Камо

«Губернское жандармское управление. Господину Лаврову.

Извиняемся перед вами, что ввиду технических- затруднений в последнее время мы несколько задержали выпуск прокламаций, но даем честное слово впредь этого не повторять».

Перебрав множество всяких проектов, Камо вспоминает о бывшем своем соученике, горийском уроженце Вахтангяне. «Этот дьякон, — объясняет Камо на заседании комитета, — очень честный человек и настоящий природный социалист. Под прикрытием его церкви можно делать все, что нам потребуется».

А требуется, если по меркам Камо, сущий пустяк. В подвале под спальней и гостиной дьякона поместить печатную машину, наборные кассы со шрифтами, немного бумаги. В ограде церкви иногда устраивать тайные заседания. Ну и где случится, в жилом помещении или в самой церкви, занятия молодежного кружка.

К рассуждениям о том, умел и любил ли Камо агитировать, доносить до сердец правду — неодолимой силы правду большевиков.

Народный артист Армении Гаврош: «На квартире дьякона Осена мы встречались с Камо. Нам заранее давали знать, что Камо находится в Тифлисе, и, получив предварительно его согласие, наша группа собиралась слушать его беседу».

Видный партийный работник Закавказья Иван Певцов: «Летом 1904 года в Батумской тюрьме я оказался в одной камере с Камо. После долгих расспросов о том, как я попал в тюрьму, в чем обвиняюсь, как идет стачка на заводе, где я работал, Камо обратил внимание на мои крест. Он очень осторожно вел со мной в течение нескольких дней беседу о происхождении креста, о его значении, о том, кто был Христос… Вначале я горячо возражал, извлекая из старого своего арсенала всяческие доводы, которые он разбивал не спеша, но без промаха. Крест, висевший у меня на шее со дня рождения, полетел в парашу при общем одобрении всех сидящих в камере.

Камо предупредил меня: в будущем при беседах с рабочими осторожно касаться бога, не горячиться, уважительно, терпеливо выслушивать верующих и всегда очень тщательно готовиться к таким спорам. Это предупреждение потом принесло мне большую пользу, особенно в дискуссиях с сектантами в Батуме и Баку».

Тифлисский рабочий Валико Квинтрадзе: «Впервые я узнал Камо на нелегальном собрании на заводе Яралова в 1906 году. Выступали меньшевики, эсеры, кое-кто из большевиков. Настроение было подавленное. Но стоило только подняться Камо и бросить свой бодрый призыв, как всем стало легче, вновь зажглась уверенность в победе, вновь пробудилась воля к борьбе. «Лучше умереть с таким революционером, чем жить прозябая», — говорили рабочие после собрания».

При всем при этом Камо объясняет грузину рабочему разницу между «теоретическим» и «практическим». «Понимаешь, — говорит он, — «теоретически» — это как сшить сапоги, «практически» — самому сшить сапоги». Выбирая поле деятельности для самого себя, он явно предпочитал шить сапоги своими руками.

И отец дьякон Осеп, нисколько не сомневаясь в том, что по милости этого Камо он прямиком угодит в ад (Камо не оспаривает: «На все воля божья!»), продолжает давать уроки хорового пения. Работает, стало быть, на полную силу типография Камо. «Во время всеобщей Южной забастовки мне удалось напечатать и отправить двадцать пять тысяч экземпляров прокламаций: «Государственная казна или хитрая механика», «Что нужно знать и помнить каждому рабочему», «О восьмичасовом рабочем дне».

Как свидетельство того, что подпольщики твердо держат свое слово, больше не допускают перебоев или задержек в выпуске листовок, на каждом экземпляре хорошо знакомая властям пометка, как бы фирменный знак: «Типография «Едзие и К°» (по-грузински «едзие» значит «ищи»). Впервые пошло со времени, когда Камо на дальней окраине Батума наладил свою типографию.

Едзие! Ищи, пытайся! Борьба — стихия Камо…

…В руки ротмистра Лаврова попадает план противоправительственной демонстрации. В Тифлисе аресты. Головинский и Михайловский проспекты окружены войсками. На рабочих окраинах круглые сутки казачьи разъезды.

В весьма поредевшем составе собирается Временный комитет из подпольщиков, готовивших демонстрацию. С опозданием, что отнюдь не в его правилах, входит разгоряченный Камо.

— Слава богу, нашел!

Общее недоумение. Всего несколько часов назад сам Кацо для встречи выбрал этот серый, без окон, дом по соседству с монастырем Мтацминда. Чей-то голос:

— Почему не мог найти? Где твоя голова?

— Что спрашиваешь, дорогой? Голова где надо. Покойника подходящего не было!..

Грубая, неудачная шутка? Упаси господь! Камо действительно искал «подходящие» похороны. Такие, «чтобы были в Первом районе завтра в середине дня. Мы чисто одеваемся, приходим. Собирается хорошая толпа. Все вместе — похороны, демонстрация — спускаемся от церкви на Коргановской улице вниз на Головинский. Около театра я поднимаю красный флаг. Понятно, да?»

С утра 23 февраля в старой церкви не протиснуться. Родственники и близкие покойного приятно удивлены: «Вай, сколько людей пришло проводить несчастного!»

«В 12 часов похороны двинулись от церкви к Головинскому проспекту. По пути присоединились многие другие. Накопилось несколько сот человек, — передает ближайший в этот день помощник Камо Асатур Кахоян, более известный в кругу большевиков под псевдонимом Банвор Хечо Борчалинский. — Около театра полицейские и казаки также «склонили головы» перед гробом. Родственники усопшего зарыдали пуще прежнего. Вдруг взвился красный флаг и раздались возгласы: «Долой царское правительство!», «Да здравствует свобода!»

Полицейские, казаки, дворники накинулись на процессию. Началась жестокая свалка. Послышались проклятья и ругательства. Гроб оказался на земле…

Покуда «чины» были заняты на Головинском и полицейские врукопашную схватывались с рабочими, Камо на фаэтоне примчался на Солдатский базар, где всегда полно людей. Развернул благополучно увезенный с Головинского красный флаг, сказал маленькую речь».

Против обычного Камо похвалы не принимает, сердится. «Какой успех? Так, немного попробовали… Знаешь, скоро Первое мая?!»

Заранее в Тифлисе большего не скажешь. Подробности уже после событий. Настолько значительных, что немедленно по прибытии в Лондон пакета из Тифлиса редактор «Искры» Ленин выправляет, сдает в набор отчет весьма осведомленного очевидца.

«…Для нашего полицеймейстера Ковалева подавление движения было делом «чести» и карьеры: не раз уж ему доставалось за неумелые и несвоевременные действия. К майской демонстрации он стал готовиться с 23 февраля (после февральской демонстрации): каждое воскресенье все было наготове, скверы л сады целый день заперты — «по случаю неспокойного состояния», как ответил один городовой любопытному обывателю.

…Администрация, уверенная, что местом сборища назначена Эриванская площадь и Солдатский базар, оберегала площадь, не пропуская туда никого и оттесняя собирающийся народ в обратную сторону, как бы помогая успеху демонстрации.

Рабочие в одиночку и группами стекались к Головинскому проспекту. Чудесный весенний день, оживленные лица рабочих с цветами в руках — все это придавало проспекту небывалый вид. Чувствовалось уже какое-то нетерпение, у каждого в глазах так и читалось: «Когда же начнется?» Надо заметить, что администрация, хотя и уверенная в своем успехе, все же не поскупилась как можно лучше обеспечить его: на всем протяжении проспекта, во всех больших дворах спрятаны казаки, полиция, войско и дворники. Как полагается, всех «чинов» было гораздо больше демонстрантов.

Около 11,5 часов толпа заволновалась, часть отделилась и выбежала на середину улицы; с криком «ура!» со всех сторон стекались рабочие, бросая красные билетики с напечатанным четверостишием Пушкина: «Самовластительный злодей…» В ту же минуту красное шелковое знамя, обшитое золотом, красиво развеваясь, высоко поднялось среди улицы. Толпа в 400–500 человек, тесно окружая знаменосца, с восторженными криками двинулась по направлению к Казенному театру… Во всех действиях рабочих замечалась удивительная сдержанность и организованность, чему, главным образом, нужно приписать удачу демонстрации. Масса гуляющих с любопытством следила за этой картиной, которая оставила глубокое впечатление.

