ее не закрыт: Хозяин запретил всем работающим женщинам закрывать дворы и дома. Он должен был легко попадать к ним, когда ему захочется. Хоуп просто встала и пошла в соседский дом. Двери скрипели сильнее, чем Домнины. Анюта спала на спине в нише под потолком и тоже чуть поскрипывала. Живот с хозяйским ребенком казался придавившим ее мешком. Хоуп не боялась разбудить Анюту: она знала, что решит, что делать, если та проснется. Служащая увидела в углу деревянный сундук, подняла его тяжелую крышку, нащупала кожу сумки, достала, кошелек тяжелый, но без вышивки, сунула его обратно, нашупала еще два-три тряпочных мешочка, потом еще один кожаный, но с одним вышитым на нем цветком, как разглядела Хоуп под лунным лучом. Покопалась внутри него, потрогала пальцами зубы одного и второго ключа. Потом просто вышла из дома. Анюта не проснулась.
Тот, что на шее, открылся легко. Тот, что на ноге, вонял ржавчиной, и Хоуп с ним поборолась. Под каждым железным обручем на коже Домны оказывался повторяющий обруч желто-бордовый распухший синяк. Хоуп помогла Домне встать. Хоуп прошла на середину комнаты, повернулась и начала смотреть на Домну. Домна глядела на нее.
Юг их хрустит на зубах – костями и сахаром. Юг этот – возлюбленный мух. И предпринимателей. Они – хозяева. Их дома – большие, деревянные, белые, колонны – деревянные, белые. Люди внутри тоже белые. А вне дома – люди черные, коричневые или светло-бурые, как сахар. Все они – работающие с сахаром. А есть – там. Там север, но не совсем Север. Юго-Север. Бывает и южно, и северно. И лето, и зима. Все богатство тоже растет из почвы. От полей ждут хлеба. Поля принадлежат хозяевам. Работают на полях работающие. Они тоже принадлежат хозяевам. Они привязанные к земле и к хозяину через землю. Хлеб – главный в желудках работающих. Кожа работающих такая же белая, как и хозяйская. Тела работающих – мясо, которое выросло из хлеба.
Поделиться книгой: