Помоги проекту - поделись книгой:
Кое-кто из гуляющих был одет не по сезону: в теплые пальто и кавказские овчинные шапки. В таком же одеянии оказался и Вано Стуруа[7].
— Ты что, болен? — поразился я.
Вано приподнял шапку, улыбнулся.
— Здоров.
— Чего же ты оделся так?
Вано придвинулся ко мне и зашептал на ухо:
— Понимаешь, мне и другим товарищам предложено выступить во главе группы… Понимаешь? Значит, первые удары казачьих нагаек примем мы. Пальто и папахи смягчат удар. Понял?
— Понял.
— То-то же, умно ведь?
Это было придумано действительно умно, потому что полиция уже появилась. В каждом дворе Головинского проспекта и Дворцовой улицы были расставлены полицейские наряды.
…Вано Стуруа бросился к группе рабочих, выступавшей посередине проспекта. Послышались дружные возгласы:
— Да здравствует Первое мая!
— Долой самодержавие! Да здравствует свобода!
С пением «Варшавянки» мы двинулись к центру. Откуда-то прискакали казаки. Завязалась борьба. Нашу группу рассеивали в одном месте, мы смешивались с толпой и вмиг появлялись в другом. Так продолжалось несколько минут.
Полиция, казаки и дворники, налетевшие со всех сторон, заполнили проспект. Они стали теснить и избивать демонстрантов. Небольшими группами мы пробивались сквозь цепь и окольными путями направлялись на Солдатский базар, куда по договоренности мы должны были прибыть.
На Солдатском базаре по случаю воскресного дня собралось особенно много народу. Но покупатели в тот день были необычные. Они подходили к лавкам, приценялись и, ничего не купив, отходили. Лишь в полдень торговцы поняли, что за «покупатели» собрались на базаре. Когда с арсенала грянул пушечный выстрел, над площадью раздалось:
— Да здравствует Первое мая! Долой самодержавие!
В ту же минуту полицейские с обнаженными шашками рванулись к знаменосцу… Засвистели казачьи нагайки, засверкали шашки. Рабочие отвечали камнями и палками. Схватка была отчаянная…»
Сила против силы. Впервые в тифлисском небе высоко над головами мастеровых, ремесленников, учащихся красное полотнище с кличем: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Знаменосец — тифлисский рабочий-железнодорожник тридцатишестилетний Аракел Окуашвили; при главном помощнике — девятнадцатилетнем, ликующем, себя вполне определившем Камо.
Три тысячи демонстрантов. В полный голос! «Да здравствует политическая свобода!.. Долой тиранию… Долой царское самодержавие!»
Князь Голицын — министру внутренних дел Российской империи:
«Произведенная рабочими большинства тифлисских заводов демонстрация 22 апреля 1901 года своим характером, совершенно чуждым частных интересов какого бы то ни было промышленного учреждения, вооруженным сопротивлением полиции и войскам и выброшенным демонстрантами красным флагом с призывными словами Коммунистического Манифеста и портретами Маркса, Лассаля и Энгельса вполне точно определила источник брожения рабочих».
Что верно, то верно. В новой прокламации Тифлисского комитета РСДРП:
«Рабочие, герои! 22 апреля вы приобрели сочувствие всего общества, всего народа. 22 апреля вы выросли не только в глазах Кавказа, но и всей России… Вашу храбрость прославляют все! Сила вашего духа приводит в изумление все общество. Ваша решимость поражает правительство!.. Да здравствуют тифлисские рабочие! Да здравствуют герои 22 апреля! Долой тиранию!»
И в ленинской «Искре»:
«С этого дня на Кавказе начинается открытое революционное движение».
И навечно определяется судьба горийского парня Симона Тер-Петросяна. С весны девятьсот первого года он в тесном сообществе единомышленников — член Российской социал-демократической рабочей партии.
Хозяйка конспиративной квартиры, где часто бывает Камо, старушка Айкануш улучает подходящий момент:
— Камо-джан, ты очень смелый, но совсем неосторожный, попадешь в беду. Горе матери и невесте!
— Майрик[8], опасность, как говорят в твоих дорийских горах, придет и уйдет. Сама знаешь, кто боится крутой каменистой тропы над пропастью, тот никогда не достигает перевала. Простор долин за горными кручами.
Разговор на той же квартире в поздние летние сумерки. Камо и высланный «к месту постоянного жительства за организацию беспорядков в Рижском политехническом институте» Степан Шаумян. Тогда, в Гори, на казни крестьян-побратимов, затиснутый в толпу, мальчик в темнозеленом мундирчике ученика реального училища внимания Камо не привлек. Теперь авторитет Шаумяна достаточно высок. И хотя в возрасте разница не велика — Степан старше на неполных четыре года, — Камо считает его весьма опытным и ученым революционером. С нескрываемым интересом посещает кружок пропагандистов Степана. Рад случаю поговорить без помех, с глазу на глаз.
— Степан, скажи, друг, сейчас, что мы должны делать?
— Нужно читать «Что делать?», — серьезно говорит Шаумян.
— Зачем смеешься — читать, делать?
— Нужно читать «Что делать?», — подтверждает Шаумян.
— Это я тебя спрашиваю, что делать? Мне что делать?! — раздражается Камо.
Степан спохватывается.
— Ты читал роман Чернышевского «Что делать?»?
— Нет.
— Обязательно прочти. Там ты найдешь ответы на многие вопросы и познакомишься с одной обаятельной женщиной, Верой Павловной. Ты влюбишься в нее и долгое время среди женщин твоего окружения невольно будешь искать ее.
Вскоре от общих знакомых Шаумян узнает, что Камо достал книгу.
— Ну как, читаешь, нравится?
— Очень! Прочел два раза.
— Как, обаятельна ли Вера Павловна?
— Да, наверное. Но лучше Рахметов, это как раз тот, кого я искал. Мужчина настоящий! Не знаю, как он со стороны ума, ты это знаешь лучше, но для воли, для революционного дела настоящий!
— Я так и знал, — подтвердил Шаумян, — хотя Вера Павловна действительно пленительный образ.
После этого Шаумян нет-нет называл Камо Рахметовым, а тот улыбался. Порой добавлял:
— Да, это сильный человек!
На долю Камо испытаний выпадет куда больше. Будут они несравненно мучительней, чем ночь Рахметова на войлоке с сотней «мелких гвоздей шляпками с-исподи, остриями вверх, они высовывались из войлока чуть не на полвершка». И много совсем одинакового. Как будто Чернышевский задался дать жизнеописание Камо.
Детство, родители: «Отец его был человеком деспотического характера и ультраконсерватор… Мать его, женщина довольно деликатная, страдала от тяжелого характера мужа».
Зрелые годы. Бесповоротный запрет любить. «Такие люди, как я, не имеют права связывать чью-нибудь судьбу с своею… Я должен подавить в себе любовь… Я не должен любить». Чьи это слова — Рахметова у Чернышевского или Камо в реальной действительности?
Оперная певица-гречанка горячо полюбила Камо. Она готова бросить сцену, отправиться в любую страну, разделить судьбу любимого. Чувство Камо не менее сильное. Его первая любовь… Нет, нельзя. Жизнь принадлежит только революции. Надо порвать так, чтобы любимая меньше страдала. Пусть подумает, что ее избранник просто плохой человек, недостойный… Гречанка подкарауливает Камо на улице. «Отчего больше не приходишь?» — «Не знаю. Не жди!»
Пока ему двадцатый год. Очень хочется быть похожим на Рахметова. И знать так много, как Рахметов.
До вынужденного отъезда Шаумяна в Берлин осенью девятьсот второго года Камо занимается в его кружке, читает книги по рекомендации Степана Георгиевича. Не отрываясь, до полного изнеможения.
Кто-то должен заменить Шаумяна, взять на себя дальнейшие занятия с Камо, подбирать для него книги, растолковывать непонятное. В воспоминаниях Нины Аладжаловой, одной из первых на Кавказе женщин-революционерок, учительницы по профессии:
«Как-то пришел ко мне Аршак Зурабов[9]. Привел одного парня с большими вдумчивыми глазами. Аршак сказал: «Занимайтесь с ним, из него выйдет хороший борец». Парень представился: «Камо». Я назвалась: «Татьяна» (таков был мой новый псевдоним).
Мы начали заниматься. Камо поражал меня своей волей и настойчивостью. В сравнительно короткое время, за три-четыре месяца, он в общих чертах усвоил программу РСДРП и ознакомился с содержанием «Манифеста Коммунистической партии».
Было жаль, когда он объявил, что больше ходить не будет. «Спасибо, Татьяна, я уже кое-чему научился. Пока хватит. Комитет поручил мне оборудовать типографию».
3
Обзор событий на страницах 17—18-й газеты «Искра» от первого мая девятьсот третьего года:
«Тифлис. Выпустили прокламации «К гражданам», которые разбрасывались повсюду. В армянском соборе прокламации были переданы одному простолюдину со словами, что это «патриарше благословение». Тот, не подозревая, выкрикивал: «Патриарше благословение!» — и раздавал направо и налево. Прокламации были разобраны и читались с большим интересом…
В этот же день (вечером) 23 марта в театре Артистического общества, в бенефис одного из любимцев тифлисской публики, сверху посыпались прокламации. Для администрации это было такой неожиданностью, что полицеймейстер Ковалев и жандармский ротмистр Лавров кинулись исполнять роль театральной прислуги и очистили весь пол. В театре был и помощник Голицына Фрезе, который возмутился промедлением, разругал администрацию, результатом чего явилось глубокомысленное совещание Ковалева с Лавровым: откуда сыплются прокламации? После тщательного осмотра здания театра решили, что прокламации могут явиться
И признание того, кто произвел переполох, еще долгое время будораживший «высший свет» Тифлиса. Признание Камо:
«Я забрался на галерку, ждал того момента, когда Гамлет увидит тень своего отца и все внимание публики всецело будет направлено на сцену. В это мгновение я швырнул пачку прокламаций в пятьсот штук по направлению к центральной люстре. Они полетели, как белые голуби. Произошло большое волнение, публика начала хватать прокламации, а жандармский ротмистр, известный своей свирепостью, носился и отбирал у публики прокламации. От одной светской дамы ротмистр чуть не получил пощечину. Дама ему с ненавистью говорила:
— Вы, блюститель порядка, почему же вы это допускаете? Теперь, по крайней мере, дайте прочесть листки. Бог мой, как вы плохо воспитаны!
Я, пользуясь суматохой, ускользнул из театра, перешел на противоположную сторону Головинского проспекта и стал наблюдать, как полиция всех обыскивала и подозрительных людей арестовывала. Я наблюдал и смеялся над глупостью полиции. Потом я отправился в дом Аршака Зурабова, где было много других товарищей, и рассказал им обо всем. Они хлопали меня по плечу и называли героем дня. Эта похвала товарищей была приятна и доставила большое удовольствие. Такие штуки в театрах я повторял в продолжение года много раз…»
Нередко повторял в качестве практических занятий с подопечными из нелегальных ученических кружков. Одних приходилось придерживать твердой рукой — слишком лезут на рожон. Других подбадривать — не в меру опасливы. Случаются белоручки, пустомели. Категория для Камо вовсе неприемлемая.
«Группе из трех человек я предложил разбросать прокламации вечером в театрах. «Мы попадемся из-за этого мелкого дела, — отвечали они: — Нам не удастся окончить учение и позже сделать что-нибудь большее. Если мы окончим учение, то впоследствии принесем больше пользы».
Я всячески уговаривал их, доказывая, что только тот, кто может и хочет делать маленькое дело, будет в состоянии со временем исполнить и большое. Они меня очень рассердили своим отказом».
Не знает Камо, что за много времени до его спора с любителями «больших дел» в далекой сибирской ссылке Владимир Ильпч Ульянов исчерпывающе определил самую насущную потребность: «чтобы вести систематическую борьбу против правительства, мы должны довести революционную организацию, дисциплину и конспиративную технику до высшей степени совершенства». Специализация на «технике» требует, «мы знаем это, гораздо большей выдержки, гораздо больше уменья сосредоточиться на скромной, невидной, черной работе, гораздо больше истинного героизма…»[11].
Как у всякого наставника, у Камо есть особенно близкие сердцу воспитанники — веселый, сильный юноша Серго (при крещении ему в честь деда дали имя Григорий, Григорий Орджоникидзе, но родные и близкие, позднее и соученики — все зовут его Серго) и в противоположность ему стеснительная, хрупкая девушка Джаваира.
У Камо никаких сомнений — хорошо или плохо он поступает, так рано вовлекая сестру в нелегальную деятельность. Свято уверен, что забота о будущем Джаваиры требует указать ей единственно достойный путь. По его, Камо, понятию. В личных записях Джаваиры, также в официальных документах обозначен год ее вступления в РСДРП — 1904-й. Стало быть, в шестнадцать лет. Но еще до того. «В Тифлисе, в узком переулке, выше серных бань, для срочного изготовления прокламаций был установлен печатный станок. Камо работал, я помогала, — расскажет Джаваира. — После печатания готовые прокламации я переносила на конспиративные квартиры, а оттуда их распространяли по заводским районам.
Я переодевалась в татарское[12] одеяние, покрывалась татарской чадрой, надевала на ноги коши, а под чадрой прятала прокламации. Для того чтобы искусно обмануть шпиков, Камо, обладавший большой наблюдательностью, придирчиво учил меня походке тюркской женщины и умению носить чадру».
Занозистый юноша Серго — их знакомство с Камо началось со столкновения — двумя годами старше Джаваиры. Он и успел уже побольше. У себя в веселых горах Имеретии, где круглый год вскипают волной, звонко дробятся о камни студеные реки и играет пятнистая форель, Серго низверг… царя! Если не живого, то, во всяком случае, его портрет со стены двухклассного министерского училища. И растоптал. В знак протеста против исключения из училища крестьянского нищего мальчика Самуила Буачидзе, повинного только в том, что публично возразил попечителю Кавказского учебного округа.
С осени 1901 года осиротевший Серго в Тифлисе. Учится на казенный кошт в фельдшерском училище при Михайловской больнице, живет в пансионате. Довольно скоро обретает доступ в круг видных грузинских революционеров. Избран в общегородской нелегальный ученический центр.
С Камо они столкнулись в подпольной типографии, куда оба весьма часто наведывались. Камо в качестве уважаемого крупного заказчика. Серго в роли поскромнее — чтобы помочь выправить корректуру, повертеть колесо «американки» — печатной машины.
Камо всякий раз являлся в новом, совершенно отличном обличье. То он щеголеватый грузинский князь в тонкосуконной черкеске и дорогой каракулевой папахе, то почтовый чиновник в пенсне на черном шнурке, то подвыпивший кинто или фаэтонщик… Серго таращит глаза, вертится поблизости. Быть может, он еще какое-то время соблюдал бы запрет вступать в разговоры, тем более расспрашивать о занятиях и подлинных фамилиях. Довольствовался бы тем, что знал ни на что не похожее имя этого поразительного человека. Не кавказское, не русское — просто Камо. Есть такое грузинское слово «кама», так это то, что по-русски «укроп», «травка». Все так загадочно…
Прорвало, когда за прокламациями, заказанными Камо, пришла пожилая прачка с майдана, с большой корзиной белья. Лишь по голосу, если хорошо прислушаться, можно было узнать старого знакомого. Серго держался, не подавал виду, а прачка, явно потешаясь, предложила: «Кацо, иди ко мне в помощники!»
Тут же сработала имеретинская привычка подсыпать в разговор перцу. «Кому помогать, батоно Камо, князю или прачке?» — «Ты о другом позаботься, как бы с тобой чего не случилось с испугу! Мальчишка!»
У обоих появилось желание затеять рыцарский поединок. Первым опомнился более старший Камо — ему без малого двадцать один год, Серго около семнадцати. Протянутая рука немедленно горячо пожата. Долгие годы идти им вместе, быть друзьями, самыми близкими.
Пока оба вне подозрения у полиции. Несколько месяцев еще останутся на свободе. Для Серго неповторимая возможность перенять у Камо то, что не вполне исчерпывающе можно назвать: смелость, оригинальность, настойчивость, неистощимость.
Обучение мастерству больше практическое. И не без озорства. Вроде того что увесистая пачка прокламаций во время премьеры «Ромео и Джульетты» угодила в голову помощника главноначальствующего на Кавказе. Утром по городу достоверный слух: «В Казенном театре покушение на самого Фрезе… С галерки метнули бомбу!..» Для успокоения публики в газете «Кавказ» по всей форме опровержение властей. И, естественно, без огласки имен возмутителей спокойствия строжайший разнос от Тифлисского комитета эсдеков…
В следующие годы Камо точно так же будут выговаривать за склонность к озорству, за предельное своеобразие иных его поступков. В расчете: авось хоть немного побережет себя. А что изменится, перестанет быть самим собой, это никто в мыслях не держит. Да и кому тогда поручать все то, что по обычным человеческим меркам невыполнимо?!
Камо охотно подставляет плечи. Помимо сверхобостренного чувства долга, ему крайне интересно и откровенно радостно от того, что его энергия, самообладание, дерзость, вероятно, и задатки большого актера снова взяли верх в труднейшем поединке. Его натура, характер.
За время небольшое — с весны до осени 1903 года…
В Тифлис по одному, по два добираются как умеют делегаты Первого съезда социал-демократических организаций Закавказья. С берегов моря Каспийского и моря Черного, с марганцевых разработок горных Чиатур, из долин Имеретии и Карталинии. Всех надо встретить на тайных явках, поместить в надежных квартирах. Проследить, чтобы по кавказской привычке не ходили гурьбой по городу и не ввязывались в шумные уличные споры. Самое главное — не привели бы «хвоста» — полицейскую ищейку, филера. Всё полностью забота Камо, его рабочей дружины. За ним и охрана съезда. Во все четыре дня заседаний. Организационная комиссия надеялась, что управятся быстрее. Оказалось — невозможно, слишком жгучее решается.
Перво-наперво о принципе построения партии. Слывущий солидным марксистом, будущий лидер грузинских меньшевиков Ной Жордания сулит всяческие беды и собственную отставку тоже, если съезд вместо нарочито отгороженных, наглухо разделенных национальными перегородками местных социал-демократических комитетов создаст Кавказский союз РСДРП. С единой волей и железной дисциплиной.
Делегаты не отказывают Жордания в своем уважении. Только всеми голосами против одного подтверждают жизнью давно подсказанное: «Грузинское рабочее движение не представляет собой обособленного, лишь грузинского, с собственной программой, оно подчиняется Российской социал-демократической партии».
Бесхитростное на сей счет разъяснение делегата Батума:
«Когда мы у себя на месте не смогли прийти к общему мнению по вопросам, связанным с тактикой уличных боев, мы обратились к Петербургскому комитету РСДРП, спросили, как нам быть? По рабочему русскому совету так потом и действовали».
На последнем, ночном, заседании избран Кавказский союзный комитет. Ему строгий наказ отстаивать программу, разработанную редакцией «Искры», Лениным, в сущности.
Теперь в обязанности Камо незаметно усадить всех участников тифлисского съезда в вагоны, избавить от навязчивых спутников. Не надо только его заранее расспрашивать, как станет действовать, тем более — подавать советы. Оборвет резко. Должен чувствовать безоговорочное доверие. Тогда всё. Кто сталкивался, не забудет. Пятьдесят с лишним лет спустя в «Записках» ветерана большевистской партии Ц. Бобровской:
«За Ефремом по пятам ходят шпионы[13]. На заседание комитета он смог явиться лишь благодаря необыкновенной находчивости Камо, который только ему одному известными проходными дворами ухитрился привести Ефрема сюда, на гору Святого Давида, и брался устроить беспрепятственный выезд его из Тифлиса. Коба предложил отправить Ефрема в Баку, чтобы он вошел в местный комитет партии. С этим предложением все согласились, и Ефрем
Если поручить кому-либо другому, Камо откровенно обижается. Утверждение своей удачливости в работе ему более необходимо, чем хлеб. Его слова:
«Я был назначен транспортером и должен был перевезти из Баку в Кутаис три пуда литературы на русском, армянском и грузинском языках… Билет стоил четыре рубля. Я ехал первый путь с билетом, а обратно под скамейкой. Обедал я не больше одного раза за все время поездки, но как я всегда был голоден!
Однажды я благополучно привез в Кутаис пять пудов литературы, шрифт и типографский станок. В четыре часа я зашел к знакомому доктору, где меня накормили и дали возможность выспаться. Меня очень стесняло, что я, такой грязный, должен был спать в его комфортабельном кабинете».
Почтенный дьякон церкви Сурп Саркиса на Харпухах Осеп Вахтангян склонен приватно давать уроки пения детям благочестивых прихожан. Плату спрашивает посильную, временем своим не дорожит. Хоровые занятия под аккомпанемент рояля длятся всякий раз, сколько потребуется Камо. Звонкие голоса и музыка должны перекрыть шум печатной машины.
На старом месте, в доме популярного детского врача Умикова, дольше оставлять нелегальную типографию крайне опасно. Другое помещение никак не находится. Издательская деятельность настолько застопорилась, что Камо с друзьями считают себя обязанными отправить по почте обнадеживающее заверение:
Поделиться книгой: