Кожа

– Я не знаю, Братец Череп. Может, и живет. Если честно, то мне все равно. Я родилась в городе посреди степи, над которой НЛО пролетали по несколько раз в год. А однажды три ровных розовых шара зависли прямо над детской площадкой, где находились мы – совсем маленькие дети и наши молодые матери.

– И что?

– Ничего, они улетели.

– Домой?

– Наверное. Чего им у нас делать? Даже сахара в магазинах не было, прекратили спецснабжение, закрылся военторг. Только сгущенку продавали в пятилитровых банках. Мы ее покупали вместо сахара.

– То есть ты не видела их?

– Кого?

– Прилетавших?

– А, пилотов? Нет.

– Как думаешь, какая у них кожа?

– Ну не знаю, Братец Череп. Может, зеленая. А может, серая.

– Прозрачная?

– Кстати, да, может, и прозрачная. Знаешь, есть такие рыбы. И лягушки.

– Однажды на плантацию Хоумплейс прилетели гости. Дело было ночью. Рабы спали в своих хижинах. Хозяева спали в своем большом доме. Надзирающие – в своих пристройках. Гости прибыли сразу на нескольких летающих кораблях, полукруглых, как клубни картофеля. Те, кто проснулся из каллад народа, думали, что гостей послал Бог освободить их.

– А на самом деле?

– Гости так и не спустились на плантацию, просто зависли над ней и с помощью ярких звездных лучей забрали и весь каллад народ, и белых людей в свои корабли. Все двести сорок шесть человек. Два месяца их не могли найти. На этой большой плантации созрел хлопок, но рабы, которых привозили туда, – даже под страхом порки – отказывались ступать на эту землю. Урожай разнес ветер. Домашние звери или умерли от голода, или сбежали, по плантации не ходили даже крысы. Однажды – также ночью – гости прилетели снова и с помощью лучей вернули все двести сорок шесть человек. Но только каллад народ не был теперь каллад. И белые не были белыми. Теперь у всех людей, похищенных с плантации, была прозрачная кожа, сквозь которую виднелись мясо, мышцы, жилы. Все жители Хоумплейса были неотличимы.

– Что с ними стало дальше?

– Приехали представители властей и военные, забрали их. Многие из прозрачного народа плакали и молились, когда их забирали. Или просто молчали. Но некоторые кричали, что они белые, что разговаривают иначе, без каллад диалекта, и волосы их светлые, но их не слушали. Больше прозрачных людей никто не видел. Переверни меня глазницами вверх, я посмотрю тоже на звезды.

Я сделала, как просил меня Череп: перекатила его на костяной затылок. Мы лежали и глядели на яркую сыпь на небе. Потом Череп снова принялся рассказывать главную историю. Привожу ее своими словами.

* * *

Хоуп проснулась на кухне в белом доме. Кристина спала в противоположном углу очень тихо. Она, как всегда, спала, будто ее нет. Хоуп умыла на улице лицо, расчесалась гребнем, заплела плетенку. Голова работающего Самуэля торчала из-за забора. Она пожелала Хоуп доброго утра и поклонилась так, что скрылась за забором. Хоуп улыбнулась Самуэлю за то, что он рисковал. Хоуп принимали работающие, но не хотели с ней взаимодействовать сильно, тем более родниться. Лечащая Маргарет советовала внуку Самуэлю держать дистанцию с работающей, из-за которой на восемь плантаций спустилась зима. Точно никто не знал, говорили, что смерти не было, но два десятка человек из Очень сильных перешли в Сильные средне и даже Слабые: пятеро работающих мужчин и женщин лишились некоторых пальцев на ногах и руках, у троих работающих детей случились воспаление легких и тяжелые простуды, некоторые работающие остались со слабыми легкими, пожизненными головными болями, текущими носами. У Надзирающего сгорела в костре половина лица. И все для того, говорили работающие, чтобы у одной чернокожей девочки остановилась кровь в ранах. Но Самуэль не мог находиться от Хоуп далеко, и каждое утро его голова торчала из-за забора.

Кристина вышла мыть складки своего лица. Без какого-либо выражения, но очень прочно она посмотрела на голову Самуэля. Та не скрылась, а тоже поздоровалась с Кристиной. Хоуп подумала, что Самуэль осмелел – раньше прятался. Хоуп вернулась в белый дом, разогрела остатки вчерашнего хозяйского ужина. Маловкусные и соленые. Хоуп смирилась с солью, проходящей через ее тело. Она понимала, что улететь не удастся. Они с Кристиной позавтракали. Они всегда молчали. Хоуп любила Кристину за это. Она никогда не мешала думать.

После того как мороз начал уходить, и у Хоуп в гробу потекли кровью раны, и она задышала и лежала дальше на животе три недели в их хижине, и края ее кожи тянулись друг к другу и срастались как могли, Голд сказала ей, что та выжила только потому, что она особенная, очень важная, и что у нее будет удивительная, другая жизнь. Хоуп не понимала, верит ли мать в то, что из-за нее заморозило плантации, но сама в это верила поначалу. Но она росла, втайне читала книги – остатки от Учителя и от Сына хозяев, которого отправили в далекое место, – и стала думать над словами «случайность» и «совпадение». Теперь, взрослая, она понимала: это совпадение – то, что на нее напала Хозяйка с плетью, а потом сразу случился мороз. Понимала, что ее кровь остановилась не из-за холода, а просто оттого, что ее маленькую спину накрыли двумя очень тяжелыми одеялами и что ее тело погрузилось в полумертвый сон от пережитого ужаса и боли, а не от холода. Смерти не было – как и воскрешения. А Джону, матери и всем остальным показалось, что душа перестала работать вместе с телом и даже ушла куда-то.

Но Хоуп ощущала, что все вокруг – работающие и неработающие – уверены, что мороз случился из-за нее. Голд думала – ради нее. Поэтому Хоуп все равно жила с запрятанной виной за потерянные пальцы и здоровье работающих, за проданных хозяевами-капиталистами работающих для возмещения убытков, за исчезнувшего работающего Джона. Говорили, что он сбежал, или погиб, или что другое. На плантации Хозяев Хоуп один работающий потерял палец на левой ноге, одна еще молодая работающая не смогла дальше иметь детей. Мороз уничтожил урожай и запасы работающих и неработающих. Всем полгода после не хватало еды. Но больше всего неработающие не могли простить Хоуп потерю Джона. Он был дипломатом между черными и белыми. В его присутствии наказания проходили мягче, его обычно посылали к Хозяйке, если о чем-то нужно было ее попросить. Хозяйка не воспринимала работающих как людей. Хозяин всегда повторял за ней. Но Джона она почему-то считала человеком. Некоторые работающие намекали на влечение Хозяйки, но многие говорили, что ей просто нравилось, как хорошо Джон умел играть на гармошке и петь. Многие другие работающие тоже неплохо пели, но не как Джон.

Хоуп тоже скучала по Джону, но в своей вине она не была уверена. Точно чувствовала, что она особенная – с чудесной, отдельной судьбой. Улететь не удастся, но удастся что-нибудь еще. Эту ее отдельность и особенность ощущали и работающие, и неработающие.

После своего завтрака остатками Хоуп и Кристина приготовили и накрыли стол неработающим. Дальше у работающих шел обычный долгий день труда в белом доме – обслуживания жизнедеятельности хозяев. Свиньями теперь занимался родившийся восемь лет назад работающий Фил.

Хозяйка Хоуп ненавидела и чуть боялась. Муж хозяйки повторял за ней. Но после того как Хоуп со своей покромсанной спиной вернулась в белый дом, ее никогда не наказывали больше. И так жестоко на плантации не наказывали больше никогда, словно Хоуп забрала на себя весь запас наказаний. Все три недели, что Хоуп болела в хижине матери, Хозяйке снилась девочка с наполовину белым и наполовину черным лицом. С наполовину желтыми и наполовину смоляными волосами. Девочка садилась Хозяйке на грудь и начинала снимать с нее кожу через рот. Когда Хоуп вернулась, сон сниться перестал. Хозяйка успокоилась, решила относиться к Хоуп как к работающей силе, вернулась в поле надзирать и спасать плантацию. Хоуп продолжила работать в доме, постепенно забирала на себя все больше обязанностей, потому что она росла и крепла, а Кристина старела. Хозяйка общалась с ней формальней и даже строже, чем с другими работающими. Все боялись Хозяйку, даже равнодушная Кристина, но Хоуп теперь не боялась. Она совсем ничего не боялась: ни смерти, ни даже потерять мать, так как уже ее потеряла. Это все чувствовали. Хозяйка тоже. Хоуп хорошо работала, многое успевала, но Хозяйка понимала, что та только изображает из себя принадлежащую ей работающую, а на самом деле Хоуп – не она. Хозяйка ощущала, что Хоуп виновата не только в потерях ее любимого работающего и полугодового урожая. А в самом страшном – исчезновении ее детей. Сначала погибла Дочь, потом пришлось отослать Сына, которого Хозяйка не могла терпеть теперь с собой рядом. Может быть, потому что у него было такое же лицо, как у Дочери. А работающую Хозяйка видеть могла и хотела. Присутствие Хоуп давало ей надежду, что она еще может отомстить сильней. Просто она пока не придумала, как это – сильней. И Хоуп знала, что сможет отомстить Хозяйке, и тоже еще не придумала и не спешила.

Хоуп не переживала из-за неработающих. Она мучилась из-за работающих. Ее народ – не совсем ее народ. Хоуп-подросток ходила к Маргарет за помощью, когда сильно шла кровь и болел живот. Пыталась разговаривать с Маргарет про совпадение, тяжелые одеяла, сон от ужаса, а не от мороза. Маргарет помогла Хоуп с ее женскими болями, но не стала слушать ее объяснения. Хоуп редко разговаривала со своими людьми, виделась с большинством работающих только в церкви. Редко приходила на праздники или сидеть у костра. Она, как и мать, никогда не пела. Ее не гнали, но специально с ней не заговаривали и не дружили. Только Самуэль пытался.

Но Хоуп разрешили участвовать в борьбе. Обычной, всеобщей борьбе работающих с неработающими. Той, в которой будущие работающие бросались с палубы корабля в море посреди океана еще до того, как их довозили до берега для пересадки и перепродажи или до мест с работой. Кидались поодиночке, или вдесятером, или двумя сотнями. Той, в которой работающие на месте работы сами себе отрезали пальцы, выбивали колени, резали кожу, ломали рабочие инструменты. Той, в которой работающие забирали себе чуть, но часто хозяйского сахара, хлопка, кукурузы, батата, картошки. Той, в которой работающие тратили свои силы на выращивание собственных овощей, приготовление себе еды, выкапывание тайных хранилищ продуктов. Все эти – даже самые маленькие – действия собирались вместе и приносили хозяевам-капиталистам убытки, которые делали их беднее, значит – несчастнее. Работающие очень хотели сделать неработающих несчастными. Даже невозможный мороз радовал некоторых работающих, так как они восприняли его как часть борьбы. Той борьбы, в которой Хоуп во время приготовления еды складывала себе в карман фартука на животе картофелину, или батат, или морковь, или лук, или несколько стручков бобов, куски сахара или мяса, во время стирки – кусок мыла или обмылок, во время снимания белья с веревки – застиранное полотенце или наволочку, во время уборки – что угодно: катушку ниток, ошметок веревки, закатившуюся монету. Лечебные порошки время от времени по чуть-чуть Хоуп пересыпала в тряпки. Она умела читать. Большинство работающих – нет. Маргарет тоже не умела. Хоуп завязывала один узелок на свертке с порошком для желудка, два – с порошком для головы, три – с порошком, понижающим жар, и снова один – с порошком для мази для мозолей, и снова два – с порошком для мазей, затягивающих раны. Карман она закладывала тряпками. Дальше Хоуп ходила иногда весь день, даже перед хозяевами, с добычей в животе, потом шла в сторону хижин работающих, например туда, где она пряталась от близнецов, заходила за кусты, присаживалась, задирала фартук и юбку, но не мочилась, а приоткрывала крышку тайника, которых было несколько на плантации, и складывала туда добычу. Хоуп делала это при Кристине, та все видела, но молчала.

Хоуп не боялась и не попадалась. Даже стала пополнять карман своего фартука слишком часто. Маргарет подошла к ней в церкви и попросила не испытывать милость Бога. Хоуп сделалась чуть осторожней. Но однажды на кухне положила луковицу в карман, подняла голову и увидела, что на нее смотрит Хозяйка. Работающая не испугалась, но поглядела на Хозяйку с ожиданием и интересом. Та просто ушла. Самуэль предложил Хоуп забирать у нее добытое от забора, но она отказалась, а Маргарет сказала внуку, чтобы он не примерял на себя чужую кожу, потому что в ней он обязательно попадется. А для Хоуп, в ее шкуре, возможно то, что не дается другим.

Хоуп по-прежнему постоянно было невероятно тоскливо и плохо без матери и часто больно. Кожа на спине предсказывала погоду: дождь, похолодание, ветер. Ныла, если Хоуп спала вверх животом. Ей тоже снились плохие сны: например, о том, что кожа ее спадает и убегает в виде девушки-пустышки, и ей самой становится очень холодно, и она видит мать, тянет к ней руки, хочет лечь на грудь, как в детстве, но Голд убегает от дочери в сахарный лес. А в жару, то есть часто, спина сильно чесалась. Ее некому было почесать, Хоуп терпела или чесала себя веткой. Со стороны казалось, что она сама себя сечет.

Хоуп не мучилась от одиночества, но ей было плохо из-за того, что некого попросить почесать спину и не с кем поговорить. Еще подростком она придумала себе и для себя игру: записывать все то, что она думает, своими словами. Чтобы было интереснее, она решила делать записи, как те тексты столбиком, которые показывал им пухлый Учитель. Бумажных листов в доме водилось мало с тех пор, как из него исчезли дети. Хоуп за ребенка не считали. Когда она еще занималась свиньями, она писала веткой на земле. И потом водила ногой, стирала дырявой подошвой. Дальше стала писать на тряпках намоченной в грязи иголкой, но это было сложно, неудобно, тряпок не хватало, и они требовались для ежемесячной крови. В деревянной пристройке валялись доски, неизвестно чего ждали, ждали большой широкой террасы, которую хотел строить Муж хозяйки, как у богатых соседей. А дальше он не смог, даже после смерти Дочери собирался в ее честь, а потом увидел, как его жена убивает работающего ребенка на маленькой террасе, и передумал. Когда жена отослала сына в школу, за которую из жалости заплатил ее родственник – хозяин-капиталист, Муж хозяйки решил, что прежде решил правильно.

На кусках непостроенной террасы Хоуп корябала мелким меловым или углевым почерком, мела осталось много от прерванного обучения. В сарае было хорошо, потому что там никого не было. Хоуп чувствовала его своей комнатой, в нем ей удавалось находиться полчаса в неделю. Самуэль через прогрызенные жуками дыры в сарае подглядывал, как она пишет. Она никогда не делала ничего другого, он это знал, но все равно приходил смотреть как. Доски очень подходили для текстов в столбик. После записи Хоуп складывала доски обратно и накрывала мешковиной.

Одним летом вся эта обычность прекратилась. На маленькую плантацию стали сыпаться люди. Трое мужского пола, из хозяев, в промежутке месяц между друг другом. Вернулся Сын хозяев. Он окончил школу и не хотел учиться дальше. Он собирался помочь родителям стать богаче. Превратиться в настоящих хозяев-капиталистов. Сделать плантацию прибыльней, работающих – эффективнее. Муж хозяйки обрадовался сыну, но не мог позволить себе сильно показывать радость. Хозяйка не обрадовалась, хоть пыталась делать вид, она растерялась, не понимала, как теперь действовать. Она надеялась, что сын не вернется никогда. А он приехал и собирался осчастливить родителей. Хоуп обрадовалась, она ощущала Сына хозяев как давно не виденного родственника. Она подумала, что его взрослость составлена из сплошной вытянутости – ног, рук, спины, носа, желтой челки. Это все было смешное и живое. Сын хозяев увидел ее стандартно, по-мужски, то есть поразился тому, что девочку подменили женщиной. Он учился на Севере, там было не так много работающих. Хоуп казалась ему диковинной. И думал: он хотел смотреть на нее чаще, потому что она диковинная или потому что она действительно ему важна и то, что он видит, – это красота? Сын хозяев жалел, что такая красота пропадает под кожей такого цвета. Сын хозяев жалел, что она работающая, он помнил, что с работающими играть нельзя. Хоуп приносила воду, и Хозяйка помогала мыться мужу или мылась сама, или ей помогала Кристина. Хоуп помогала Сыну хозяев и его сестре в детстве. Она и сейчас лила воду на его снежную длинную ровную спину с рыжими точками.

Сын хозяйки выпрямлялся и смотрел на Хоуп прямо, а она – на него. Так они могли провести две-три минуты. Голубые глаза смотрели в ее смоляные, а ее смоляные – в его. Это все происходящее ощутила Хозяйка, да и многие работающие. Голова Самуэля не здоровалась теперь с Хоуп из-за забора, она просто молчаливо глядела темно-рыжими глазами. Хозяйка чувствовала, что Хоуп одолевает ее, надо было скорее придумать способ избавления. Можно было заменить ее на кого-то, отправить ее в поле. Или продать и купить другую работающую. Хоуп выросла, многое умела и стоила дороже, чем в детстве. Но все это уводило работающую из дома, лишало Хозяйку возможной мести. Она любила простое: можно просто проткнуть работающую вилами, пока она спит на кухонном полу, закончить начатое. Хозяйка не получит за это наказания, скажет правду, что работающая воровала. Но сейчас она решила действовать сложно: ждать, что ее сын сам уничтожит Хоуп или ослабит, Хозяйка тогда продаст ее, а ребенка работающей от сына оставит около дома ухаживать за свиньями.

Но Хоуп решила использовать Сына хозяев для удовольствия. Она подумала, что многие Хозяева используют работающих для удовольствия, а она сделает наоборот. Если получится плод, то она обратится к Маргарет. Самуэля она не хотела использовать, его было жалко. Хоуп пришла к Сыну хозяев ночью, разделась, он покраснел, и эта краснота виднелась на его снежной коже даже в слабом свечном освещении. Сын хозяев смотрел на Хоуп, восхищался, хотел, боялся. Она потянула свой рот к его и потянула свою руку к его низу. Тут Сын хозяев вспомнил, кто он, вспомнил мать, плантацию и шепотом обозвал Хоуп словом, происходящим из цвета ее кожи, точно таким, которое использовала Хозяйка, а он повторял в детстве, повторил и сейчас. Хоуп улыбнулась. Он повторял это слово снова и снова. Заклинанием, шепотом. Хоуп толкнула его. Он упал на пол, задел железку кровати, поцарапал спину.

Сын хозяев решил не отвлекаться и заниматься хозяйством: сделать плантацию более капиталистической, даже более прибыльной и современной, чем у соседних богатых хозяев. Он объяснил матери и отцу свой план: заложить дом, купить машин, обучить им работающих, растить в два раза чаще сахарный лес, купить у соседа земли, расширяться, растить в четыре раза чаще сахарный лес, потом в шесть, потом в восемь, разрастаться. Нанять на все надзирающих. Но не приобретать новых работающих, а обходиться старыми, не вырабатывать их до Сильных средне и Слабых, сократить их часы работы и нагрузку, восстановить Сильных средне в Очень сильных, а Слабых в Сильных средне. Муж хозяйки не выдержал: «Ты еще предложи их освободить!» Сын хозяев снова покраснел: «Не надо их, конечно, освобождать». Хозяйка предложила сыну забыть свои северные мысли и велела начать надзирать за работающими и управлять ими самому. Сын хозяев обиделся: он очень хотел помочь родителям разбогатеть и хотел хоть чуть загладить свою вину за смерть сестры. Но он решил ходить на плантацию, чтобы надзирать и управлять, получалось плохо, некапиталистически, работающие его не слушались, а слушались только Мужа хозяйки, но сильнее всего – саму Хозяйку. Она возмутилась: сын собрался забрать у нее ее главное. Ее свободу. Право владеть, продавать и покупать людей. Единственную свободу, которая ей досталась. Ей подарили ее первого работающего на четвертый день рождения. Муж никогда не покушался на ее главное, потому что не умел владеть как надо: его семья ела за одним столом со всеми тремя работающими, которые у них были.

Хоуп не носила теперь Сыну хозяев воду для умывания, он боялся, притаскивал сам или звал Кристину. Хоуп напомнила себе не впускать в свою голову мысли про Сына хозяев и уж точно не жалеть его и не злиться пока на него. Она чувствовала, что будут еще возможности вырасти, получить удовольствие, изменить свою жизнь и остальных. С каждым утренним просыпанием она ощущала себя сильнее и сильнее. Это было продолжением ее наследования силы Голд. Эта сила проявилась еще тогда, когда Хоуп совсем ребенком договорилась сама с собой не впускать себе в голову заботы Хозяев, когда придумала подглядеть учебу и научилась писать и читать, когда решилась убежать к матери, когда сумела пережить атаку Хозяйки, а потом мороз, когда прожила все это время в белом доме как работающая, но все равно владеющая собой, когда стала писать слова в форме псалмов. Все это – сила Голд, которая ушла не в тело, а внутрь. Хоуп очень хотела рассказать об этом всем матери, чтобы та гордилась и была спокойна. Все, что она знала, – что мать жива, и Голд знала, что Хоуп жива. Голубоглазый надзирающий тогда сам отвез Хоуп обратно в белый дом Хозяйки и пообещал работающей, что, если она снова сбежит к матери, он застрелит обеих.

