Помоги проекту - поделись книгой:
Взгляд на Петра Великого:
«Петр I, как великий преобразователь России, прекрасно понимал мудрую, старую истину, что новое вино не наливают в старые мехи».
Между планом домашней работы — «Отражение личности Лермонтова в «Демоне» — и очередным упражнением по грамматике просто черновик записки:
«Не может ли Пф. прислать мне еще чего-нибудь хорошего. Может быть, чего-нибудь Т. Манна. Я еще ничего не знаю из его произведений».
Так медленно на исходе недели подбираюсь к листу двадцать девятому. Один из самых неразборчивых — видимо, мысли обгоняли карандаш, — он таит нечто совершенно неожиданное. То ли привычка конспиратора, то ли чистая случайность, но сразу не очень веришь глазам. Среди грамматики и синтаксиса «Личные впечатления о 8-м Всероссийском съезде Советов:
…Ровно в одиннадцать часов утра на трибуне появился Калинин — председатель Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Поздравил делегатов, съехавшихся от великой и необъятной трудовой России… Порядок дня принят, и слово предоставлено товарищу Ленину для доклада о внутренней и внешней политике Советской Республики.
До появления Ленина на трибуне в зале, на всех ярусах Большого театра царили полная тишина и спокойствие, но, как только показался Ильич, весь театр превратился сразу в бушующее море. Овации по адресу тов. Ленина не смолкали долго. Сам Ленин, как наш старший товарищ, как учитель порабощенных, на эти приветствия отвечал доброй улыбкой. Когда зал после усиленных стараний председателя наконец стих, то Владимир Ильич начал свой доклад.
Главная идея его речи — призыв к мирному строительству разоренной семилетней империалистической и гражданской войной страны и предостережение тем, кто мог бы подумать, что задача защиты социалистической Родины уже окончательно решена. Красная Армия должна по-прежнему защищать рабочих и крестьян всей Советской Республики. Вместе с тем Ленин указал съезду на необходимость частичной демобилизации армии. Призвал к мирному строительству под руководством специалистов как в области техники, так и сельского хозяйства, к трудовой дисциплине.
В конце своего доклада Ильич предложил выслушать с огромным вниманием выступление товарища Кржижановского об электрификации страны. Электрификация должна вывести Социалистическую Республику из промышленного и сельскохозяйственного кризиса и поставить ее в ряд с другими культурными странами, а затем обогнать их. Ленин заявил, что Коммунизм заключает в себе Советскую власть плюс электрификацию… Зал снова превратился в бушующее море, как Каспий осенью. Председателю почти невозможно было справиться. Он сам радостно аплодировал…»
Сознаешь, что уже прочитанного в тетради для домашних занятий по русскому языку вполне достаточно, а все-таки ждешь чего-то еще. Ждешь и не обманываешься.
Страницы 75–79: «Выводы из речи Ленина на съезде транспортных рабочих[59].
Владимир Ильич, прибыв на съезд для приветствия делегатов и для доклада о положении страны, увидел плакат с надписью: «Царству рабочих и крестьян не будет конца». Ленин и начал свою речь с разбора этого лозунга. Он раскрыл глубокую неверность мысли. Ежели бы царству рабочих и крестьян не было конца, то это означало бы, что никогда не будут уничтожены классы, никогда не будет социализма.
Неверный лозунг навел Ленина на предположение, что есть, наверно, еще более распространенные, общеупотребительные призывы, смысл которых большинству не ясен. В пример он привел, что все мы радостно поем: «Это есть наш последний и решительный бой», — но немногие ясно представляют, против кого мы ведем борьбу отнюдь не последнюю. В нашей стране существуют три основные силы. Взаимоотношение этих сил и определяет настоящий момент».
Страницы 80–82: «Значение и состав Красной Армии»… Страница 83: «Организация распределения предметов потребления в социалистическом государстве»… Страницы 84–87: «Советская власть, беспартийные и коммунисты»… Страницы 90–95: «Нравы и обычаи в России во время царствования Ивана Грозного»… Страницы 102–105: «Образы «Мертвых душ» Гоголя»… Страницы 107–111: «Слесарь и Канцлер» Анатолия Васильевича Луначарского, как наша агитационная пьеса».
Если память не изменила Софье Васильевне, то эту пьесу Луначарского Камо смотрел в один вечер с Лениным. Известно доподлинно, что Владимир Ильич был на представлении «Канцлера и слесаря» в театре Корша (ныне филиал МХАТа) во второй половине мая 1921 года.
Вот такая тетрадь Камо для домашних занятий. Эта «зеленая тетрадь», помянутая Софьей Васильевной.
29
Записка без даты на небольшом листке бумаги. Судя по содержанию, относится к первым числам июня двадцать первого года.
«Многоуважаемый и дорогой Владимир Ильич, во время партийной конференции РКП[60] я сообщил вам о моем желании побеседовать с Вами о моих новых, сногсшибательных планах. Разговор этот может происходить во время Вашей прогулки или отдыха и ничуть не утомит Вас. Может быть, Вы найдете, что мои соображения окажутся очень ценными и осуществление их очень важным для настоящего момента, или же Вы найдете их очень забавными и от души, как Вы это умеете, посмеетесь.
Мне бы хотелось, чтобы Вы выслушали меня до начала, или в начале конгресса Коминтерна[61].
Преданный Вам
Внизу карандашом рукою Ленина:
«Камо
Напомнить мне!»
Беседа длится намного дольше, чем предполагал Камо. Владимир Ильич отказывается уважить просьбу — отпустить за границу для подпольной работы. Категорически отклоняет идею доставить — «живым засуну в мешок» — обосновавшегося в Польше эсера Бориса Савинкова, злейшего врага. Приходится бережно, терпеливо, почти совсем как осенью одиннадцатого года в Париже, объяснять Камо, что планы его слишком нереальны, не по времени, не по обстановке.
Для того чтобы подбодрить Камо, вновь вернуть ему уверенность в своих силах, Ленин приглашает его на работу в Совнарком. О дальнейшем немногие с трудом добытые, отрывочные сведения.
Софья Медведева: «Камо не раз предлагали ответственные, высокие посты, но он всегда отказывался. Отчасти потому, что в сфере «начальства и подчиненных» чувствовал себя совершенно не на месте, а отчасти по необычайной скромности, считал себя недостаточно подготовленным. Хотя благодаря своему ясному уму он превосходно разбирался в разных политических вопросах, и, когда перед партией встала проблема Брестского мира и некоторые из товарищей, обладавших более солидным теоретическим багажом, смутились, заколебались, для Камо дело было ясно. Так же обстояло и с поворотом к новой экономической политике, при том, что поворот этот принес ему немало душевных переживаний. Безмерно выводили его из себя то там, то сям дававшие себя знать комиссародержавие и бюрократизм. Крайне требовательный и суровый к самому себе, он открыто в глаза порицал многих власть имущих за их образ жизни».
В прямое продолжение. Камо: «Троцкий? Что о нем сказать? Здорово говорить умеет… Но, знаешь, какой-то не свой он. Как был чужим, таким и остался… Зиновьев? Каменев? Это, знаешь, адвокаты какие-то,
Никакого спуска, послабления даже самому почитаемому человеку. «Несмотря на свое большое уважение к Горькому, — продолжает Медведева, — Камо не преминул однажды со свойственной ему прямотой выразить ему порицание. В те годы в Москве находилось еще много меньшевиков, они откровенно фрондировали против Ленина и Советов. Как-то меньшевики устроили банкет, на котором были допущены выступления против внешней и внутренней политики нашего правительства. К сожалению, Алексей Максимович нашел возможным украсить своим присутствием это сборище врагов Советской власти. Камо смело указал Горькому на совершенную им ошибку, и тот с виноватым видом, молча, выслушал эту отповедь…»
Осенью двадцать первого года Камо отправляется в Персию. В мандате сказано: «Для проверки и налаживания работы советских внешнеторговых учреждений». Судя по обширному докладу, адресованному Серго Орджоникидзе — в эту пору руководителю Кавказского бюро ЦК РКП, — деятельность Камо выходит далеко за рамки первоначального поручения. Он колесит из конца в конец по всей Персии, устанавливает связи с ее общественными деятелями, обследует советские консульства в Гиляне и Хоросане, исправляет промахи военного атташе. Помимо всего другого, организует помощь голодающему населению Поволжья. На собранные деньги закупает продукты, семена.
По возвращении — это уже начало двадцать второго года — Камо получает назначение, не всем понятное. Начальником Закавказского таможенного округа. По служебной лестнице над ним народный комиссар финансов Барон Бибинейшвили. Отзыв наркома впоследствии самый блестящий:
«Он за несколько месяцев коренным образом ликвидировал безобразия, творившиеся в таможнях: контрабанду, рвачество, взяточничество».
А за этим признание: «Камо не удовлетворяла работа на хозяйственном фронте».
Более четко о том же — первый председатель ревкома Грузии Филипп Махарадзе 18 июля 1922 года в «Заре Востока»:
«Все наши товарищи, которые близко знали Камо, удивлялись назначению его на пост начальника таможенного округа. Я думаю, и со мной согласятся другие товарищи, что в условиях советского строительства Камо еще не успел найти применения для своих сил, для своих творческих способностей».
Так или иначе Камо занимается своим таможенным управлением. Сотрудников он размещает в доме на Трамвайной улице, около сада Муштаид. У него отдельный кабинет, большой письменный стол.
Во второй половине марта Камо вместе с Серго Орджоникидзе выезжает в Москву. Там собирается XI съезд партии. На съезде с политическим отчетом ЦК выступает Ленин. Но вскоре здоровье Владимира Ильича ухудшается. Камо обращается к нему с заботливым письмом:
«Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Ильич, я знаю от Л. Б. Красина и от Марии Ильиничны, что доктора настоятельно советовали Вам продолжительный отдых и горный воздух. По мнению Красина, лучше Кавказа для этой цели ничего нельзя придумать.
…Если вы возьмете меня, я буду не только рад, но и спокоен относительно вашей безопасности, и у меня есть какая-то самоуверенность, что никто не пригодится в этой поездке, как я.
Если вы согласны, дорогой Владимир Ильич, то можно поговорить о маршруте и времени отъезда. Я еду в Батум 12 апреля…
Преданный вам
Ленину предложение Камо по душе. Он сообщает Орджоникидзе:
«т. Серго!
…Камо просит меня взять его с собой. Я не возражал бы. Но хочу знать Ваше мнение. Если Вы не против, скажите ему от меня, что я согласен (и что все в тайне)».[62]
Складывается будто счастливо, скорее бы только наступило лето! Камо нетерпеливо считает дни, последние свои дни…
30
Пятница, четырнадцатое июля 1922 года.
С утра жизнерадостный, веселый Камо в Тифлисском городском комитете партии. Заполняет анкету:
«Название организации, выдавшей билет: Московская организация. Краснопресненский районный комитет; фамилия: Петров (Камо); имя: Семен; отчество: Иванович; год рождения: 1882; родной язык: грузинский; социальное положение: революционер… Какие специальности знаете: революционер… Были ли за границей и где: в 19 государствах Европы… Время вступления в партию: в 1901 году… Подвергались ли репрессиям за партийную работу, когда, каким: арестован шесть раз, бежал три раза, приговорен четыре раза к смертной казни с заменой двадцатью годами каторжных работ…»
Покончив
— Пошлите меня работать среди молодежи, я их воспитаю по-революционному, я подготовлю молодых, стальных коммунаров.
Потом две деловые встречи: со своим наркомом Бибинейшвили и в ЦК Компартии Грузии с Сергеем Кавтарадзе. К Кавтарадзе, другу многих лет, еще секретная просьба:
«Камо стал убеждать, чтоб отпустили его одного против кахетинской банды. «Я переоденусь в крестьянскую одежду, возьму косу и пойду бродить по Кахетии. Я убежден, что мне удастся уничтожить главарей». У него горели глаза и грудь высоко подымалась. Несказанная радость засветилась на его широком лице, когда я ему ответил: «Поговорим и обдумаем».
Ближе к вечеру отправляется проведать «маму Сергеевну» — так Камо много лет зовет вдову Степана Шаумяна Екатерину Сергеевну. В эти июльские дни она с дочерью и младшими сыновьями гостит в Тифлисе.
Теперь остается последнее. Ничего другого уже не успеть. Счет на часы. Немногие часы…
С восьми до одиннадцати Камо у Георгия Атарбекова. У обоих масса планов. Самых удивительных… Камо спохватывается, что слишком задержался. Торопливо прощается. Садится на свой старый, изрядно потрепанный велосипед. Несчетные предложения пользоваться одним из служебных автомобилей Совнаркома или ЦК всякий раз отвергает: «Не люблю!»
К себе на Великокняжескую улицу Камо ехать по Головинскому проспекту, Верийскому спуску, мосту через Куру. В конце спуска, у цирка, показывается, быстро приближается встречный автомобиль. Камо замечает зажженные фары, поворачивает руль в правую сторону. Неотвратимо на надвигающуюся машину. По роковой ошибке…
Удар.
Камо отброшен в сторону. Головой падает на каменную плиту тротуара. Теряет сознание.
Шофер налетевшей машины Двали доставляет Камо в Михайловскую больницу. Врачи бессильны.
В три часа утра пятнадцатого июля все кончено. Камо мертв…
Три долгих летних дня Революция прощается со своим Камо. Со своим Работником и Солдатом. Делегации России, Грузии, Армении, Азербайджана, Дагестана, Чечни, Кабарды, Ингушетии. Всего Кавказа и Причерноморья. Воинских частей. Тысячи и тысячи телеграмм. Митинги. Пленум Тифлисского Совета…
Настает день похорон — восемнадцатое июля.
В час дня прекращают работу все заводы и фабрики Тифлиса. От Надзаладеви, Навтлуга, Сабуртало, от Арсенальной горы бурлящие потоки неудержимо стремятся к Рабочему дворцу, где покоится тело Камо. У гроба венки:
«Незабвенному Камо — от Ленина и Крупской».
«Бессменному часовому пролетарской революции — от ЦК РКП».
Венки… венки…
Все новые оркестры, хоры, знамена, плакаты со словами прощания на многих языках. Вдоль всего Головинского проспекта до самой Эриванской площади почетный воинский караул. На крышах и карнизах домов, на балконах, на деревьях — всюду люди.
Прощальное слово говорит рабочий-железнодорожник Аракел Окуашвили. В час первой демонстрации тифлисских рабочих —
Окуашвили говорит и плачет, плачет и говорит:
— Здравствуй, Камо, здравствуй! Здравствуй, вечно голодный борьбой, но вечно бодрый брат мой, здравствуй… Где твои сподвижники, Камо, где они — Элисо Ломинадзе, Степко Инцкирвели, Вано Каландадзе? Скажи им, Камо, — не твоя вина в том, что ты, герой, умер негеройской смертью. Скажи им, Камо, что…
Плачет Окуашвили… Слезы не дают говорить ветеранам. После нескольких слов прерывается голос Сергея Кавтарадзе. Отходя в сторону, бросает: «Не могу!..»
На Зриванской площади у открытой могилы пытается совладать с собой Серго Орджоникидзе:
— Дорогой Камо! Встретился я с тобой восемнадцать лет назад. Я был молод. Ты считал своим долгом разъяснить мне, как стать большевиком, как бороться за интересы пролетариата. Сегодня приходится расстаться с тобой. За эти восемнадцать лет мы не раз встречались. И не раз ты излагал свои планы о борьбе с капитализмом. Порой эти планы казались несбыточной фантазией. Я помню, как говорил ты об этих планах с вождем революции товарищем Лениным, который любил тебя безумно.
Слезы мешают. Речь прерывиста.
— Когда я встречусь с Лениным — я не знаю, что я буду говорить… Прибывшие из Москвы товарищи говорят нам: «Как вы не сумели сберечь Камо?!»
Недосказанные речи в какой-то мере дополняют с трудом написанные — перо так же непослушно, как и голос — статьи. Еще много дней газеты их будут печатать.
Две особо запомнившиеся статьи.
Мамия Орахелашвили:
«Вчера, при участии огромных масс решительно всех слоев народа, мы предали земле то, что было тленного в Камо. Там, где 20 лет назад молодой революционер выкинул знамя борьбы, ныне свежая могила, принявшая останки прошедшего школу революции борца.
Не удалось сохранить предусмотренный порядок похоронного шествия: напор стихии масс опрокинул все расчеты, все расписанные детали. Но в беспорядке оказался порядок: все были охвачены порывом приблизиться к гробу, взглянуть в последний раз в застывшее лицо тому, кто всю жизнь был подвижен, буен, неугомонен, кто не признавал внешнего благочиния, показного порядка.
Эта бурливость характера Камо была наиболее отличительным свойством его цельной натуры. Это свойство лежало в основе его «фантазерства», которое иные из нас расценивали ложно. Мы порой шли по линии наименьшего сопротивления и лениво отмахивались от его широких, все новых и новых планов как фантазерских, противоречащих практическому разуму. Мы не замечали, что без известной дозы фантазерства нет успешной борьбы, нет победы. Мы забывали, что алгебра революции с ее формулами, с ее учетом соотношения сил и т. п. лишь тогда и постольку ведет к верной победе, когда и поскольку дополняется фантазией, дерзанием, той смелостью, смелостью и еще раз смелостью, которая так прельщала Маркса в Дантоне.
Без фантазии и дерзости можно ли было в отсталом России объявлять войну империализму и октябрьским громом возвестить всему человечеству о разрыве буржуазных цепей на территории одной шестой земного шара.
Нет и нет! И не потому ли действительность западных стран долго представляла собой картину стоячего болота, не колыхаемого живительной грозой фантазии и дерзания, вырастающих из действительности же?
В Камо этой здоровой фантазии и этого дерзания было много. И не этим ли, между прочим, объясняется, что великий идеолог мирового пролетариата, великий провидец боев и побед, Ленин, буквально был влюблен в Камо, и эта любовь, эта заинтересованность не остывала и не снижалась ни на момент в течение всех двадцати лег революционной работы Камо? То была любовь и взаимное понимание между мастером революции и подмастерьем его, при одинаковом фантазерстве и дерзостном уклоне обоих. Ленин знал и знает, что без такого фермента, без такой изюминки фантазии и дерзания то великое дело, какое взвалил на свои плечи пролетариат, не будет доведено до конца. Потому он ценил эти качества Камо, потому он подбадривал его на соответствующие подвиги, ставя, разумеется, известные рамки полету фантазии и размаху смелости нашего Камо».
Вторая статья, или скорее зарисовка с натуры, принадлежит грузинскому литератору Л. Кипиани.
«В одном маленьком кружке зашла речь о Камо. И, как это бывает у нас на Кавказе, к человеку подошли узко, не как борцу за революцию, не как большевику, для которого не существует делений на ту или иную национальность, а как к
Старые, больные, еще не погашенные счета пограничных рогаток, не разъясненных междунациональных недоразумений и споров, раздуваемых в националистических лабораториях до размеров крупных кровавых вспышек.
Спор в день похорон разгорался. Произносилось много ненужного, много такого, без чего человеческие взаимоотношения могли быть светлее, чище, человечнее. Глаза, эти чудесные зеркала человеческих душ, наливались кровью; слово, это чудесное отражение дум и мыслей, начинало звучать нотами злобы.
Один из присутствующих, грузинский журналист, лично и хорошо знавший Камо, взял слово и, обрисовав покойного как человека, одинаково относившегося ко всем национальностям, одинаково любившего всех, кто стремился к освобождению, спросил с грустью: «Скажите же, при чем тут принадлежность по метрике к той или иной национальности? Друзья, будем же и мы просто людьми, достойными памяти Камо!»
Этот призыв был тем освежающим летним дождем, который в знойный день падает на опаленные солнцем и готовые уже погибнуть хлебные колосья.
Выражение глаз смягчилось, голоса утратили недостойные тона, и беседа приняла мягкие, душевные формы.
Мне кажется, в этом великая заслуга Камо.
Поздняя ночь.
Какое-то недоразумение между двумя встретившимися группами. Кто-то кого-то задел. Запальчивые возгласы, крики. В воздухе повисает опасность крупного скандала.
И тут кто-то спокойным голосом говорит:
— Товарищи! Не будем ссориться в день похорон Камо. Не дадим разрастаться слишком мелочным, слишком личным чувствам — во имя человека, который всегда
Возгласы в ответ:
— Вы правы, товарищ!
Поделиться книгой: