Я Распутин

— Что же вы не идете, Григорий Ефимович? — царица удивленно смотрела на меня в дверях. А я на нее.

Нет, спасти Александру Федоровну и Николая может оказаться не в моих силах. Слишком тяжела их вина в Ходынке, Кровавом воскресенье… Плясать на балу французского посланника с его женой, когда по Москве везут сотни трупов в телегах… Широким жестом «простить» тех, кто шел к нему с просьбой и в кого стреляли…

Я мрачно вздохнул. Не мне судить царя. А кому? Разумеется, русскому народу. И этот приговор еще не вынесен.

— Устал с дороги, — я поклонился всей свите сразу и никому конкретно.

— Да, да, — согласился Николай, — нам всем надо отдохнуть.

Царь нашел взглядом дворецкого, кивнул на меня. Слуги засуетились, повели в отведенные комнаты.

Покои оказались шикарными. Большая кровать под балдахином, фарфоровые вазы с букетами. Я подошел ближе, присмотрелся. Судя по тонкому, голубому рисунку одна из ваз и вовсе была эпохи Мин. Дорогая игрушка. Очень. Кучеряво так живут Романовы. Сколько же у них денег… А кстати, и правда, сколько? Я помнил, что сразу после восстания 1905-го года, Романовы эвакуировали часть своих капиталов из России и вложили деньги в бумаги Прусского консолидированного займа на секретных счетах в Германском имперском банке. И было тех ценных бумаг на десять миллионов золотых рублей. И это ведь только малая часть их капиталов, очень-очень малая. Кто там говорил, что деньги — это кровь экономики? Маркс? Энгельс? Да… много «крови» высосали Романовы из народа.

Я стащил с кровати матрас, бросил его на пол. Сверху положил одну подушку и одеяло. Знаю я придворных… Лягу на кровать — завтра весь двор будет судачить о том, что старец на мягких перинах дрыхнет.

Сон не шел. Я встал у окна, открыл форточку, чтобы померзнуть — старое испытанное средство от бессонницы. Среди деревьев парка светились огоньки, а мне снова начали мерещиться образы — Ипатьевский дом, трупы в шахте, расстрелы княжен, слуг….

А почему я жалею только этих детей? Сколько еще умрет от голода, от пули? Всю Россию спасать надо. Причем ото всех — и от своры великих князей и от невежества народа, и от войны. Само собой и от Николая. И одному тут не справится.

Нужна сила, своя, разумная. Союз Спасения! Нет, это уже было у декабристов.

Я прошелся по комнате, потер лицо руками.

Люди нужны, и перемены, но никак не резкие. Что с резкими переменами бывает, я, как историк, хорошо знаю. Военный коммунизм и гражданская война мне категорически не нравились. Всякая крутая сволочь вроде Корнилова или Колчака тоже. Николай? Слабый, зависимый правитель, довел страну до ручки. Каков же выход?

Я опять крепко задумался. Может, сделать из полусамодержавной страны, в которую превратилась Россия после манифеста 17-го октября — это тот, который про свободу совести, слова, собраний, свобода союзов и неприкосновенности личности — приличную конституционную монархию?

Вон, сколько их в даже в XXI веке было — Швеция, Норвегия, Дания, Голландия, Англия… Та же Япония. И не сказать, что плохо живут. Ну сидит себе на троне король. Или королева. Олицетворяют нацию, ее историю, традиции. А правят — представители текущей элиты. Снос правящей группы не означает сноса страны. Ну сменилась команда одного зарвавшегося и охреневшего премьер-министра на другую, одна власть ушла, пришла другая. Поправила ошибки, развернула корабль, прущий на рифы, в сторону. Или вообще сняли его с рифов. Чем плохо?

Обратная связь. Вот чем всегда была слаба власть в России. Не любят у нас хоть в Кремле, хоть в Царском Селе получать обратную связь от общества, предпочитают не замечать, а ошибки накапливаются. А потом бац, количество по Гегелю переходит в качество, и все государство летит под откос. После чего семьдесят лет приходится в кровавом поту строить заново.

Я понял, что сегодня никак не заснуть, вышел в коридор. Полутемный дворец спал.

А, нет, бодрствовали лакеи! Стоило мне подойти к двери, как она распахнулась. Рослый, голубоглазый парень в ливрее, поклонился, посмотрел вопросительно.

— Не угодно ли что вашему… — слуга подбирал мне статус, — степенству? Могу накрыть на стол — разбужу повара.

Выпить было можно. Вина. Или даже водки. Но так и спиться недолго.

— Проводи на крыльцо, не спится.

— Сей секунд.

Лакей приглашающе распахнул вторую дверь, еще раз поклонился. Какой вежливый.

— Как звать?

— Прохор Ефимович Старков.

— Я тоже Ефимович, только Григорий. Выходит, мы с тобой, Прошка, тезки…

Пока шли, я выяснил подноготную лакея, которого приставили ко мне. Выходец из разночинцев, служил сначала в одном из путевых дворцов династии, потом его приметила мать Николая — вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Велела перевести в Зимний. Оттуда Прохор попал в Царское Село. Не женат, но в Рязани живет невеста.

— Это крыльцо с выходом в Цветочный Сад, — лакей слегка откашлялся в кулак, смущенно спросил. — Изволите верхнюю одежду доставить?

— Я недолго, — махнул рукой, вышел на крыльцо как был в поддеве.

Снаружи было свежо, шел легкий снежок, похоже, завтра он опять растает. Справа у перил кто-то курил табак.

Я подошел ближе и обнаружил пышущего трубкой Деревянко. Матрос кивнул мне, пробасил:

— Куришь, Григорий Ефимович?

— Нет, — коротко ответил я, но уходить не стал.

Облокотился на перила, всмотрелся в едва подсвеченный Цветочный Сад. Тут проектировщики явно сэкономили на электрической разводке.

— Тоже не спится, Ефимыч? — Деревянко пыхнул дымом, облокотился рядом.

— Ночью встану у окна, — решил пошутить я, — И стою всю ночь без сна. Все волнуюсь об Расее, Как там, бедная, она?

Матрос закашлялся, потом засмеялся. Выбил трубку в пепельницу.

— А говорили дикий ты, прям из Сибири в чем было пришел к нам! А ты вона… виршами шпаришь!

— Кто говорил?

— Антриганы всякие.

— Не виляй, рассказывай, раз начал.

— Да есть тут протопоп один, Афанасий, служит при домовой церкви. Как выпили с ним винца, говорил, что никакой ты не старец и не схимник, так, перекати-поле человек, то здесь, то там. Много по монастырям постранствовал, да сколько таких на Руси… Феофана какого-то ругал.

Ясно. Не все в духовенстве довольны интригой, которую придумали Феофан и Сергий.

— Вот и скажи мне мил человек, святой ты или как? — Деревянко хитро на меня посмотрел.

Этот ушлый хохол в Тобольск с Николаем не отправится. Сбежит из Царского Села как только царь отречется. Да еще и обворует его.

— Давным-давно жил один человек, — начал я. — Такой святости, что даже ангелы дивились. И нарочно сходили с неба, посмотреть: как земной человек может так уподобиться Богу?

Вот и попросили Бога: — Господи, сделай его чудотворцем!

Согласился Господь. Но велел узнать у праведника, какой дар он пожелает.

Ангелы спросили человека:

— Хочешь исцелять наложением рук?

И ответил святой:

— Нет, пусть лучше Сам Господь творит это.

— Хочешь словом обращать грешников к покаянию?

— То дело ангелов, а не слабого человека. А я помолюсь за грешных.

— Хочешь привлекать к себе добродетелью и тем прославить Бога?

— Нет, так я буду отвлекать людей от Бога.

— Чего же ты хочешь?

— Да не лишит меня Господь милости Своей! А с ней у меня все будет.

Но ангелы настаивали и тогда святой сказал:

— Я хочу творить добро так, чтобы самому об этом не ведать.

Я замолчал, вздохнул.

— Вот ты какой, Григорий Распутин, — протянул удивленный матрос, — хочешь творить добрые дела…

— Уже творю, — я похлопал Деревянко по плечу и пошел спать.

Но так и не заснул. Все крутил в голове, что да как, куда бежать, что делать.

Революционеров за два года Столыпин и без меня заровняет, до 1912 года, до Ленского расстрела, тишь да гладь будет. Вот и не будем ему мешать, а займемся другим флангом, там черносотенцы. Надо у них православную и монархическую повестку отобрать, вон, христианско-демократическое течение вполне в XX веке востребовано. Название, конечно, надо будет другое.

Вот и союзники вырисовываются — правые кадеты да левые октябристы, люди образованные, культурные, им только наглости и решительности не хватало, чего у Распутина — хоть ложкой ешь. Добавить активных, но управляемых православных и пусть кадеты в Думе сидят, а радикалы на улицах бузят. Но это почти что Гапоновская программа получается… Так и хорошо! Людей его бесхозных под крыло и взять, чего зря организации пропадать. А разбавить… да хоть иоаннитами! Они, конечно, с крышей набекрень, Иоанна Кронштадтского за Христа почитают, но неужто Гришка их в свою веру не обратит?

Решено. В ближайшее время нужны контакты с иоаннитами и с остатками Общества фабрично-заводских рабочих. И написать христианско-демократическую программу.

Никаких радикалов, идем посередке, без революций, постепенно.

И как только соберу хоть каких людей, немедленно создавать легальную организацию — с высочайшего разрешения, разумеется. Мол, видение мне было, только так кровь 9 января отмолить можно.

Глава 4

Утром Прохор принес мыло, зубную щетку, и даже по моей просьбе подровнял бороду. Я невыспавшийся и злой разглядывал себя в зеркало. Надо что-то делать с прической. И с одеждой. С ней в первую очередь. «По одежке встречают». А провожают не по уму, а по тому, что его заменяет — болтовне. Красиво трепаться мне, дитю 21-го века, совсем не трудно. С крестьянами буду по-простому. С аристократами загадочно. Купцы и промышленники предпочитают деловой стиль — тоже что-нибудь придумаю. А я ведь еще владею английским языком! Но решать вопрос с одеждой и штаб-квартирой надо скорее. И с оружием!

Еще до заговора Юсупова меня должна ткнуть ножом в живот мещанка Гусева. А направлять ее будут великий князь Николай Николаевич и глава партии «17-го октября» Родзянко. Я невольно потер живот. Хорошо бы еще каким-нибудь бронежилетом обзавестись. Сейчас в ходу тяжелые стальные нагрудники для солдат — поди поноси такой каждый день. Надо думать…

Завтрак мне накрыли отдельно, в небольшой столовой с желтыми обоями. За окном стояла серая питерская погода, шел мокрый снег. Где-то в парке громко каркали вороны. Кажется, Николай любил на них поохотиться — видать не все поголовье еще извел.

Завтрак оказался вполне себе английским — жареная колбаса, вареные яйца, тосты с маслом, чай. Для полной картины не хватало только овсянки. «А кто это там воет на болотах, Ватсон? — А это Холмс, русские олигархи тоскуют по Родине».

— От Его Величества записка вашему степенству — поклонился мне Прохор, подавая листок бумаги с имперским вензелем. В записке Николай приглашал меня в Воскресенскую церковь на панихиду по батюшке царя, Александру Третьему. Ровно двенадцать лет назад «Миротворец» умер от нефрита в Ливадии.

Голому собраться — только подпоясаться. Я протелефонировал в дом Лохтиных и уже через час был в Воскресенской церкви, ждал в притворе начала службы. Толстый протопоп (не тот ли Афанасий, о котором рассказывал Деревянко?) разговаривать со мной не пожелал, даже сделал вид, что плюет через правое плечо. Придворная публика тоже сторонилась — никого из вчерашней компании в церкви не было. Сторонились все, кроме двух аристократок, которые сразу подошли ко мне, стоило только выйти им из кареты.

— Григорий! Ты ли это?

Первая женщина откинула вуаль, подала манто подскочившему слуге. Красивая такая. Чернобровая, черноокая. Южанка. Но как и у Лохтиной красота ее уже пропела лето, наступила осень. Вторая дама тоже была из гречанок или турчанок. Нос бульбочкой, ухоженная, вся в драгоценностях.

Служка поднес аристократкам незажженные свечи, они перекрестились на иконы.

— Я матушка, как есть я — хотел поклонится, но потом решил не ломать спину, лишь кивнул.

Женщинам это явно не понравилось.

— Что же ты Гриша помимо нас в Царское захаживаешь?. Договорились же вместе!

— Стана, тише! — одна из дам склонилась к уху другой — На нас смотрят.

Ага. Это значица, Стана и Милица. Две сердечные подруги царицы Александры Федоровны. Любительницы всего тайного, оккультного. Стана — принцесса черногорская, герцогиня Лейхтенбергская и русская Великая княгиня. Супруга герцога Георгия Максимилиановича Лейхтенбергского, а вскоре великого князя Николая Николаевича. Милица — сестра ее из той же династии Петрович-Негош, супруга другого великого князя Петра Николаевича. Две большие интриганки, главные организаторы травли Распутина. Но сейчас кажется, у нас с ними полное сердечное согласие.

— Как же не прийти во дворец было, матушка — пожал плечами я — Коли вызвали?

В церкви появился царь с царицей. Позади шли свитские, несколько священников… Все присутствующие подались вперед, показаться на глаза Николаю. Мне помог мой рост — я на голову возвышался над толпой. «Хозяин земли русской» заметил меня, приветливо кивнул.

Протопоп запел первые строчки начальной молитвы: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков…».

Встречаться с Николаем после панихиды я не планировал — задержит еще во дворце, а у меня много дел. Россия сама себя не спасет.

В самом конце службы, тихо, по-английски, выскользнул из церкви, только у припаркованных карет вышла заминка. Не я один такой решил уйти пораньше — Стана забиралась на подножку, оглянулась. Поманила пальчиком в лайковой перчатке.

— Григорий! Чтобы вечером непременно был у нас. Расскажешь, как лечил царевича.

Ага, сейчас, только шнурки поглажу. Я нахмурился.

— Что же ты рожу кривишь?!

А вот это уже грубость. Я развернулся и не отвечая, пошел прочь.

— Эй, паря, низзя так с княжной! — с облучка спрыгнул мордатый кучер, щелкнул кнутом.

Ловкий, сукин сын — самым кончиком кисть ожег. Я обернулся, потирая руку, кучер нагло скалил откормленную ряху и терпение у меня разом лопнуло. Я прыгнул к нему, схватил правой рукой за грудки на камзоле, левой за пояс. Рванул и под удивленный вскрик Станы бросил головой в сугроб у дороги.

— Охолони, защитничек!

* * *

После собрания боевой дружины, товарищ Мирон как обычно уходил вместе с Дрюней. Слабый снег падал на город, Дрюня прокручивал в голове преподанную сегодня премудрость и оттого внимательных взглядов провожатого не замечал.

Уже у Нарвской заставы Мирон вдруг остановился, придержал парня за плечо и опустил ему в карман пальто нечто тяжелое.

— Завтра. В шесть утра за тобой зайдет Цапля.