Помоги проекту - поделись книгой:
КАМО
© Издательство «Молодая гвардия». 1974 г.
…Нужно показать Камо так просто и правдиво, таким беззаветно храбрым, спокойным и ясным, каким он был. Он был человеком без позы и был художником революции.
На исходе первая осень Отечественной войны. Гитлеровские танки на ближних подходах к Ленинграду, Москве. Тяжко неимоверно.
Эвакогоспиталь в городе Ессентуки на Кавказских Минеральных Водах. По обе стороны длинных коридоров палаты, палаты… В той, что в дальнем углу второго этажа, у дверей располагается немолодой солдат с отнятой по плечо правой рукой — Кирилл Трофимович Вегера. Учитель из приднепровских пшеничных степей.
Спрос на того солдата огромный. Из каждой палаты неуступчивые напоминания: «Не забудь, сегодня наша очередь!»
По какой причине к солдату такой возрастающий интерес? И какое отношение имеет к Камо?
Никто лучше самого Кирилла Трофимовича не объяснит. Его письмо к биографу Камо, ныне покойному моему другу, Льву Степановичу Шаумяну.
«В 1941-м я был мобилизован. С собой захватил книгу с биографией Камо. Ко мне она попала порядком зачитанная, без обложки, по объему небольшая (75 страниц), на польском языке. Я по-польски мог читать.
Перед выступлением в бой под нашим областным центром Днепропетровском книжку закопал. Думал: придется в живых остаться — заберу, а не придется — не хочу, чтобы она германцам попалась. С боя вынесли меня почти что неживого. В себя пришел в санитарном поезде. Доставили в госпиталь на Кавказе. Палата — двадцать покалеченных людей. Я в счастливчиках — всего одна рука ампутирована, могу еще сгодиться.
«Фронтовики! — обращаюсь как-то после врачебного обхода к соседям, — желаете, расскажу одну историю. Чистая правда, потому как этого человека звали Камо». — «Давай рассказывай!»
Успех, как говорится, полный. Слушали, затая стоны, пересилив боль. И веселый смех, когда я касался того, как Камо водил за нос полицию и следователей 19 стран.
К вечеру являются представители другой палаты. «Зашел бы, Трофимович, к нам. Хотим твою историю послушать. Пойдем!» — «Пожалуйста, — отвечаю, — с удовольствием».
Иду рассказываю. А на следующий день та же просьба.
Понимаю — нельзя так. Комиссар госпиталя должен знать. Обращаюсь к старшему политруку за разрешением.
«Напишите конспект». — «Рад бы. Но левой рукой я только учусь писать. Попытаюсь набросать короткий план». — «Хорошо. Что сумеете, то и ладно».
«План» был составлен. Комиссар «благословил». Я обошел все 28 хирургических палат.
Через месяц попадаю на долечивание в Канибадам, есть такой город в Таджикистане. Сразу обращаюсь к комиссару и с его согласия принимаюсь знакомить раненых с художником революции, помните — так Алексей Максимович Горький назвал Камо.
В марте 1942-го то же самое в Саратовском гарнизонном госпитале.
С сорок третьего я снова в школе и при всяком удобном случае беседую с ребятами о Камо. Хотите знать, какое впечатление?
На улице в Днепропетровске меня останавливает молодой человек. «Здравствуйте, Кирилл Трофимович! Не помните меня?» — «Извините, что-то не припоминаю». — «Я ваш выпускник 1955 года. Вы нам о Камо говорили…»
Выпускник пятьдесят пятого года! Стало быть, прошло одиннадцать лет. А помнит! Уверен, образ Камо у этого человека навсегда запечатлелся. Он и своим детям передаст…
С уважением
1
В месяц цветения миндаля и зеленой свежести волнистых долин у шестнадцатилетней Мариам Тер-Петросян родился первенец Симон, что значит послушливый. Наследник и продолжатель благословенного рода священнослужителей и купцов. Слава господу вседержителю!
В мае 1882 года. А числа называют различные. Календари и книги повторяют вслед за автобиографией[1], неожиданно оборванной: «Родился 15 мая»[2]. В протоколе жандармского допроса, по счету двадцать второму: «Время рождения — 16 мая». В метрической книге горийской во имя святого Степана Корошенского церкви младенец мужского пола Симон записан родившимся 6 мая. Актовая запись за номером 111. Подпись приходского священника, свидетелей, церковная печать. За метрикой сила первоисточника.
Значит, 6 мая 1882 года в городе Гори грузинской провинции Карталинии.
«Гори — старинный грузинский городок в долине Куры, — описывает корреспондент «Нижегородского листка» М. Горький[3]. — Он невелик — с порядочную русскую деревеньку, среди него возвышается высокий холм, на холме крепость, по скатам холма и у его подножья разбросаны маленькие сакли и домишки, почти все из известняка. На всем городе лежит колорит какой-то обособленности и дикой оригинальности. Знойное небо над городом, буйные и мутные волны Куры около него, неподалеку горы, в них какие-то правильно расположенные дыры — это пещерный город, и еще дальше, на горизонте, вечно неподвижные белые облака — горы Главного хребта, осыпанные никогда не тающим снегом. Пейзаж был непривычен и чужд глазу великоросса, тон суров; зрение, привыкшее к широким горизонтам, сдавлено грядами гор, запиравших отовсюду котловину, разрезанную рекой и линией железной дороги, казавшейся неуместной среди этой простой и дикой красоты…»
Горийскому мальчику Симону, уже не очень-то послушливому, шел десятый год. Ночью, переполненной ожиданием, он выскользнул из дому, занял место перед виселицами на склоне крепостного вала. В плотной многотысячной толпе затиснуты и высокий костлявый русский парень с длинными волосами Алексей Пешков, незадолго перед тем обосновавшийся в Тифлисе, и крепыш в темнозеленом мундирчике тифлисского реального училища Степа Шаумян. Пока они незнакомы. Каждый сам по себе. Власти разрешают всем желающим присутствовать на публичной казни двух крестьян-побратимов. Вина их чрезвычайно велика. Цивилизованное общество во имя высшего милосердия не вправе их щадить. Крестьяне застрелили, как бешеную собаку, сиятельного князя Амилахвари.
Несколькими неделями раньше один из преступников нанес князю смертельное оскорбление — обогнал его на скачках. Не посчитался с заранее сделанным внушением, чтобы никто не смел горячить своего коня и не вздумал показывать чрезмерную удаль. Князь, естественно, не мог оставить тяжкого оскорбления без последствий. И с ватагой верных друзей и слуг ночью увез невесту Сандро. Обесчестил ее.
Сандро и побратим его Григол Хубулури дали волю своему необузданному, дикому, как изволил определить на суде господин военный прокурор, характеру. Зарядили берданки нарезной картечью, застрелили молодого красавца князя на ступенях божьего храма.
Приговор утвержден в Петербурге. На масленицу сего 1892 года преступники будут публично повешены на крепостном валу уездного города Гори. О чем для всеобщего удовольствия на видном месте дважды сообщает газета «Кавказ», находящаяся под официальным покровительством самого наместника…
Казнь, разговоры, услышанные в толпе, шумное одобрение истинно рыцарского поведения побратимов — сами накинули на себя петли, сами выбили из-под своих ног табуреты — все заронит мысли неистребимые.
С той масленицы, отмеченной виселицами, в подражание крестьянам-побратимам первейшим увлечением Симона становится игра в «разбойники». С обязательным кулачным боем. «От этих усердных занятий, — помянуто в автобиографии, — даже нос мой изменил форму, раньше он был тонким, а потом, после многих катастроф, сделался широким… Я стал набирать себе товарищей из семей бедняков, сыновей каменщиков, красильщиков. Я водил за собой целую ватагу ребят».