…Шествие демонстрантов уже спустилось к Саперной улице, когда подоспели казаки и войско, прилетел разъяренный неудачник Ковалев со своей свитой: ему только оставалось вымещать бессильную злобу… Дико было смотреть на человека, у которого на левой стороне мундира университетский значок, а в правой руке казацкая нагайка, которой он очень умело расправлялся. Выхваченных из толпы били до потери сознания и отправляли в участок… Избитые хотят начать судебное преследование. Многие тифлисцы вызвались быть свидетелями; в числе последних указывают на нескольких офицеров… Могу подтвердить, что один офицер заступился за манифестанта, за что и был арестован».

Корреспонденту «Искры» никак нельзя приоткрыть, кто в тайне все готовил. Хоть как-то намекнуть, что есть в Тифлисе неугомонный такой человек — Камо. Из крепкой плоти, с душой большого ребенка. Он поднял руку, выпустил в высокое небо три красных шара. Сигнал начинать рабочее шествие…

Все за время небольшое — с весны до осени 1903 года…

4

За несколько минут до прибытия в Батум пассажирского поезда № 5 жандармский унтер-офицер Илларион Евтушенко заступает на дежурство. Для удобства наблюдения он помещается на краю платформы, близ станционной лавки.

Ввиду неблагоприятной погоды — вторая половина ноября, сезон затяжных дождей — приезжих не так много. Совсем незатруднительно каждого пронизать оценивающим полицейским взглядом. Кому почтительно откозырять, на кого для порядка прикрикнуть. Категорически неодобренных — тех на допрос…

В поле зрения унтера молодой человек. Служака прикидывает: «Одет как господин. Пальто в клетку. Котелок. Перчатки… Оные отсутствуют… В каждой руке багаж. Барин не станет!.. Спросить паспорт или погодить? Шагает как порядочный, по сторонам не зыркает. Как насчет фаэтона распорядится? Не берет!»

— Извольте паспорт! — рослый унтер преграждает Дорогу.

«Я предложил ему денег, чтобы он отпустил меня. Я предложил пятнадцать рублей, потом двадцать и наконец все, что у меня было, — двадцать пять. Но унтер-офицер сдал меня жандармскому ротмистру».

«Арестантское. Секретно.

Батумское отделение жандармского полицейского

управления Закавказских железных дорог

27 ноября 1903 г. № 147

В департамент полиции

О задержании Тер-Петросова с прокламациями

…При обыске в жандармской комнате у него найден скрываемый им ключ от замка чемодана, по вскрытии которого и корзины в них оказались свежепечатанные в листовом формате прокламации под заглавием «Листок борьбы пролетариата» № 4 от 15 ноября 1903 года. На грузинском языке 827 штук, на армянском 146 и на русском 100 штук, всего 1073 экземпляра. В каждом экземпляре помещены статьи: 1) «Действия правительства — Железнодорожный баталион», 2) «Оплеуха самодержавию, или Неудавшаяся поездка царя в Италию», 3) «В поисках святых мощей…» Часть этих прокламаций, согласно надписи на обложках, должна им быть отвезена в город Поти.

Задержанный, по найденной у него паспортной книжке, значится жителем города Гори, внук священника Симон Аршаков Тер-Петросов, 21 года от роду. При допросе мной задержанный заявил, что он ехал из Гори в Батум для приискания места. Чемодан с корзиной ему будто бы дал в вагоне познакомившийся с ним какой-то армянин, который по прибытию в город Батум скрылся. Вообще Тер-Петросов дальнейшие показания давал сбивчивые. Дело об этом случае передано помощнику начальника Кутаисского губернского жандармского управления в Батумском округе.

Об изложенном и похвальных действиях унтер-офицера Иллариона Евтушенко доношу

Ротмистр Станов».

«Кроме листовок, у меня было крайне компрометирующее письмо. Могли арестовать того товарища, к кому оно было направлено. Мне удалось письмо незаметно со стола взять и проглотить. Когда ротмистр хватился, что было еще письмо в синем конверте, я стал уверять его, будто никакого письма не существовало, а это он принял за конверт синие телеграфные бланки…

Ночью отправили меня в Батумскую тюрьму. Вели четыре жандарма, и моя надежда удрать с дороги не сбылась. Посадили меня в одиночку».

Теперь, к удивлению Камо, почти что решающее слово за его родителем Аршаком Тер-Петросовым. Подтвердит ли он, что сын Симон, постоянно с ним проживающий в Гори, лишь на этих днях отправился в Батум в поисках работы?

Подталкивать Аршака не придется. С дорогой душой он отвечает: «Знать не знаю, где этот прощелыга три года шатается, на какие деньги живет».

Каждый верен себе. Ротмистр, предупредительно огласив родительское благословение, от себя гарантирует: «Пойдешь на каторгу!» Не менее любезен Камо: «От такой несправедливости царь Николай окаменеет на троне».

«Арестантское. Секретно.

Министерство юстиции

Временная канцелярия по производству

особых уголовных дел

Апреля 17 дня 1904 г.

№ 2973

Господину министру внутренних дел

Имею несть препроводить при сем к Вашему Высокопревосходительству дознание по обвинению жителя города Гори Симона Тер-Петросова в государственном преступлении, отношение Главноначальствующего гражданской частию на Кавказе за № 774 и вещественные доказательства, покорнейше прося Вас, Милостивый Государь, почтить меня, с возвращением приложений, отзывом о заключении Вашем относительно дальнейшего направления настоящего дела.

…Я со своей стороны полагал бы разрешить настоящее дознание административным порядком с тем, чтобы выслать Симона Тер-Петросова под гласный надзор полиции в Архангельскую губернию на четыре года.

Министр юстиции Муравьев Н. В.».

Отзыв неодобрительный. Слегка завуалированное порицание обер-шефу юстиции от всесильного министра внутренних дел Плеве: «Тайное тискание и перевозка прокламаций, направленных на посрамление существующего в государстве строя, суть преступление особо опасное. Посему мое суждение: благоволите переписку представить на высочайшее усмотрение».

Вторично сановный Муравьев не опростоволосится. Невыгодное впечатление полностью загладит. При всеподданнейшем докладе испросит августейшее повеление: «Исходя из интересов охранения государственного порядка и общественного спокойствия, в судебное по помянутому делу заседание могут быть допущены единственно должностные лица, коим присутствие в зале будет особо разрешено Старшим председателем Тифлисской судебной палаты».

Еще вдогонку 5 июня из Санкт-Петербурга литерная депеша. Угодно самодержцу протоколам жандармских допросов «присвоить силу и значение актов предварительного следствия». Уж куда понятнее — ускоренное судоговорение при закрытых дверях. С приговором соответствующим.

Самое время посильно вмешаться в свою судьбу Симону Тер-Петросову — нашему Камо.

С весны он в общей камере на сорок заключенных. После одиночки, без прогулок, без свиданий, все-таки получше. Каким-то путем узнает, что в Батуме находится его тифлисский товарищ Асатур Кахоян. Через него пересылает здешнему комитету партии свой план побега, просит кое в чем помочь. Наотрез отказывают — затея слишком опасная, никому не удавалось. Батум к тому же пограничный город, крупный морской порт, охраняется особенно строго. За наружной стеной тюрьмы постоянно пограничная стража. Имеет приказ стрелять без предупреждения. Пусть вспомнит участь Ладо Кецховели…

Батумские комитетчики, напоминая о трагедии намеренно застреленного часовым в Метехах Кецховели — талантливого организатора и теоретика большевистского подполья Закавказья, — надеются оградить Камо от риска возможно непоправимого. А он, заново все переживая, возводит на себя напраслины. Сам придумывает, сам безжалостно казнит себя за то, что ничему не смог научиться у Ладо. Будто напрасно тот тратил время на него, ночами беседовал, книги дарил…

Бежать во что бы то ни стало!

Ливень не стихает вторые сутки. Потоки вспененной воды ярятся за окном камеры. В такую пору на западном и восточном постах снимают часовых. Остается один солдат посреди тюремного двора. Он обязан, не окликая, стрелять, если кто приблизится на сажень к стене. Вся надежда — авось не заметит в плотной темноте.

Побег кончается неожиданно. Без стрельбы, без погони, вообще без всякой стоящей борьбы. Только брать тюремную стену Камо приходится дважды. Перелез — и побыстрее обратно, спасаясь от приближающегося наряда пограничной стражи. «Я должен был пробраться назад в камеру, как хорошо побитая собака. Теперь надежда на солнце».

И на малярию тоже. Тюремный врач признает, что после перенесенных приступов малярии следует выпускать Камо на прогулки в солнечные утра. «Как раз ярким утром я медленно шел по двору, приседал, чертил щепочкой на земле — я следил за тенью солдата, увлеченного свиньями. Этих свиней заключенные-крестьяне научили проделывать разные штуки, и все веселились. Я выбрал удобный момент, рванулся, вскочил на стену. Упал на другой стороне.

С трудом заставил себя подняться. Огляделся. Ярко сияло солнце, вблизи плескалось море. И свобода, полная свобода после тюрьмы. Хотел бежать, боялся, весь превратился в зрение, не видит ли меня кто. Никогда потом не переживал я такого полного чувства радости.

Со мной всегда было зеркало, я вынул его из кармана, натер щеки, чтобы они не были такими бледными. Почистил слегка тужурку и пошел по возможности спокойно к углу улицы… Что это? Я увидел, что навстречу бегут два человека, я стал искать, куда можно скрыться. Высмотрел на правой стороне улицы открытый двор, а люди бежали совсем по своим делам.

Какой-то мальчик спросил у меня, который час. Я попросил его найти извозчика. Спокойно сел на фаэтон, назвал улицу. Не ту, что мне в самом деле была нужна, но и так, чтобы недалеко от места, куда хотел добраться. Адрес я имел от Асатура Кахояна.

Я был давно не брит, имел густую бороду, надо было скорее убрать. Одного товарища послал в баню за грязью. Это не такая, что на улице, совсем другая, против волос, — у наших кавказских людей волосы слишком много растут. Человек принес грязь, я намазал лицо, и стали разговаривать до тех пор, пока не почувствовал боль, крепкую боль. Мне сразу облили лицо холодной водой. Вместе с бородой и усами сошла кожа, перестарались на радости…»

Заведется теперь обширная переписка «по встретившейся государственной надобности». Вверх по служебной лестнице — до самого Санкт-Петербурга. 24 сентября в первые присутственные часы прибудет депеша в департамент полиции из губернского центра Кутаиса.

«Срочно. Лично начальнику особого отдела Васильеву.

Из батумской тюрьмы дерзко бежал политический арестант Симон Аршаков Тер-Петросян… Имею честь испрашивать всеимперский розыск.

Полковник Тяпкин. № 6149».

У самого Камо размах поскромнее. Ему бы добраться просто в Тифлис.

«Через неделю, в праздник покрова, я надел светлую черкеску, выкрасил волосы персидской хной и вместе с двумя своими товарищами, Ломинадзе и Каландадзе, поехал на вокзал.

Вагон первого класса был переполнен подвыпившими грузинскими князьями. Гремела музыка. Самая хорошая обстановка. Я тоже назвался князем, положением повыше — имеретинским. Все за мной ухаживали, таскали из купе в купе, настаивали, чтобы я оценил, чье вино лучше. Я для них играл на зурне. Хвастал, сочинял истории. Ночи не хватило, продолжили утром.

Когда стали подъезжать к Тифлису, я поспорил с одним князем, что ему ни за что не пройти через всю платформу, играя на зурне. Предложил побиться об заклад. Он хотел непременно выиграть пари, пошел с зурной — и толпа с ним. Все кричат: «Где имеретинский князь?» А князь исчез. На вокзале я еще увидел жандарма, схватившего меня в Батуме. Он был переведен в Тифлис с повышением».

Исправно к каждому поезду является Илларион Евтушенко, баловень фортуны. Высматривает государственного преступника. Того, шибко чернявого! А он, как говорится, под боком. Сию минуту шагает по перрону, огненно-рыжий, в светлой парадной черкеске. Небрежным взмахом руки подзывает фазтонщика.

Так, может быть, в следующий раз? Камо вскорости предоставит случай не хуже батумского. В предупредительно распахнутых старшим швейцаром парадных дверях вокзального ресторана возникает личность в коричневом пальто, мягкой шляпе — все с иголочки. На пуговице пальто висит небольшая покупка, перевязанная пестрой ленточкой. В руках массивная трость. Рассуждать нечего. Проницательнейший из всех жандармских унтеров мгновенно… вытягивается. Знает службу!

В другие дни, к зиме поближе, случается, промелькнет на привокзальной площади белобрысый сутулый парень в форме училища землемеров. Приметам, указанным в секретном циркуляре, вовсе не соответствует. Должен быть брюнет с круглой черной бородой.