Вторым на плантацию заехал Лечащий человек с тонкими губами и кожным островом на голове среди серых волос. Он разговаривал с Хозяйкой про климат, влажный и жаркий, про его влияние на кожу. Лечащий человек приехал с другой стороны Юга на сборище лечащих людей в город, который находился недалеко от этой плантации. Хозяйка злилась: надо надзирать за работающими, как они сажают тростник. Муж и сын недонадзирают. А Лечащего человека приходилось поить чаем и тащить с ним беседу. Чай принесла Хоуп. Лечащий человек посмотрел на работающую гораздо дольше, чем смотрят на работающих, часто на них не смотрят совсем, а этот поглядел, и губы его вроде как стали толще. Хозяйка просто спросила, хочет ли он купить свинью: многие доктора переливали от свиней кровь пациентам, как она слышала. Но Лечащий человек сказал, что хочет купить Хоуп. Хозяйка просто спросила почему. Он ответил, что ему рассказали в городе, как эта работающая выжила чудесным образом в детстве. И ему очень интересно почему. Он предложил цену в два раза большую, чем за Хоуп должны были просить в белом мире. Хозяйка обещала посоветоваться с мужем и сыном. Но она не собиралась с ними советоваться – только с собой: с одной стороны, продать Хоуп – значит потерять ее для мести, с другой стороны, продать ее Лечащему человеку, скорее всего, и означает страшную месть. Разговор слышала Кристина, отмывающая остатки тела крысы из-под лестницы. Хоуп не знала, что Кристина ощущала себя ее бабушкой, которая мало может сделать для внучки. Кристина пошла к Маргарет, поговорила с ней. Та поняла, что за Лечащий человек к ним заехал, и стала молиться. Их разговор слышал Самуэль. Следующим утром, пока Маргарет спала, он набрал из тайника в сумку овощей, порошка от простуды, мыла, нож. Голова Самуэля не пожелала доброго утра, а подозвала Хоуп и рассказала, что ее хочет выкупить Лечащий человек, которого проклинают и боятся все работающие Юга, потому что он скупает их проводить над их телами эксперименты, получая таким образом знание для лечения тел хозяек. Как и многие хозяева, он не испытывает жалости, режет работающих женщин и девочек без обезболивающего. Хоуп отказалась бежать с Самуэлем: он остался один у Маргарет, дочь и муж умерли. Хоуп не испугалась, но подумала, что это и есть ее особая судьба и возможность расплатиться за морозные жертвы перед ее народом – поехать вместе с человеком, который истязает работающих, и убить его и тех, кто с ним работает. Хоуп понравилось такое ее наследие, она начала планировать.

Третьим на плантацию заехал Учитель. Он теперь носил стекла на глазах, отрастил волосы на подбородке и больше походил на учителя. Он сам доучился в университете, в городе рядом остановился у родственников, как и в прошлый раз. Хозяйка совсем не радовалась его приезду, не стала переодеваться для него в какое-то особенное платье, злилась. Надо надзирать за работающими, сорняки захватили будущий лес, все работающие – Очень сильные, Сильные средне и Слабые – должны были их уничтожать. Муж и сын недонадзирают. А приходилось поить Учителя чаем и тащить с ним беседу. И утешать. Чай принесла Хоуп. Когда он спросил, может ли он увидеть своих прежде учащихся, особенно Дочь, Хозяйка просто ответила, что Дочь укусила собака и та умерла. Старая новость про смерть Дочери хозяев поразила его. Хозяйка утешала его по поводу смерти своей дочери. Учителю стало обидно: он приехал сюда, чтобы найти жену, – пока ждал известий о работе, он подыскивал себе жену. Учитель ценил не приданое, а способность слушать его и восхищаться им. Он помнил, что Дочь хозяев выглядела мило и его преданно слушала. Он был готов сделать ей предложение, если бы она выросла красивая, но она оказалась мертвая. Сын хозяев выжил, но он не был нужен Учителю, на нем не женишься. А Сын хозяев Учителю сильно обрадовался. Как и для сестры раньше, образованный городской хозяин мужского пола, Учитель стал редким и нужным человеком для Сына хозяев. Недодругом или приятелем, но еще лучше, чем те, что были у него в школе, потому что Учитель помнил рай на плантации, когда были живы оба близнеца. Сын хозяев пригласил Учителя остаться, разместил его в своей комнате, сам спал на полу там же. Сестрина была закрыта. Когда родители ушли в поле, Сын хозяев остался и обсуждал с Учителем политику, философию, другие городские дела. Вынес из кладовки ром, сваренный на плантации. Напился, чего не делал со школы. Учитель принес ему ощущение свободы. Они ходили на реку грустить: Сын хозяев показывал ему место, где его сестру укусила собака. И на себе тоже показывал: вот тут, в мягкое на правой руке, между большим пальцем и указательным. Он долго жаловался Учителю на заледенелость матери, неготовность к его прогрессивным идеям по перерождению плантации. Потом они открыли вторую бутылку и дверь сарая. Сын хозяев показал Учителю доски Хоуп, чтобы развлечь его. Не только Самуэль, но и Сын хозяев подглядывал за Хоуп через прогрыз в стене. Сын хозяев рассказывал, как работающая незаконно училась у Учителя писать и слушала поэзию, делая вид, что работает. Учитель снял очки и протрезвел. Перебрал, почитал доски. Бормотал, что она как Филлис. Попросил Сына хозяев познакомить с Хоуп. Тот отвел его к Хоуп, она мыла посуду, а на самом деле занималась тем, что придумывала, как она убьет Лечащего человека и что сделает с собой после. Учитель спросил, есть ли еще такие тексты, как на досках. Хоуп узнала Учителя, поняла, что эти мужчины-хозяева пьяны. Достала из подпола, где лежали продукты и их с Кристиной предметы, несколько тряпочек и показала Учителю. Он держал холодные, замороженные тексты, и его руки дрожали.

Во время ужина Сын хозяев мучился похмельем и икал, а Учитель совсем протрезвел. После еды он предложил Хозяйке продать ему Хоуп и назвал неплохую цену. Сын хозяев удивился. Хозяйка ответила, что сожалеет, но уже обещала продать ее другому Хозяину. Учитель пытался выяснить за сколько и повышал стоимость Хоуп, но Хозяйка повторяла, что товар уже продан. Сын хозяев злился на мать. А она подумала, что вот и решилось и что надо написать Лечащему человеку в город, позвать его, чтобы он приехал с деньгами и забрал работающую.

Солнце еще собиралось всходить, Сын хозяев разбудил Хоуп, велел взять все ее предметы и идти за ним: у нее появился новый Хозяин. Хоуп была готова к этому, но надеялась попрощаться с Маргарет, Кристиной, Самуэлем, попросить передать Голд важные слова, которые когда-нибудь добрались бы до нее. За забором на дороге стояла повозка, Самуэль привязывал к ней доски. Хоуп обрадовалась ему, еще узнала свои текстовые доски с белыми и черными буквами, удивилась им, но решила не отвлекаться. В повозке сидел ее Новый хозяин. Работающая нашептала Самуэлю три предложения для матери и попросила его подарить ей нож, лезвие которого пряталось в рукоятку и возвращалось обратно. Самуэль плакал и отдал ей нож. Сын хозяев не плакал, но почему-то помог ей подняться в повозку и дотронулся до ее руки, будто она была женщина-хозяйка, а не работающая. Лошади крутили ушами и хвостами в темноте. Новый хозяин ударил по их спинам хлыстом. Поехали. Хоуп опознала окончание плантации бывших Хозяев, плантацию соседа – богатого капиталиста, реку, мост, перед которым свернули направо, на ту дорогу, по которой несколько лет назад без возврата уехал Джон. Хоуп сжимала открытый нож пальцами. Можно было ударить и сбросить тело в реку. Но работающая все не решалась. Злилась, что ей не хватает жестокости Хозяев. На Нового хозяина не смотрела, чтобы не начать жалеть его. Чуть посветлело. Решилась взглянуть, чтобы понимать, куда бить. Хоуп повернула влево голову и увидела Учителя.

Хозяйка ничего не могла. Сын предъявил ей много банкнот за Хоуп (за доски с текстами там тоже было, но Сын хозяев не стал уточнять). И подписанную им и Учителем бумагу. Тут заканчивались Хозяйкина власть и свобода. Ее пол был всего лишь женский, и совершеннолетний сын мог без ее ведома продать ее работающую. Хозяйка попросила сына уехать обратно в город, в любой город, в который он захочет, и обещала дать ему денег. Сын хозяев отказался и остался на плантации.

Главный город Хоуп нравился, но она почти его не видела: проспала его улицы, когда въезжали. Хоуп видела предыдущие города, они были каменные и многолюдные, но меньшие по размеру. Чем северней они двигались с Новым хозяином, тем меньше на улицах и в гостиницах она видела работающих. Хоуп понимала, что Новый хозяин не до конца знает, как обращаться с ней. Он расхваливал ее тексты на досках и на тряпках. Но селил ее в специальных комнатах в гостиницах с другими работающими. Велел ей стирать и гладить его белье, чистить обувь.

В Главном городе Новый хозяин поселил ее в своем доме, узком, высоком, воткнутом в общую стену других домов, в одной комнате с еще двумя работающими – мужем и женой, немолодыми, но еще Сильными средне, как определила Хоуп. Раньше домашние работающие жили в комнате как в собственной, они плохо приняли Хоуп. К тому же тут она вроде бы не работала. Теперь стирала, гладила белье, чистила обувь работающая Алиса. Она же убиралась и ходила за продуктами. Ее муж, работающий Роб, готовил еду и надзирал за хозяйственными деньгами. Свою одежду Хоуп стирала и гладила сама. Новый хозяин купил ей три платья: домашнее, прогулочное и совсем дорогое и красивое. Две пары обуви. Два комплекта белья. Две шляпы. Новый хозяин постоянно находил Хоуп занятия, непохожие на ее предыдущие. Поначалу они встречались у него в библиотеке, где Хоуп надиктовывала ему тексты со своих досок, Новый хозяин по-ученически записывал. Потом он пропадал, и Хоуп старалась помогать Алисе в работе по узкому дому, та отдавала ей самые грязные куски работы. Хоуп не была против. Ела она с работающими на кухне, и они обычно молчали при ней.

Новый хозяин несколько раз приглашал Хоуп на утренний кофе. Тогда она держала чашку и даже пила из нее прямо за хозяйским белым столом. Новый хозяин обычно обсуждал с Хоуп касающиеся ее дела или рассказывал новости. Алиса и Роб обслуживали ее в том числе, как неработающую, и Хоуп снова теряла свой народ.

Во время кофейного разговора Новый хозяин спросил ее, какое бы второе имя после Хоуп она бы хотела. И быстро предложил Вуд – потому что Хоуп писала на деревяшках. Голд – Хоуп сказала. Новому хозяину показалось это слишком просто, но он согласился. Подумал, что можно взять временно за деньги какой-нибудь предмет из золота и надевать его на Хоуп на события, когда они состоятся. На другой кофейный разговор Новый хозяин принес газету, там большими буквами был написан вопрос: «Хоуп Голд – новая Филлис?» – и буквами мельче тоже вопрос: «Могут ли работающие писать стихи?» После этого шел текст в широкий столбик о Новом хозяине Хоуп, о том, как он щедро научил работающую писать и читать в детстве, как приучил ее любить поэзию, как обнаружил ее повзрослевшую и пишущую на деревянных досках посреди сахарного леса, но спас ее от тяжелого труда. Дальше на странице торчали некоторые тексты Хоуп узкими столбиками. Про сахарный лес, про мать, про наказание, про полет – возвращение домой. Хоуп спросила, сколько еще людей могут читать эту газету. Сильно радостный, Новый хозяин ответил, что очень много – возможно, несколько тысяч хозяев. Хоуп чувствовала себя испуганной и сильно слабой оттого, что столько много неработающих людей сами залезут к ней в голову – и узнают про ее мать, бабушку и дедушку, Хозяйку и ее саму.

На первое событие Новый хозяин попросил Хоуп надеть прогулочное платье и привез ее в каменный дом с колоннами и каменным львами, где в высоких комнатах лежали книги с разноцветными боками. В одной из комнат с окном до пола Хоуп велели сесть за одиночный стол с листами бумаги и банкой черных чернил. Вокруг нее собрались четверо неработающих – двое седых, двое моложе. Новый хозяин Хоуп ждал за дверью. Четыре часа Хозяева просили Хоуп писать при них тексты в столбик о природе плантации, с которой Хоуп привезли, о Боге и его ангелах, о вазе с цветами на подоконнике, о стране, об этом доме со львами. Хоуп писала. Они по очереди поднимались, ходили вокруг, смотрели, чтобы она не списывала. Когда она заканчивала текст, забирали бумагу, обсуждали громко между собой, говорили про Хоуп словами: «она», «работающая» и слово, которым бывшая Хозяйка и ее сын называли ее. Потом Хоуп разрешили уйти.

Новый хозяин за кофейным разговором сообщил Хоуп, что Комиссия неработающих признала, что свои стихи Хоуп написала сама. Как и Филлис. И теперь они согласны выпустить книгу. Но текстов пока мало, и Хоуп должна написать больше. Новый хозяин подарил Хоуп книгу в обложке из коричневой кожи. Страницы внутри пустовали все. Новый хозяин велел Хоуп заполнить их в полтора месяца. Он оставлял ее утром в комнате, где он принимал гостей и ел, в обед и в ужин проверял, сколько она написала. Получалось мало. Новый хозяин ругал ее за лень, рассказывал, как она подводит его перед публикационным домом, который собирался печатать ее книгу, объяснял, как ей повезло, что она не делает домашней работы и не сажает сахарный лес. Хоуп тошнило, она хотела снова делать просто работу работающих, домашнюю или даже полевую. Новый хозяин велел Алисе давать Хоуп в два раза меньше еды и не кормить ее обедом. Как учитель, он считал, что ученики лучше думают с пустым телом.

Новый хозяин вывез Хоуп на два события, для которых он просил ее надеть самое красивое и дорогое платье. События были близнецами друг друга. Каждый раз – в больших каменных домах, в главных комнатах собирались неработающие в дорогой и красивой одежде и слушали, как Хоуп читала вслух свои тексты. Их предварительно отбирал Хозяин. Он говорил вступительные слова, рассказывал, как научил Хоуп читать и писать, как обнаружил ее золотым самородком, как она писала мелом и углем на досках. Это неработающим особенно нравилось. Хоуп читала. Ей и Хозяину аплодировали. Дальше неработающие обступали ее плотнее и спрашивали: принято ли было в ее племени писать стихи на досках или деревьях, кто из поэтов для нее главный, собирается ли она продолжать поэзию после рождения своих работающих детей? Новый хозяин был зол на нее за медленность заполнения страниц в книге, но на событиях общался с ней как с неработающим ребенком. После событий он ее хвалил, но просил во время чтения усиливать диалект работающих, а не переходить на язык хозяев, как Хоуп часто делала.

Хоуп попросила Нового хозяина принести ей книжку, заполненную стихами Филлис. Они Хоуп не понравились: будто Филлис писала не своими словами, будто хозяева залезли ей в голову. Но у Филлис была книжка, а у Хоуп нет. Время заканчивалось, стихи скрипели медленно, Хоуп худела. Купленные хозяином платья висели. Она сидела часами без движения за столом в комнате и ждала, когда Новый хозяин придет есть и ругать ее. Даже домашние работающие стали жалеть Хоуп. Алиса накладывала ей обычную порцию еды. А однажды спросила ее, о чем она писала раньше. Хоуп подумала и ответила, что о себе. Алиса сказала ей, чтобы и писала о себе дальше и не морочила голову ни хозяевам, ни работающим. Хоуп снова подумала и стала писать о себе.

Новый хозяин отвез заполненную книгу Хоуп в обложке из коричневой кожи на четыре дня позже срока. В печатных буквах она появилась через месяц. На обложке были первое и второе имя Хоуп и ее черно-белый портрет, который с нее настоящей срисовал художник. Хоуп вернулась к работе работающей. Ходила по лестнице узкого дома, смывала с нее грязь и пыль, стирала, гладила, выносила помои, ходила в лавку. Новый хозяин за кофейными разговорами читал ей газетные отзывы на книгу: Хоуп хвалили, Нового хозяина хвалили за то, что разглядел золотой слиток в пыли сельского Юга, но добавляли, что Хоуп слишком потянулась за своим погано-языческим и работающим происхождением и не может быть приравнена к Филлис, которую тоже нельзя, конечно, считать равной поэтам-хозяевам, но которая хотя бы брала их за идеал. Их приглашали на новые события, Новый хозяин составил расписание, но тут напечатали текст, в котором Хоуп, а главное – и откопавший ее посреди южной сельской грязи Хозяин обвинялись в прославлении язычества и отказе от христианства, в призывах к массовому полету, то есть побегу работающих, в клевете на усердно работающих на плантациях хозяев. Новый хозяин не зачитывал эту статью Хоуп и сам решил не обращать на нее внимания. Но вскоре главу публикационного дома вызвала власть. Оставшийся тираж забрали из книжных лавок и уничтожили. И Нового хозяина тоже вызвала власть и стала думать, что с ним делать. Про Хоуп как виноватую власть не думала. Она просто собиралась забрать работающую как часть имущества Нового хозяина и отправить работать в сахарный лес. Но Новому хозяину пришло письмо, которое он забыл ждать из-за книги Хоуп. Его приглашали на работу на другой бок Земли. Преподавать во дворце. Новый хозяин сильно обрадовался. Только расстраивался, что не успел жениться. Теперь придется брать в жены дочь дикарей. Он знал, что даже во дворцах там дикари. Велел своим работающим собирать его вещи. И их. Хоуп впервые после того, как ее выкупил бывший Учитель ее бывших Хозяев, почувствовала, что наступает изменение ее судьбы. Через неделю все жители тощего хозяйского дома лежали, сидели, стояли на досках корабля, который шел по океану. Хоуп думала своими словами: я все-таки полетела.

* * *

На другом боку Земли для Домны домашние работающие пошили венчальное платье. Жених был бородатый, как и все работающие, а еще старый, с сожженной половиной лица. А Домне было все равно. До церкви она сидела молча в доме местного Надзирающего от работающих. Его внуки бегали вокруг и дергали Домну за рукава ее хозяйского платья. Работающие женщины переодели ее, привели в церковь, бородатый человек в длинной одежде договорился с Богом, что Домна и другой бородатый человек – жена и муж. Домна вспоминала, как венчали ее Хозяйку и как в романах по-французски писали про свадебное счастье и любовь. Потом они с Мужем сидели за столом. Все ели, пили. Пытались танцевать. Муж что-то ей говорил, но Домна не слышала. Работающие женщины кричали и визжали, по-работающему – пели неприличные, практичные песни. Дальше Домну с Мужем повели в комнату, сопровождая пением и визгом. Неработающие женщины раздели Домну до рубахи и ушли. Домна распознала, что Муж просит ее лечь. Она ровно легла на кровати. Муж лег рядом, посмотрел на нее и заснул. Домна заснула тоже. Когда утром пришли спрашивать простыню, он прогнал спрашивающих.

Муж был работающим с металлом, то есть редким, ценился, давно не работал в поле, делал металлические вещи на все тридцать два двора деревни и на две соседние деревни других хозяев. Он платил Хозяевам деньгами, полученными от своего труда, иногда – произведенными предметами. Он создавал все, без чего не могли работающие: гвозди, ножи, трезубцы вил, лезвия кос и серпов, головы топоров и лопат, зубцы плугов – инструменты, которыми работающие подчиняли себе природу.

Домне жена Надзирающего от крестьян отдала два платья своей дочери. Остальное нужно было произвести самой. Домна многое теперь должна была произвести: еду, одежду, чистоту, детей. Дальше до потери здоровья ухаживать за этими детьми, придомными овощами и животными, когда все они появятся. Работающий с металлом все выменивал у других работающих на гвозди. Тут появилась жена – работающая работающего. Но Домна не умела делать ничего, что делали другие работающие жены: ни ткать, ни прясть, ни готовить, ни топить печь, ни убирать дом, ни искать ягоды и грибы в лесу, ни растить овощи, ни заботиться о животных. Домна не знала, как работать в поле: как копать, сеять, а главное – как собирать хлеб и обрабатывать его, что делали почти все работающие женщины. Она и не хотела знать. После свадьбы сидела почти все время в углу на лавке, как неработающая. Муж продолжал обменивать металл в форме гвоздей на продукты и готовую еду. Работающая пожилая Соседка по-прежнему приходила убирать в доме и плевала в сторону Домны. Та не обращала внимания и сидела на лавке, на ней же она спала. Муж спал на печи. Работающие мужского пола, когда заходили к нему в кузницу за чем-нибудь нужным, советовали ему сильно побить Домну. И рассказывали, какие удары помогали им заставить жен слушаться в разных случаях. Работающие женского пола тоже советовали ему выбить из Домны неработающую. Он не отвечал. А Домне было все равно, кто и что с ней сделает.

Работающие говорили, что она хуже кошки, потому что она просто сидит на лавке, не ест мышей, а ест еду. Мышей в доме работающего по металлу не водилось, а Домна ела мало: заканчивала то, что оставлял Муж.

Однажды убирающая работающая выметала пыль, пела вокруг Домны ругательства, плевала в нее, уткнулась во что-то веником, вытащила из-под лавки грязный тюк, бросила его в печь и ушла. Домна посидела немного, потом подошла к печи, засунула туда руку. Рукав загорелся, Домна вытащила тюк. Потушила рукав. Развернула тряпку тюка – стала рассматривать содержимое. Ее девочкины маленькие рубашки и сарафан дымились и были изъедены копчеными дырами. У тонкой косы Хозяйки опалилась лента, но сами волосы остались целы. Домна привстала, посмотрела на себя в большую чудесную отражательную редкость – зеркало и приставила косу к своей голове. Ее собственная растрепанная плетенка была намного толще. Последним нерассмотренным лежал маленький подпаленный тюк из большого тюка. Домна размотала его и увидела Нину. У нее немного подгорел пояс. Работающая присела на колени перед лавкой, поставила Нину ее соломенной обувью на лавку. Нина прошлась по дереву, вдруг резко повернулась к Домне и начала на нее обзываться страшными, обидными, древними и неприличными словами, которые были гораздо неприличней тех, что произносила убирающаяся. Домна глядела на Нину с удивлением, раскрыв глаза и рот, и тут через них, вместе с ругательствами, в работающую зашел запасенный остаток души. Домна закричала от боли, впервые поглядела на свою правую руку: через выеденную огнем большую дыру от ладони до локтя кожа краснела и выдавала волдыри. На ее крик пришел Муж.

Домне захотелось все теперь почувствовать. Она впервые поела свою отдельную еду. Ночью она пришла к Мужу на печь. Он удивился. Она стала пробовать топить печь, готовить кашу, суп из капусты, месить тесто, ткать, прясть, шить. В поле работать на Хозяина ее не звали, Муж платил за себя и за нее тоже. У Домны ничего не получалось, даже принести воду из колодца. Вода выплескивалась из ведра, суп переваривался, каша вылезала и кидалась на пол, тесто не поднималось, печь не грелась, пряжа не скатывалась в нити. Муж и работающие женщины показывали ей работающие навыки. Ей не хватало слюней на нити – ей сказали поставить у прялки тарелку с кислятиной. Составные овощи в суп надо было кидать в разное время. Печь начинать топить не дровами, а кусками бересты. Домна по чуть-чуть училась, но работала не как работающая, а как решившая пожить среди работающих хозяйка. У Домны начали получаться суп, и нити, и горячая печь, и полное ведро воды – но все она делала очень медленно и успевала не больше двух-трех дел за день. Домна злилась на себя. Она считалась очень ловкой работающей у Хозяйки, но эта домашняя работа оказалась для нее слишком разная, тяжелая и большая. Домна боролась с домом и спала ночами рядом с Мужем как полумертвая.

Домна села прясть, увидела перед собой пространство дома – дела, которые нужно переделать, и заплакала. Впервые со времени смерти Хозяйки. В комнату вошла богато одетая работающая с очень длинными руками. Она достала Нину из тюка, отвязала ее подпаленный пояс и подула на нее. У Нины без пояса поднялись от тела восемь соломин и стало десять рук. Женщина отдала Домне куклу и вышла из комнаты. У работающей выросло четыре пары дополнительных рук. Домна приготовила кашу, суп, вымыла полы, принесла воды из колодца сразу три ведра, перебрала свой старый тюк, зашила жженые дыры в детских рубашке и сарафане. Подрезала опаленный конец у банта на косе Хозяйки. Сложила их в сундук. Поставила десятирукую Нину в угол комнаты на сундук. Сильно захотела светлого хлеба, намесила его всеми восемью руками, поставила в печь и села прясть.

4. Середина

Кожа Домны многое могла рассказать. Особенно та, что обтягивала руки. От домашних дел она сохла, грубела, краснела, покрывалась корками. На пальцах, между ними возникали маленькие волдыри от ожогов и просто от работы. Ногти ломались, расслаивались. Муж сделал и принес жене тонкие ножницы, как у неработающих. Лицо тоже выражало изменение жизни: Домна не работала в поле, но все равно бывала без крыши теперь гораздо чаще. Кожа лица сохла, грубела, коричневела. Кроме кожи, все отвечало и удивлялось: ныли спина и шея, болели колени и руки, глаза слезились, их щипало от женской тряпочной работы. Ежемесячная кровь прекратилась и не шла в первые два месяца после замужества. Домна подумала, что забеременела, но кровь вернулась, другая, краснее, ярче, и ее стало меньше. Но все же кожа первая встречалась с любой работой, реагировала на нее, пыталась защитить охраняемое ею тело огрубением, наростами, изменением цвета. Тяжело быть работающей и кожей работающей.

После подарка Длиннорукой коже в первую очередь стало легче, даже первее Домны. Особенно наручной коже. Во всем теле Домны стало больше силы. Работа выполнялась быстрее и ловче, распределялась между десятью руками, две родные Домнины часто отдыхали и не уставали, кожа их помягчела, сделалась гладкой, почти прежней. Лицо тоже помягчело, успокоилось. Домна нагружала подаренные руки, берегла их меньше. Она резала капусту и рассекла палец на левой дополнительной руке острым ножом до кости. К боли Домна не сильно привыкла, она закричала, Муж услышал из кузницы, быстро пришел. Домна успела накрыть окровавленную капусту, нож и доску, спрятать дополнительные руки. Мужу сказала, что увидела крысу. Он осмотрел комнату, встретился глазами со стежками-глазами Нины не в первый раз, ничего не сказал, спустился в погреб с продуктами. Домна испытывала сильную боль от раненого пальца спрятанной руки. Муж не нашел крысы и вернулся в кузницу. Домна распустила руки обратно, хотела замотать рану, но руки с рассеченным пальцем не оказалось. Работающая еще два дня после чувствовала боль или память от нее, исчезнувший палец исчезнувшей руки кричал, потом ныл, потом чесался, потом затих. Домна решила бережней относиться к подаренным рукам и нагружать больше свои родные руки. Муж принес молодую полосатую кошку. Она не нашла крыс тоже, Домна кормила ее остатками их с Мужем еды, наливала ей выменянного на гвозди молока, привыкла к ней, гладила ее подаренными или родными руками, пока работала.

Сначала восемь, а потом семь оставшихся содержали в себе умение и память: как ловко прясть, как ткать, как шить, как вышивать и что именно вышивать, как месить тесто. Домна благодарила Длиннорукую: вышивала ее среди больших цветов на подоле юбки и на своих праздничных нарукавниках. Сшила девять варежек из холстины для того, чтобы работать и сохранять кожу. На каждой тоже вышила по Длиннорукой. Муж спрашивал, зачем Домне так много, ему не нравилось, когда было больше, чем нужно. Она ответила: про запас.

Из двора с кузницей, огороженного забором, Домна выходила редко: с Мужем в церковь каждую неделю, иногда в другие дома на праздники. Одна Домна ходила только менять деньги или Мужнины гвозди на продукты у других работающих. Она сшила себе две сумки: поменьше – для денег, побольше – для гвоздей. Муж покидал двор тоже нечасто: как и другие мужчины, ходил совещаться и принимать решения к Надзирающему от работающих. Домна заметила у других работающих женщин на рукавах, подолах, на рубахах и даже на занавесках некоторых домов вышитую Длиннорукую. Она помогала не только Домне, и та расстроилась. Но как иначе женщины могли справиться с вечной и тяжелой работой? Домне стало стыдно, что она пожадничала. Она знала, что ей повезло во всем и со всем: Муж не пил, не бил, много работал, взял ее без приданого, поселил ее в свой хороший дом, откупил ее от полевой работы, Длиннорукая через Нину помогала справиться с домом.

Чем дальше, тем лучше и ловче Домна обращалась с хозяйством. Ее родные две руки многое переняли у дополнительных. Она работала теперь часто первыми руками, а подаренные скучали. Однажды, перед тем как ткать, Домна распустила все свои руки и недосчиталась еще одной дополнительной правой, парной той, что исчезла после пореза пальца. Домна осознала, что помощь Длиннорукой, очевидно, временная, не навсегда, и приняла это.

В один из поздних вечеров Домна пряла двумя родными руками, дополнительные были спрятаны, Муж спал. Кошка дремала рядом с ногами хозяйки. Работающие могли быть хозяева тоже, но только некоторых животных и некоторых растений. Вдруг Домна отчетливо увидела себя со стороны, сидящую на скамейке у прялки с катушкой ниток в руках, в рубашке работающей с вышитой Длиннорукой, с волосами в плетенке. Судя по обзору, смотрела из угла комнаты, стежками Нины. Домна увидела, как она сама повернула голову и посмотрела прямо в угол, на себя же. Она подумала: кто эта работающая? Очнувшись, Домна нашла себя с веретеном в руках, в рубахе работающей с вышитыми подолом и рукавами, на скамье перед прялкой. Рядом проснулась кошка, моргала сонно на Домну. На печи спал мужчина.

Домна отложила веретено и посмотрела на свои руки, обтянутые покрасневшей сухой кожей, с затвердевшими мозолями на большом и среднем левой, с полосами на левой – от прядения. Кто она? Что она чувствует? Что она хочет? Ее зовут Домна. Ей девятнадцать лет. Она работающая, которая долго жила почти как неработающая или полуработающая, теперь снова живет как работающая, но хорошо живет. Ей всегда везло: с родителями, потом с Хозяйкой, теперь с Мужем, который не пил, не бил ее, откупил от полевых работ, много работал. Повезло с Длиннорукой, потому что она пришла к ней на помощь. Домна никогда не голодала, что было самым важным. Но кто она сама? Почему вышивает именно такими узорами? Потому что так, ну или похоже делали бабушка, мать и сестра? Потому что подаренные руки передали ей искусство именно таких узоров? Или потому что это узоры работающих, а она теперь работающая? Какими узорами хочет вышивать сама Домна? Хочет ли она вышивать? Любит ли? Что и кого она вообще любит? Хозяйку любила, та была хорошая, но, если бы оказалась плохая, Домна бы все равно ее наверняка полюбила. То есть Домна полюбила Хозяйку просто потому, что она была ее Хозяйкой. Любит ли она Мужа или она делит с ним дом, печь, работает для него только потому, что Хозяин, бывший Посланник судьбы, решил ее выдать за него? Нравится ли вообще ей человек, в доме которого она живет? Вроде бы он ей не мерзок, хоть он старый, старше сорока, и молчаливый. Чего хочет та ее часть, которая называется душой? Чего хочет ее тело? Домна не знала. В домах Хозяйки и Мужа она исполняла задолго до нее придуманные ритуалы. Она много сделала новых вещей в замужестве, но все они были выданы в придачу с Мужем, с домом, со статусом работающей. Никакие из них не рассказывали о Домне.

Домна начала с тела. Заперлась в низком деревянном доме для мытья, пока Муж был в кузнице. Не стала подогревать: на улице была весна. Домна разделась, распустила оставшиеся у нее шесть дополнительных рук и стала ими и своими родными ощупывать себя. Трогала одновременно лицо, шею, грудь, живот, бедра с внешней стороны и внутренней, долго щупала свою середину, вышитую светлыми волосами. Медленно и тщательно, будто работала, узнавала себя. Было хорошо и приятно, но, когда нащупала вверху середины алый язычок, сделалось совсем восхитительно. Вечером она показала Мужу язычок. Тот удивился, но пошел на него чем мог – своим языком и пальцами. С тех пор Домне стал нравиться Муж гораздо сильнее. На следующий день после открытия язычка Домна обнаружила, что у нее распустилось на две руки меньше. Дар Длиннорукой нельзя было использовать для удовольствия. Домна поняла и не сильно расстроилась.

Дом Домна украсила весь ткаными, вязаными и вышитыми тряпочками. Даже у кошки появилась своя красивая подстилка. Нина получила новую рубаху, юбку и сапоги вместо лаптей. Мужу Домна, помимо одежд, соткала плотные варежки для работы с горячим металлом и вышила на них узоры-волны и узоры-ветра.

В деревню в мае пришли путешествующие работающие, которые занимаются покраской и росписью. Домна наняла их на покраску и роспись дома. Муж указал им предел цены. Путешествующие не торговались. Их было трое работающих и одна работающая. Рисовальщики-путешественники прожили и проработали в Домнином доме пять дней. Муж сначала смотрел на них угрюмо, потом привык и смягчился. Они были работающими, все принадлежали одному неработающему и платили ему часть своей общей прибыли раз в полугодие. Их Хозяин жил далеко, их деревня находилась еще дальше. Весной, летом, осенью они не останавливались – путешествовали, как свободные неработающие, красили и рисовали. Двое взрослых работающих мужского пола и один почти мальчик. Единственная женщина из них – путешествующая Рисовальщица, немолодая, высокая и широкая, сильная, загорелая от постоянно светящего на нее солнца, рубленая от много дующего на нее ветра, с белыми от солнца и старости волосами – невероятно понравилась Домне. Она рисовала красивее всех. Четверо не были друг другу родственниками, Рисовальщица не приходилась никому женой, сестрой или матерью. Она рассказала, что ее муж умер, дочь вышла замуж, сына Хозяин отправил служить военным на двадцать пять лет. У Рисовальщицы ничего не осталось, и она решила – рисовать. Сначала разрисовала свой дом изнутри и снаружи. Неработающий отпустил с рисовальщиками-путешественниками, те думали, она будет им готовить и стирать в дороге, но она оказалась из них самой главной и чудесной рисовальщицей. С ней стало больше заказов. Рисовальщице нравилось путешествовать, украшать дома, она, как говорила сама, была стара и крупна и не боялась мужчин, которые встречались в дороге и с которыми она путешествовала.

Рисовальщики покрасили и разрисовали дом снаружи и немного внутри, все пристройки, ворота, хотели кузницу и забор, но Домнин Муж отказался. Рисовальщики нарисовали птиц с женскими головами, птиц с львиными ногами и хвостами, львов, зайцев, рыб, цветы. Основные живые звериные черты делала Рисовальщица. Домна попросила ее изобразить Длиннорукую, та нарисовала ее по центру под крышей, на самом видном месте, и так красиво, похоже и понимающе, что Домна поняла, что Рисовальщица тоже встречалась с ней.

Когда Рисовальщики ушли дальше, Домна уже знала, чего она хочет. Несмотря на устроенный и красивый дом, сытость, покой, ей хотелось ехать или идти. Увидеть какой-нибудь еще мир. У родителей она не покидала их двора, у Хозяйки – сидела в четырех стенах ее дома, замужем – редко покидала Мужнин двор и не выезжала за пределы деревни. Она была привязанная хоть и не к земле, но к месту – работающая и жена, перемещение ее тела в пространстве зависело от Хозяина и Мужа. Она грустила, работала по дому. Муж думал прагматично и решил вывезти ее на ярмарку. Чтобы ее развлечь, но главное – чтобы купить корову, кур и, может быть, коз – выменивать гвозди на продукты и работу становилось невыгодно. У него появилась жена, она обжилась, привыкла и сумеет справиться с домашними животными. За лошадью он всегда ухаживал сам.

У Домны от ярмарки щипало глаза, а шум забивал уши. Двигалась разноцветная яркость одежд работающих и неработающих, съедобных и несъедобных товаров. Домна никогда прежде не видела столько людей в одном месте. Еще на нее натыкались развлечения. Огромная раскачивающаяся лавка в виде птицы. Лодки с колесами, катящиеся прямо по земле. И прыгающие, танцующие, поющие, произносящие неприличные строчки в рифму – Смешащие со звенящими бубенцами на одежде. Домна с Мужем шла через массу ярмарки. Он искал домашних зверей. Домна засмотрелась на лоток с красивыми сапогами, потом увидела четырех работающих женщин, моложе Домны, нарядно одетых. Они стояли линией, впереди них перешагивал невысокий работающий или полуработающий. Вокруг них немного толпились. Домна решила, что это тоже Выступающие, возможно, поющие печальные песни: слишком нерадостно девушки выглядели. Домна остановилась ждать песню. Она удивилась, что толпящиеся, в основном мужчины полунеработающего вида, сильно приближаются к выступающим девушкам, обходят их кругами, трогают их плетенки. Домна вдруг поняла, чтό перед ней, и ее затошнило. Невысокий работающий кричал звонко, что сдает работающих внаем. Домна знала, что это был никакой не внаем – работающих девушек продавали наравне с сапогами, тканями, круглой дырявой выпечкой, скотом. Домне захотелось увести с ярмарки этих печальных молодых работающих, самой младшей из которых точно было не более четырнадцати, и путешествовать с ними, видеть мир и самим решать, куда они пойдут дальше. Муж нашел ее, оглядел ситуацию, понял, отчего у жены такой взгляд, взял Домну под локоть и потащил в сторону зверей. Они купили трех куриц, петуха, козу и корову. Муж торговался неслыханно. Домна удивилась, продавцы тоже, продавец устал, его жена назвала Мужа Домны жадным. Домна вспомнила, что Рисовальщица сказала про Мужа Домны что-то похожее, только осторожнее. В деревне Муж считался жадным, никогда не давал гвоздей за обещание будущей платы, никогда не отдавал их бесплатно семьям, где были работающие, а по сути – неработающие, пьющие мужчины, сколько ни плакали их жены и дети перед ним, зато вручал гвозди и другие нужные железные вещи вдовам или женщинам, чьих мужей, сыновей или отцов отдали служить или продали.

Когда они добрались до дома, Домна упала спать. Муж проводил всех новых животных в заранее построенные для них деревянные дома. Корову и козу поселили вместе. Кур и петуха – в отдельную пристройку. Домне снился плохой сон, что ее продают на рынке, люди обступают ее и трогают руками.

С появлением зверей жизнь Домны стала сложнее. Даже дополнительные руки, которых осталось четыре, перестали исчезать каждые две-три недели. Домна справлялась с животными как могла: доила корову тремя парами одновременно, кормила и мыла зверей и птиц, ругалась с козой. Подарочные руки помогали, но Домна растеряла силы. Коза ткнула ее в живот рогами. Домна пришла к Мужу в кузницу и попросила его нанять ей помощь для зверей. Муж ответил, что дорого и что сам ей станет помогать. Домна никогда прежде не вмешивалась в его экономику, но тут не выдержала, она сказала, что знает, что у него есть деньги, что видела железный короб на замке за половой доской и что она не понимает, почему он жалеет денег на рисовальщиков, на корову и на помощь ей. И добавила, что у нее в животе ребенок. Домна вспоминала, как еще в городском доме Хозяйки она читала журнал для неработающих женщин, где при беременности советовали им больше лежать, не поднимать тяжести, не утруждать себя физическими нагрузками, чаще бывать на свежем воздухе. Все это, кроме воздуха, было невозможно в работающей жизни. Муж разволновался, даже омолодился, рассказал ей, что копит на то, чтобы выкупить себя и ее у Хозяина, чтобы самим стать Хозяевами, чтобы никогда и никто его с Домной и их детей не смог отправить поневоле. Он не хотел, как Домна, путешествовать: и так много передвигался, когда работал солдатом, – но он хотел уехать на Север, к холодному морю, где все почти свободны изначально, работали, ловили рыбу, но были неработающими, сами себе хозяевами. Домна не знала, хочет ли она на Север, но она точно хотела свободы и поехать куда-нибудь. Теперь у нее и Мужа нарисовалась общая мечта.

Он нанял Домне помогающую Анюту, внучку той Соседки, которая приходила убираться, стирать и готовить, когда Домна совсем не работала. Анюте было пятнадцать, два года назад и год назад Соседка предложила Работающему с металлом взять Анюту в жены, но он отвечал каждый раз, что не женится на тех, кто еще в куклы играет. Он рассказал эту историю Домне, и она посмотрела в темноту, туда, где на сундуке жила Нина в новой одежде и сапогах. Анюта занималась зверями и очень их любила, помогала Домне с уборкой и приготовлением еды. Домна думала, что это странно: она работающая, и у нее есть теперь работающая. Дополнительные руки исчезли совсем: Длиннорукая не помогала тем, кому помогали. Домна приняла это.

Надзирающий от работающих пришел как-то к ним в дом во время обеда. Помогающую уже отпустили. Домна и Муж ели за столом щи с мясом. Надзирающий от работающих постучался, зашел, перекрестился у икон. Домна вжалась в лавку. Это почувствовали Муж и ребенок-горошинка, сидящий у нее в животе. Надзирающий от работающих рассказал, что в деревню приехал Хозяин. Домна и Муж, как и все работающие, понимали, что неработающий рядом со своими – это всегда плохо. Надзирающий от работающих предположил, что неработающий приехал на тепло, а потом уедет дай бог.

Домну принялось рвать по утрам, она забыла про Посланника судьбы ее неживой Хозяйки и ее неживого ребенка. Но однажды к их двору подъехали пять неработающих на пяти конях. Неработающие кричали друг другу на родном языке и на французском, неприлично и глупо шутили. Домна слышала их из дома и узнала Хозяина по голосу. Он и его друзья приехали подковаться. Хозяин спросил Мужа Домны, как его жена. Домна села на сундук с Ниной. Он помнил. Хозяева всегда помнят своих работающих. Муж не ответил, а Домна догадалась, что он кивнул неопределенным и спокойным кивком. Хозяину понравились результаты труда Работающего с металлом. На следующий день от Хозяина приехал его Полуработающий, неместный, привезенный из города, и заказал для своего неработающего две большие клетки для собак. Мужу Домны это не нравилось, у него было много другой работы, за которую он получал деньги или продукты, но он не мог отказать и принялся делать клетки.

Вскоре воздух в деревне принялся кричать, плакать, повторять слова голосами работающих. Муж попросил Домну остаться дома и сам пошел узнавать. Узнал, что во время охоты Хозяин и его неработающие друзья вытоптали засеянные поля – и землю работающих, и свою. Работающие оплакивали свой труд и свое будущее. Надзирающий от работающих собрал всю свою смелость и пошел к Хозяину объяснять. Тот пил алкоголь со своими неработающими друзьями, они смеялись, дергали Надзирающего за бороду, потом выгнали собак из клетки, загнали его туда и продержали день. Он потом только рассказывал, что видел среди Хозяина и его друзей-полуработающих городских женщин. Надзирающий от работающих говорил, что это хорошо, потому что у него в семье были две дочери и одна внучка.

После первых сборов урожая стало ясно, что работающие недодают Хозяину хлеба. Надзирающий от работающих напомнил хозяйскому Полуработающему про охоту. Хозяин верил, что это отговорки и что работающие просто нестарательно работают. Ему объяснял даже его Полуработающий, что во время уборки урожая от количества убирающих не увеличивается его масса – только скорость его сбора, но Хозяин не слушал. Он отправил Полуработающего к Мужу Домны, заказал ему такой заказ, что тот впервые напился за все время, что Домна его знала. Она пыталась расспрашивать его, но тот только молчал. Потом заперся на двое суток в кузнице, забрав с собой хлеба, капусты и мяса. Полуработающий увез заказ. На следующий день деревенский воздух снова завыл, заповторял слова. Анюта опоздала, но пришла ухаживать за зверями. Рассказала, что ее отца и деда и многих других работающих мужчин заковали утром в металлические ошейники с острыми шипами, чтобы работающие не отдыхали в поле, и сняли на закате. Через два дня Анюта перестала приходить. Всем работающим женщинам надо было выйти работать в поле, хотя там не было теперь на всех работы. Работающие, видя, что урожай скоро закончится, делали вид, что косят или связывают растения вместе, чтобы их не обвинили в неработе. Иногда недосрезали растения и проходились по ним два раза, женщины завязывали и развязывали, завязывали и развязывали, завязывали и развязывали растения. И все равно Хозяину было заметно, что работы мало, а работающих много. Он чувствовал себя очень хозяйствующим Хозяином и начал думать.

Домна пыталась доить корову. Та, коза и даже куры не слушались Домну, скучали по Анюте. За Домной тоже приехал хозяйский Полуработающий, чтобы забрать ее в поле, но Работающий с металлом сказал, что он и его жена не полевые и отдают товаром. Полуработающий уехал.

Домна ощущала, как дворы сжимаются в тихие живые сгустки. Металлическую работу Мужа было теперь сильно слышно, другие деревенские звуки поисчезали. Не стало смеха, песен, музыки, разговоров, ругани, скрипов. Животные тоже вели себя тише. Все больше работающих женщин и работающих детей начали приходить и просить у Мужа Домны гвозди бесплатно. Работающие мужского пола по одному переставали жить в деревне. За ними приезжал хозяйский Полуработающий, увозил в город, там продавал неработающим, полуработающим или в армию. Женщин тоже хозяйский Полуработающий забирал иногда в хозяйский каменный дом, некоторые там оставались, некоторых возвращал отцам и мужьям. Одна из работающих женщин повесилась, другая заболела психически. Эта другая была дочь Надзирающего от работающих. Тот говорил тихо на собрании работающих, что от Хозяина уехали его неработающие друзья и полуработающие женщины с ними. Еще Надзирающий от работающих рассказал, что его работающий теперь в каменном доме средний внук подслушал хозяйский план, который тот рассказывал своему неработающему гостю. В каменном доме часто кто-то гостил. Хозяин разорился еще в городе. Он придумал продать постепенно всех работающих мужского пола другим хозяевам или в армию, старых работающих, которых не купят, обвинить в кражах и сослать жить в Сибирь, получить за них компенсацию. На все деньги жить. Работающих женского пола оставить, позволять им работать на его земле и немного на своей, оплодотворять всех детородных женщин постоянно и получить через десять-пятнадцать лет новую, многолюдную деревню. Стареющих, неспособных рожать – продавать, или ссылать, или оставлять заниматься тяжелой работой.

После этого Муж Домны стал пить алкоголь через день. Работал пьяным, засыпал прямо в кузнице. Не заходил в дом. У Домны не получалось с ним разговаривать. Кожа Домны и все ее тело снова мучились. Домна не справлялась с домом и скотом. Но этого никто не замечал: ни Муж, ни другие работающие. Петух умер от неясной болезни. Курицы заболевали, вяло ходили во дворе на фоне дома, разукрашенного волшебными птицами, львами, зайцами, женщинами с рыбьими хвостами, портретом Длиннорукой. Домну рвало реже, но часто тошнило. Она реже стала стирать, мыться, расчесываться. Прясть, ткать, вышивать, вязать она перестала.

В середине лета Муж Домны стал часто подковывать дорогих лошадей: к Хозяину приехали богатые неработающие из города. Однажды Домна проснулась оттого, что солнце ковыряло лицо. Проснулась одна на лавке, Муж давно не спал в доме. Домна пошла звать его завтракать. Он спал в кузнице лицом к земле. Домна села одна за стол, откусила от хлеба, ее затошнило. Она нависла над бочкой с отходами и услышала визг Соседки, повторение слов, плач. Домна вышла за ворота своего двора, корова стояла, отвернувшись, а коза посмотрела на нее страшно. В доме у Соседки был хозяйский Полуработающий, он собирал по деревне оставшихся молодых работающих женского и мужского пола с хорошими телами. Соседка не отдавала внучку Анюту, та держалась руками за дверь, ее тянули за туловище двое работающих. Дети плакали. Муж Соседки был продан соседнему хозяину, старший внук – продан в армию, сын Соседки много пил и мало работал – он был просто сослан, невестка была забрана в дом, оставались она и и Анюта. Хозяйский Полуработающий матерился, кричал, что заберет Анюту всего на день. Домна заговорила с ним по-французски, призвала его благородство, разум, христианскую душу. От другой, неожиданной речи, выходящей изо рта работающей женщины, работающие перестали тянуть Анюту, она и ее бабка – отбиваться, хозяйский Полуработающий – материться, дети – плакать. Домна повторила сказанное. Хозяйский Полуработающий велел проверить Работающего с металлом. Ему доложили, что тот пьяно спит в кузнице. Хозяйский Полуработающий велел забрать Домну тоже.

Домну и других работающих хозяйский Полуработающий привел к пруду. Всего четырнадцать человек. Все работающие были молоды. Хозяйский Полуработающий велел всем раздеться. Они не раздевались. Управляющие лошадьми работающие показали плеть. Хозяйский Полуработающий выбрал тонкого работающего в прыщах и, пока управляющие лошадьми работающие держали его, ударил его по спине несколько раз. Тот ойкал, как будто обижался. Все работающие, в том числе Домна, разделись. Окровавленного прыщавого увели. Работающим хозяйский Полуработающий выдал по кусочку мыла и приказал мыться. Мылись, женщины старались отворачиваться от мужчин, мужчины – от женщин. Домна тихонько намыливала свой живот кругами, успокаивая его. Она была худая, беременная тоже, поэтому ее три месяца уже растущий живот можно было принять за обычный женский живот, а ее увеличившиеся молочные железы можно было принять за обычную женскую грудь.

Когда работающие, прикрываясь, вышли из воды, хозяйский Полуработающий велел им вытереться их собственной одеждой и встать в ряд. Работающие выстроились вдоль пруда у линии леса, трясясь от холода, прикрываясь своими тряпками, в которых их сюда привели. Солнце торчало уже высоко, но оно сегодня не работало. Домашний работающий, внук Надзирающего от работающих, забрал у всех одежду. Дальше их обступили другие домашние работающие мужского и женского пола. Домна помнила многих: кого-то встречала еще в каменном доме, когда там жила, кого-то узнала уже в деревне. Работающим мужчинам побрили бороды, подстригли головы. Работающим женщинам, в том числе Домне, расплели косы и закололи волосы сзади. Все голые люди на берегу пруда омолодились и стали похожи на неработающих. Домной занималась домашняя работающая, которая им с Хозяйкой приносила еду. Домашняя работающая узнала Домну, поняла, что и та ее узнала, и перестала смотреть ей в глаза. Потом управляющие лошадьми поднесли к каждому голому по ведру с белой пылью, которой обычно мажут потолки в домах хозяев. Домашние работающие принялись намазывать деревенских работающих белой пылью. Хозяйский Полуработающий ходил вдоль живой шеренги и командовал, как надо мазать, иногда подмазывал, трогая работающих женщин и мужчин за тела. Домну потрогал тоже за бедро и живот. Домна хотела подумать об этом, но потом передумала. Она положила руку на живот, успокаивая ребенка, погладила круговыми движениями, делая вид, что помогает мазать. Домне повезло, ее покрывала белой пылью женщина. Хозяйский Полуработающий кричал, что нужно середину тоже промазывать и все торчащее кожное у мужчин и женщин. Кто-то из домашних работающих попросил деревенских работающих мазать все эти места самим, кто-то полез мазать сам или полезла сама. Некоторые женщины мазали торчащее кожное у мужчин, и те стояли смирно, некоторые мужчины мазали там мужчин, некоторые мужчины мазали там женщин и их груди. Домна покрыла белой пылью свои середину, груди, подгрудье, зад, подмышки сама.

Белых голых работающих повели к каменному дому. Они шли босыми легко, Домне было больно. Среди деревьев и кустов у тропинки торчали деревянные короба, покрытые тоже белым. Хозяйский Полуработающий велел белым голым лезть на них. Работающие взобрались, они были молодые и ловкие, часто куда-то карабкались. Домна подтянулась на руках, закинула одну, ногу, вторую, села, подняла осторожно обе ноги и встала в полный рост. Хозяйский полуработающий кричал вытирать пятки. Солнце начинало работать. У многих пятки вместе со ступнями покрылись обратно кожей и грязью из-за утренней росы. В домашней одежде с поясом пришел Хозяин. Домашний работающий, внук Надзирающего от работающих, ставил перед каждым голым деревянный стул-ступеньку, Домна помнила, что он из библиотеки. Хозяин забирался на ступеньку, домашний работающий вытягивал перед ним на руках толстую книгу с рисунками. Домна узнала ее, посвященную очень старым статуям в существовавшем когда-то саду у дворца. Хозяин перелистывал страницы, книга тряслась, наконец неработающий находил нужную позу и выстраивал из тела каждого голого работающего и каждой голой работающей статую.

Он залез к Домне, поулыбался ей. Она смотрела на него спокойно, неизменно, как скульптура. Хозяин долго листал книгу, работающий качнулся под ней, Хозяин его матернул. Он нашел позу покорной женщины для Домны. Она посмотрела на страницу, она видела эту картинку много раз, она сама сложила в нужном тихом положении, прикрыв, как и каменная женщина на странице, грудь и середину руками. Хозяин стал злым. Он снова полистал страницы в дрожащей книге, нашел изображение другой скульптуры. И сам выстроил из Домниного тела скульптуру богини войны – с расставленными ногами и поднятыми вверх руками. Только на богине – ткань, а в руке оружие. Домна осталась в ее позе голая и без оружия. Хозяин слез, увидел кожаные Домнины ступни, грязные и оставившие зеленые, кровавые следы от раненых травой пяток на белом кубе. Хозяин велел домашним работающим помыть кубы, ступни статуям и замазать их снова белой пылью. Пока домашние работающие выполняли, Хозяин объявил, что если кто-то из работающих-скульптур изменит выстроенную Хозяином позу или пошевелится перед его гостями, выдав в себе живого человека, то будет выпорот.

Хозяин ушел. За скульптурами остались смотреть управляющие лошадьми. Прошло полчаса. Солнце работало. От каменного дома шли голоса, мужские и женские, музыка. Домне становилось жарко и душно. Хотелось чаще дышать. Не только ей – всем голым работающим. Белая пыль сидела на них меховой одеждой. Голые работающие обмякли, растеряли скульптурные позы. Управляющие лошадьми залегли в тени деревьев. Прошло еще полчаса. Белый сад, зеленые тела, белые тела, зеленый сад – видела Домна перед собой. Прибежал внук Надзирающего от работающих и закричал, что идут. Белые голые работающие приняли назначенные им позы статуй. Домна расставила ноги, подняла руки, будто у нее оружие и она готова к бою. К статуям подошла группа неработающих. Хозяин показывал им свои статуи, рассказывал, что это, конечно, копии, но заказанные в Италии. Неработающие гости – женщины и мужчины – восхищались тонкости и натуралистичности работ, последняя говорила о влиянии современного искусства. Домна чувствовала, что солнце ело ее с головы, потом добралось до плеч, впилось в груди, подбираясь ближе к животу. Одна из неработающих женщин остановилась рядом и стала восхищаться богиней войны. Солнце вращало мир вокруг Домны. Она решила не замечать, что солнце ее ест и одновременно крутит мир, не думать про людей, про Хозяина, про лежащего Мужа, она думала про мать, отца, как они ласково жили друг с другом и своими детьми, как бабушка подарила ей Нину, про Хозяйку, про то, как смешно она ей рассказывала о знакомствах с возможными мужьями, про то, как Домна впервые показала Мужу язычок. Мир перестал кружиться вокруг, Домне стало хорошо и спокойно.

Когда она упала, ее подхватил Хозяин. Гости произвели удивленные звуки. Хозяин умел находиться. Он подбросил ее на руках, засмеялся и сказал, что такой вот трюк с богиней войны, и велел всем скульптурам отмереть. Белые работающие побледнели сквозь белую пыль и скромно начали двигаться. Гости аплодировали. Хозяин уводил гостей на обед, он сделал знак своему Полуработающему. Домна очнулась от первого удара хлыстом по спине. Один из управляющих лошадьми сек ее спину в деревянной постройке. Домна вскрикивала. На нее беспокойно глядели лошади. Кожа легко разорвалась, и из разрывов побежала кровь, размывая белую пыль. После третьего удара хлыст у него забрал Хозяин и принялся сечь ее гораздо сильнее. Она испортила важную и красивую его идею. Домна кричала. Он запихнул ей в рот сена, чтобы обедающие неработающие не услышали. Хозяин попадал не только по спине, но и по плечам и бокам. Отдельные раны быстро сплелись в одно красное варенье, сквозь которое виднелось мясо. Домна уже не кричала. Ее разбудила та самая домашняя работающая, которая ее причесывала и намазывала белой пылью. Она помогла Домне надеть рубаху (Домна узнала ее, с вышитой ей самой Длиннорукой на рукавах и подоле), обувь из коры дерева и вывела ее на дорогу, ведущую к деревне. Белая Домна шла и качалась. Солнце начало отступать, но это уже не было важно. Рубашка сзади напиталась кровью и казалась просто красной наполовину, будто ее так сшили. За Домной тянулись красные капли по пыльной дороге из засохшей почвы. Работающая посмотрела на свой низ, из середины шла кровь, не пачкая рубаху, а просто отправляясь по ногам на землю. Внизу живота стало очень тяжело. Домна взялась бело-пыльной рукой за свою середину. Из деревьев выступила рыжая собака, подошла к Домне и полизала ее ноги. Потом вышли черная и еще две коричневые. Домна, придерживая рукой свою середину, поковыляла дальше. Собаки тихо пошли за ней. Внизу сильно болело. Дорога и лес, собаки, на которых Домна оборачивалась, шатались. Но дорога изгибалась, за поворотом сидела деревня, Домна помнила, она пошла быстрее, собаки тоже. Тут внизу нестерпимо дернуло, и Домна упала.

Проснулась она животом на печи. На противоположной стене среди цветов сидела птица с головой женщины, оставленная Рисовальщицей. Домна удивилась, что не помнит, как дошла домой. Она приподнялась, на ней была чистая рубашка, кровь ниоткуда не шла. Домна дотронулась до своего живота и поняла, что ребенка там нет. Появился Муж, попросил ее лечь обратно отдыхать. Накрыл ее. Домна сказала, что их ребенка съели собаки. Он сказал, что все это скоро закончится и они вдвоем освободятся. Домна звала Мужа, но его не было. Приходила Анюта, поила Домну водой, кормила водой, сваренной с мясом, следила, чтобы она не переворачивалась, водила ее на улицу. Анюта рассказала, что, когда Домну увели, Хозяин заставил их после обеда работающих танцевать прямо так, в белой пыли, голыми и что ее бабушку, их Соседку, продали. Потом Домну поил и кормил Муж, успокаивал ее. Она просила его не пить алкоголь. Дни капали. Мясо, перемешанное с кожей, подсыхало. Домна начала слезать с печи, делать с помощью Анюты домашние дела.

Через полторы недели после того, как собаки съели Домниного ребенка, Муж попросил ее подготовиться к дороге и взять самое важное. Его слушала Анюта. Ей он хотел оставить дом и корову. Куры уже умерли. Кошка исчезла, еще когда Домна болела. Анюта говорила, что она просто ушла, но Домна решила, что ее тоже съели собаки.

Домна собрала тюк, в него положила три рубашки, две юбки, варежки, три платка, чулки без пятки теплые и легче, набитую внутри хлопком верхнюю рубашку. Сложила Нину, плетенку хозяйки и свою детскую одежду. В другой тюк сложила хлеба, вареного мяса, алкогольной воды, картошки, крупы. В третий – зерна. В четвертый – железный котел, соль, варежки для домашней работы с Домниной вышивкой. Домна оделась красиво, празднично, в юбку с цветами, обувь из кожи, нежную на ощупь верхнюю куртку. Работающий с металлом собрал свой отдельный мастеровой тюк. Они погрузили все тюки на телегу и козу. Муж достал из-за напольной доски железный язык с деньгами и спрятал за тюками. Они решили говорить, что едут в город на ярмарку, чтобы продать, что есть, и заработать денег. Домна с Мужем не успела выехать за ворота. Через них въехали Хозяин, его Полуработающий, управляющие лошадьми, несколько работающих. В седле вместе с одним из управляющих лошадьми сидела Анюта.

Муж сказал Домне возвращаться в дом. Она пошла и забрала свой личный тюк с собой. Прикрыла двери. Достала Нину с растопыренными десятью соломенными руками, поставила ее на сундук, стала плакать и звать Длиннорукую, плакать и звать Длиннорукую, просить, чтобы та снова подарила ей дополнительные руки, чтобы помочь Мужу отбиться. Со двора пробивались крики людей и лошадей, смешанный вязкий шум. Домна плакала и трясла Нину. Дверь прорычала. Домна оглянулась. Длиннорукой не было. Зато Нина в Домниных руках заговорила своим красным стежком и сообщила, что никогда помощь Длиннорукой не будет использована для того, чтобы отбиться – только если от мужа или другого жестокого родственника, если он мешает выполнению хозяйственных дел или воспитанию детей, но никогда подаренная Длиннорукой сила не будет направлена против Хозяев. Домна поднялась с колен и бросила Нину в еще горячую печь.

* * *

Не на Севере, не на Юге, а посередине океана плыл корабль Хоуп. Ее Хозяин, бывший Новый хозяин, и его работающие мучились от морской болезни. Хоуп единственную из пассажиров не тошнило, будто она была из матросов. Хоуп знала, что натренировалась качке на теле Голд, когда та постоянно работала с привязанной к себе дочерью. Среди матросов плыли три человека с кожей, как у работающих, но при этом они были полуработающие.

Хоуп чуть-чуть надеялась, что Хозяин разместит ее в отдельной каюте, как неработающую, но он поселил ее как работающую – вместе с другими работающими. Но Хоуп знала, что ей, Алисе и Робу повезло: они жили внутри корабля в отдельном узком пространстве с четырьмя спальными местами, два из которых находились над другими двумя. И Хоуп знала по рассказам других работающих, как именно их или их предков везли из Африки на кораблях. Она написала про это текст в столбик прямо на досках их с другими работающими плавучей комнаты.

На двух нижних спальных местах лежали Алиса и Роб. Хоуп спала на верхнем. Первые несколько недель она спала совсем мало, потому что бегала от болеющего Хозяина, который жил и плыл в большой комнате, к болеющим и молящимся Алисе и Робу. Она поила-кормила их всех одинаково: водой, жидкими супами. Алиса шипела: как она смеет их, работающих, кормить и поить как неработающих. Хозяин сквозь рвоту спрашивал, пишет ли она свои тексты в столбик, пока они плывут. Хоуп помогла неработающему переодеться в чистую рубашку и посоветовала ему спать дальше. Она переписала стихотворение про перевозку краденых предков через океан со стены каюты в еще одну пустую книжку в обложке из коричневой кожи и стерла с досок, чтобы не расстраивать и не пугать Роба и Алису. Они не умели читать, но знали, что из-за нее в том числе они уехали из привычного города и поехали в Дикую страну.

Хоуп и Алиса были единственными людьми женского пола на корабле. Алиса болела и была не молодая. В первый раз к Хоуп потянул руки один из матросов на палубе. Было темно, матрос был белым, Хоуп была уставшая и с половиной ведра хозяйской рвоты. Работающая предложила матросу надеть ему ведро с рвотой на голову. Матрос не захотел и опустил руки. Хоуп вылила содержимое за борт. Второй раз за ней принялся спускаться другой матрос – она успела зайти в каюту Хозяина и закрыть дверь. В третий раз ее поймал третий матрос уже при выходе из плавучей комнаты работающих, Хоуп стала выворачиваться, но не получалось. К ним подошел матрос небелого цвета и молча оттащил приставальщика.