«Голь какая-то… Каменщики-красильщики… Позор моему дому!» — наливался яростью спесивый родитель Аршак Нерсесов Тер-Петросян. Подрядчик, поставщик мяса и фуража войсковым частям, он пуще всего любил пустить пыль в глаза, покрасоваться в горийском «свете».
На приемы-кутежи — сотни, для семьи — многократно пересчитанные гроши. На случай прихода гостей, визита из Тифлиса интендантов и провиантских чиновников в погребах Аршака вина, свежие фрукты зимой, копчения, маринады. Для жены, бывшей более чем в два раза моложе своего повелителя, для детей мал мала меньше — родилось двенадцать, в живых осталось пятеро — для них подпорченные продукты по строжайшему счету.
При очередной проверке запасов папаша замечает недостачу. Ясно, дело рук разбойника Симона. Мальчик не таится, да, он открывает подвал, берет еду для сестренок и для бедствующего родственника матери старика Вартана. В ход по обычаю пускается ремень. «Буду, все равно буду!» — единственно, что произносит Симон. Зато навзрыд ревут девчонки: Джаваира, Сундухта, Арусяк — из крайней тревоги за брата, их постоянного опекуна; несмышленыш Люсик — так, за компанию. Бегут слезы по щекам матери. Отстоять своего любимца Симона, она зовет его Сенько, Маро не в состоянии. В ее возможностях лишь украдкой поцеловать сына, приложить мази из целебных трав к кровоточащему телу…
Наступает час, выбранный Сенько для мести. Притаившись в темном чулане, он подкарауливает, покуда Аршак отправится в глубокий подвал со съестным. Мгновенно захлопывает крышку люка, запирает на замок, кладет ключ в карман — и за дверь. Долго грохотал, грозился, звал на помощь взбешенный Аршак. Маро сама сбить замок не могла. Дворник почему-то тоже не спешил явиться на помощь хозяину. Самое же существенное, что Сенько на этот раз никакого наказания не понес. Тер-Петросян-старший ограничился непреложной, по его мнению, констатацией: «Ни к черту негодный мальчишка».
В не слишком далеком будущем подросший Симон, услышав стоны и мольбы матери, ворвется в родительскую спальню с топором в руке. «Не смей бить!» Неузнаваемо преобразившийся Аршак (жестокость — оборотная сторона трусости) быстро окажется в соседней комнате. Оттуда прохрипит: «Жена, отвечай, кто в этом доме хозяин? Я или этот тигренок?»
Не разбойник — тигренок!
Пока что уверенность папаши Аршака: «Ни к черту негодный мальчишка» — полностью разделяют духовный пастырь — преподаватель закона божьего и сам господин директор городского армянского училища. Они, отнюдь не внемля первейшей заповеди: «Любите врагов ваших… благотворите ненавидящим вас…», всячески стараются изгнать Симона из паствы своей. Особенно после того, как встрепанный, черноволосый, с большими, чуть навыкате угольными глазами насмешник облил чернилами новую рясу законоучителя.
Экстренно призванный к господину директору Аршак в душе ничего не имел против исключения Симона из училища, но что скажут в «свете»?! Тень на весь род Тер-Петросянов, которые всегда посвящали себя служению богу, о чем свидетельствует благородная приставка «Тер»… Пришлось, проклиная «этого щенка, его мать и сестер», разориться на достаточно тучного «барашка в бумажке», как в купеческой среде игриво именовалось впечатляющее приношение власть имущим.
Худой мир, который бог весть почему считают лучше доброй ссоры, продолжался весьма недолго. В пронизанный солнцем весенний день на уроке закона божия Симон поднял руку, деликатно попросил разрешения задать вопрос.
— Спрашивай, отрок.
— Батюшка, окажите милость, вразумите, как Христос спустился с неба на землю? По веревочке или по лестнице?
Грянул хохот, тут же сменившийся небывалой тишиной. Священник надвинулся на Симона. Тот невозмутимо стоял, руки по швам, весь почтительное внимание. Только глаза… Пастырь отступил. Втянул побольше воздуха:
— Вон! Вон, антихрист!.. Убирайся навсегда!
Свидетели, из тех, с кем Симон налетал на фруктовые сады, до синевы купался в реке, устраивал дуэли на поясах или играл в кочи — русские бабки на кавказский лад, — вспоминают: не раз рассказывал им мальчишка, что, стоя в толпе перед виселицами, он отчаянно молил бога: «Заступись, спаси побратимов! Сделай, чтобы лопнула веревка… Сотвори чудо!»
Ни чуда, ни всевышнего.
Для десятилетнего человека предельная убедительность: не внять его горячей мольбе, не заступиться за таких святых людей, как повешенные крестьяне, бог не мог. Чуда во спасение не произошло — значит, там, на небесах, пусто. И первый порыв — наказание законоучителя за горькую неправду (в автобиографии: «Я был очень религиозным мальчиком и пел в церковном хоре») — ряса, щедро облитая чернилами.
Более осмысленное. Накануне рождества, пояснит приятель Симона Тигран Вахтангян, «я готовился причащаться. То же самое предложил сделать и Симону. Он не только высмеял мое предложение, но и посоветовал мне отказаться от «этой глупости». Когда я отверг его совет, он вынул из кармана горсть кишмиша и преподнес мне. Забыв, что перед причащением ничего нельзя есть, я начал жевать кишмиш. Только в это время заметил, что Симон хохочет… «Причащение твое уже лишнее».
И как бы завершение — посрамление Христа перед классом…
Окончательное изгнание Симона из училища произошло на исходе 1898 года. В оценке, уже не мальчика, через все прошедшего, многоопытного Камо:
«Мать хотела, чтобы я был образованным человеком, но сделать для этого она ничего не умела… За годы учения я не только ничему не научился, но перезабыл и то, что знал. Говорить по-русски я тоже совсем разучился.
Нравились мне войны и герои. Я увлекался рассказами об Александре Македонском, Цезаре, Камбизе, Дарии, Наполеоне. Раньше, лет восьми-девяти, зачитывался Майн-Ридом.
Я очень любил историю Греции. Эта любовь сохранилась надолго. Попав в 1912 году в Грецию, я с бесконечным интересом осматривал ее и несколько раз посетил Парфенон… Всегда мечтал о путешествиях. Думал: разве можно назвать человеком того, кто не объехал всего мира! Хотелось видеть Париж, Рим, Константинополь… В это же время мне нравились войсковые парады.
Лет в пятнадцать я стал знакомиться со студентами. Политической жизни я тогда еще не понимал, но к студентам чувствовал симпатию. Очень много слышал о Гиго Читадзе[4] и преклонялся перед ним».
Разумного дела в Гори — никакого. С отцом отношения полностью враждебные. Материальное положение семьи крайне ухудшилось. Аршак большую часть своего капитала промотал. Маро скрепя сердце принимает давнее, не раз повторенное предложение сестры Лизы прислать Симона. Лизу, как и Маро, рано отдали замуж за богатого купца, тифлисского жителя Геурка Бахчиева. Только характеры у сестер разные. Маро — воск, Лиза — кремень и остра на язык. Мужа своего она крепко держит в руках, что в будущем сослужит весьма добрую службу.
Шестнадцатилетний Симон отправляется в Тифлис. Там энергичная тетка уже приглядела ему учителей. Из земляков-горийцев, воспитанников духовной семинарии. Одного из них — Иосифа Джугашвили, в обиходе просто Кобу, Симон и сам знает. Жили по соседству.
2
Первый приезд в Тифлис существенного следа не оставляет. Слишком скоро неумолимые обстоятельства требуют возвращения в Гори. Свалилась, долго скрывающая неизлечимую болезнь, мать Симона Маро Андреевна. Папаша Аршак всякую заботу с себя снял, догуливает остатки состояния. Угасавшая мать, четверо сестер — на плечах Сенько — безотказного утешителя, сиделки, кормильца.
После похорон тетка окончательно забирает к себе Симона и младшую из девочек — Люсик. Через год или чуть побольше добьется согласия мужа взять и остальных племянниц.
Снова, теперь по-серьезному, призваны для обучения Симона семинаристы Гига Годзиев и Иосиф Джугашвили. Если бы еще как следует знать, чему, собственно, учить, для какой цели?
Тетя Лиза жаждет для племянника традиционной карьеры Тер-Петросянов, священников. Стало быть, готовить Симона к экзаменам в духовную семинарию. Муя» Лизы преследует цель более близкую — надо пристроить парня на бухгалтерские курсы, чтобы побыстрее живая копейка…
Свой особый интерес у Симона. «В один прекрасный день, — сообщает 15 июля 1925 года в тифлисской газете «Заря Востока» Гига Годзиев, — Симон сознался, что хотел бы готовиться не на бухгалтерские курсы, а в юнкерское училище, чтобы, изучив военное искусство, отправиться в Турцию для освобождения армян».
Есть, обронено и в автобиографии: «В это время я был определенным националистом. Разговор с одним сознательным рабочим повернул меня совсем в другую сторону. Он мне сказал: «В нации есть хорошие и дурные, посмотри кругом: дома, театры, соборы — все построено рабочими, каждая улица мощена ими — и как они живут, никогда не пользуясь тем, что они строят. Значит, не нация нуждается в улучшении жизни, а часть ее, именно рабочие».
Духовная семинария… Бухгалтерские курсы… Юнкерское училище… Цель достаточно расплывчатая и, по мнению честно отрабатывавших свои обеды у тетушки Лизы Бахчиевой Гиги и Кобы, вовсе не стоящая. «Самое большое — из тебя получится офицер, — решительно выходя за рамки учебной программы, объяснил Коба, — оставь это! Лучше займемся другим делом!»
Симона больше не отсылали под каким-либо предлогом из комнаты Гиги, когда собирались семинаристы. Пусть остается и слушает. Пора ему!
Своим чередом, даже более энергично, шли занятия по арифметике и русскому языку. Задержались на склонении существительных. Не давался дательный падеж. Вместо «кому» само настойчиво вырывалось «каму», «камб»!
В плотных сумерках, когда с горы Мтацминда на многобалконный, знойно-каменный Тифлис сбегает свежий ветер и набирают голос зурны и дудуки, неумолимый Коба потребовал просклонять два десятка существительных. Ошибки тут же выписать длинным столбиком. Вошел товарищ Кобы, принялся рассказывать о каком-то интересном происшествии. Симон заинтересовался, прислушался, но, так как друзья говорили по-русски, не все понимал. Не выдержал, беспокойно переспросил: «Камб, слуши, камб?» — вместо «Кому, слушай, кому?». Дружный хохот был первым ответом.
«Камо, слуши, камо?» — поддразнивал Коба…
Свидетельство грузинского писателя Давида Сулиашвили:
«На конспиративной квартире я должен был познакомиться с неким Камо, доверенным подпольного Тифлисского комитета РСДРП. Я представлял его пожилым, бородатым, с нахмуренным, серьезным лицом.
После непродолжительного ожидания в комнату вошел парень с черными густыми волосами и улыбающимися глазами. «Это Камо!» — представили мне его мои друзья.
Но что это? Мы, кажется, были давно знакомы?
— Парень, твое имя же Симон, Сенько, почему тебя называют Камо? — спросил я, узнавая своего горийского соседа.
— Не знаю, во всем виноват этот Коба, — тихо проговорил новоиспеченный Камо. Торопясь перевести разговор в деловое русло, он протянул мне тугую пачку желтоватых листков. — Это тебе распространить.
Я тут же принялся читать нашумевшее впоследствии обращение эсдеков к тифлисским рабочим. Густой черной краской большими неровными буквами было напечатано:
«Призываем вас на наш желанный первомайский праздник. Призываем всех, кого давит капитал и притесняет царское правительство, всех, кто недоволен своей горькой участью, всех, кто осознал, что для улучшения положения необходима борьба. Призываем всех в первомайский праздник единодушно и энергично заявить наш протест против современного общественного и государственного строя».
— Кто писал? — вырвалось у меня.
— Кто писал, тот в Метехах. Прошлой ночью взяли.
Камо крепко сжал мою руку. Первым ушел».
Первые обыски, аресты с ночи на двадцатое марта. Увезен в Метехский тюремный замок Виктор Константинович Курнатовский. Сердечный, разносторонне образованный человек. В Тифлис он приехал по совету Ленина — они вместе отбывали ссылку в Енисейской губернии, — пользуется огромным влиянием, успевает многое сделать для распространения в Закавказье марксизма и упрочения связей русских и грузинских социал-демократов.
Желтоватые листки прокламации в Главных мастерских Закавказской железной дороги… На табачных фабриках… В вагонах конки… В караван-сарае… На центральном Головинском проспекте[5]… В казенном театре… Всюду. На русском, грузинском, армянском языках. Кто печатает, распространяет, когда все «освещенные» агентурой в Метехах?!
Ничего обнадеживающего сообщить в Санкт-Петербург губернское жандармское управление не в состоянии. «Выяснить своевременно деятельность и личный состав революционных кружков, влияющих на рабочих, совершенно невозможно. С одной стороны, недостаточность наблюдательного состава, совершенно переутомленного работой; с другой — заключение под стражу также не дало должных результатов, так как ввиду переполнения тюрьмы одиночное заключение не могло быть осуществимо».
В Тифлис стягиваются войска. Казачьи сотни хоперского полка, эскадроны драгунского нижегородского, пластунские и саперные батальоны. Отменены все отпуска господам офицерам гренадерских тифлисского и мингрельского полков. Вскоре после полудня семнадцатого апреля главноначальствующий на Кавказе князь Голицын собственноручно утверждает дислокацию войск у мостов через реку Куру, также на площадях и главных перекрестках.
Во вторник, семнадцатого. Заблаговременно, стало быть. Невысокий крепкий парень еще успеет мелькнуть во многих местах. Друзья у него всюду. А кто он сам — попробуй разбери.
За Курой — на Песках, Авлабаре, на Майдане и в Харпухах он в черных широких шароварах, атласной красной рубахе, туго перехваченной толстым серебряным чеканенным поясом. На верхней губе маленькие усики. На щеке курчавится кустик волос. По всем статьям шумливый, задиристый кинто-карачохели — уличный торговец зеленью, фруктами, рыбой. Весь товар легко умещается на деревянном блюде — табахи, непостижимо каким образом прочно пристроенном на голове. В Надзаладеви и Чугуретах он, как все встречные, в рабочих замасленных брюках и косоворотке. В центре города — чинный гимназист. В Немецкой колонии — опрятный питомец реального училища. В любом виде отнюдь не стеснен, уверен в себе.
Достаточно уверен в этом парне и Тифлисский комитет эсдеков. «Камо сумеет… Камо доставит на конспиративные квартиры новые выпуски прокламаций… Камо сообщит об экстренном решении перенести время и место демонстрации».
Теперь в воскресенье, 22 апреля, на Солдатском базаре.
Один из тех, кого навещал Камо в Тифлисе, Баку, —
Сергей Яковлевич Аллилуев[6] напишет десятилетия спустя:
«Настало воскресенье. Утром я вышел на улицу. День выдался теплый, ярко сияло солнце. Я свернул на Кирочную улицу, миновал Верийский мост и поднялся к Головинскому проспекту. В конце проспекта было много гуляющих. Среди них я узнал рабочих мастерских и депо.
Поделиться книгой: