Камо

Выбор падает на рыбачий парусник «Гурьевка». Вместительный, легок в ходу, имеет двойные борта — тайник относительно надежный. Команда из моряков, побывавших во многих переделках.

Снимается «Гурьевка» праздничным вечером седьмого ноября. С двенадцатифутового рейда в устье Волги. На случай встречи с английскими или деникинскими сторожевиками версия не слишком сомнительная: наследники богатых астраханских купцов, рыбопромышленников, подкупили команду, бегут из красного ада… Втайне Камо больше рассчитывает на то, что в минуту неодолимой опасности, когда ни одного шанса выпутаться, он успеет взорвать судно. Заряды припасены в подходящих местах — у ящиков с динамитом.

Каспий также верен себе. Сразу встречает полным силы осенним штормом, ураганным ветром. Волны шутя накрывают палубу, запросто взбегают на мачту. Порой парусник, будто вздыбленный конь, становится почти вертикально. Только для того, чтобы в следующие секунды зарыться носом в пучину… При невольном сравнении та июньская экспедиция с Серго, с уже покойным Роговым не более как морская прогулка!

На пятые сутки не выдерживает, переламывается у основания мачта. Ее тут же смывает за борт. Веревки крепления не дают ей уйти на дно, она тянется за рыбницей. Когда притомится шторм, все мало-мальски способные справиться с морской болезнью впрягутся, возвратят мачту на место. Еще плыть и плыть.

Киров в ЦК Стасовой: «…С грузом тов. Камо рискованно до крайности, и мы до сих пор не имеем точных сведений — прибыл Камо или нет. Как только эти сведения получим, сообщим Вам телеграфом: «Камо прибыл».

В ночь на двадцать второе ноября рыбница у острова Жилого. Причаливать рискованно. По словам моряков, на острове заставы, поблизости курсируют сторожевики. Надежнее идти к необитаемому островку Булло — миль на тридцать южнее Баку. Людей на пятачке среди моря действительно не оказывается. Зато великое множество змей. На берегу, особенно в пещере, облюбованной для укрытия оружия, цинков с патронами, ящиков со взрывчаткой. Приходится сначала охотиться на змей, потом запихивать их в мешки, вывозить в море. Иначе остается слишком наглядный след — дорожка из убитых змей от моря к пещере.

Еще сутки на то, чтобы Камо пересел в море на попутную шлюпку, доплыл до Баку. Остальное возьмут на себя заждавшиеся бакинцы. Доставят боевиков в гавань, развезут по конспиративным квартирам. На Молоканской улице, в доме номер три, покажут мастерскую Сергея Мартикяна — слесарные, лудильные, паяльные работы. В качестве фирменной эмблемы в витрине никелированные самовары. Если число нечетное, открывай дверь с колокольчиком — в задних полутемных комнатах ожидает Камо. С ним члены Кавказского крайкома Мирза Давуд Гусейнов, Виктор Нанейшвили, Гамид Султанов.

Камо в своей родной стихии. Его боевые группы проникают в Дагестан, Чечню, Грузию. Доставляют партизанам оружие, деньги, литературу. Ведут разведывательную работу. Выполняют особые поручения по взрывам штабов белых. Многих разных штабов. Не добираются лишь до главного, где сам Деникин. Отступить от давно выношенного плана выше сил Камо. В равной степени не берется во внимание ни огромная польза уже проделанного, ни то, что обстановка коренным образом изменилась и на фронтах, и в тылу белых. Враг смертельно ранен, близок конец.

Толчком самым непосредственным к новому броску служит известие об освобождении Ростова. Ничто дольше удержать Камо не может. Быстрее в Новороссийск. Там, по добытым сведениям, ставка Деникина.

Об исходе можно строить различные предположения, гадать так и этак. План взрыва ставки и реален и фантастичен в равных дозах. В прошлом Камо удаются вещи более невозможные. А сейчас все кончается, собственно, не начавшись. Не в Новороссийске, всего на тифлисском вокзале. Наглухо замыкается круг из тайных и явных сотрудников особого отдела правительства меньшевиков. Можно только усмехнуться, бросить презрительно:

— Ладно, хватит! Не бойтесь, нет у меня бомб, нечего в вас бросить, пойдемте!

С пятнадцатого января девятьсот двадцатого года Камо в Метехах. Тюрьма, совсем как в былые времена, переполнена большевиками. Самыми уважаемыми. Здесь Миха Цхакая, Филипп Махарадзе, Георгий Стуруа, Миха Чодришвили, Сергей Кавтарадзе. Более двухсот партийных работников.

«Вне всякой очереди Москва Предсовнаркома ЛЕНИНУ, копия ЦЕКА Стасовой.

Краевой комитет сообщает, что в Тифлисе арестован товарищ Камо. Условия ареста неизвестны, но сообщают, что освобождение сомнительно. Полагаю, что арест находится в связи с общими массовыми арестами, происходящими в связи с последним восстанием. Арестованными переполнены все тюрьмы и участки. Правительство действует по указке англичан. Нр. 742.

Член Реввоенсовета XI Киров».

Достаточно откровенно об этом говорит Камо сам министр внутренних дел меньшевистского правительства Ной Рамишвили. Было время, когда оба они — Камо и Рамишвили — сообща печатали прокламации в подпольной типографии. Вместе готовили митинги… Теперь Камо через сестру Сундухту отправляет министру Рамишвили лаконичное послание: «Отпустите меня и моих товарищей, иначе я сам уйду, убегу. Но тогда вам всем не поздоровится, я буду жестоко мстить».

Перепуганный министр является без промедления. Спешит к Камо в угловую камеру номер двадцать четыре. Просит сочувствия. Никак нельзя ему пойти против англичан. От них строжайший приказ, чтобы ни один большевик не оставался на свободе. Тем более Камо!

Столь бедственное положение министра сочувствия у Камо почему-то не вызывает. Он неумолимо повторяет свое: или он будет немедленно освобожден (с ним вместе и три девушки из его группы), или беспощадная месть: «Ты, Рамишвили, мое слово знаешь!»

И министр Рамишвили, и глава правительства Жордания хорошо знают: слово Камо не пустая угроза. К тому же сохранить его арест в тайне не удалось. В Главных мастерских железной дороги, в Арсенале, почти на всех тифлисских фабриках рабочие шумно выражают возмущение. В Надзаладеви дважды пришлось силами «народной гвардии» разгонять митинги протеста. Не безопаснее ли будет…

Второй визит Рамишвили к Камо заканчивается приемлемо для обоих. Министр предлагает: «Куда хочешь поезжай, что хочешь делай, только в двадцать четыре часа покинь Грузию. Ты и твои люди!..»

В Баку Камо ждет масса новостей. Желанных и горестных, как всегда в жизни. Подпольный большевистский центр недавно принял решение о вооруженном восстании. Самое деятельное участие в подготовке принимают молодые воспитанники Камо. Они формируют рабочие дружины, доставляют оружие на тайные склады. Абол, Новиков и Разин-Аксенов у подъезда военного министерства забросали бомбами делегацию войскового круга Дона, Кубани и Терека, прибывшую для заключения союза с мусаватистским правительством. Иван Новиков, прикрывая товарищей, не успел скрыться. Его несколько суток зверски пытали, требуя, чтобы он назвал «сообщников», явки. Ничего не добившись, повесили.

Камо с головой уходит в самую желанную для него работу. Он главная сила в штабе восстания. В полдень двадцать седьмого апреля делегация бакинских большевиков и рабочей конференции предъявляет ультиматум правительству: немедленно сдать власть, распустить «парламент». Камо тем временем двигает рабочие дружины с нефтепромыслов — из Черного города, Биби-Эйбата, Сабунчей, Балахан — к центру Баку. Они занимают все правительственные учреждения, ключевые позиции на случай сопротивления.

На Николаевской[55] улице, в особняке «Исмаилии», лихорадочно заседает «парламент». Зал переполнен нефтепромышленниками, дельцами, беками, ханами. К прискорбию, пустуют лишь особо почетные места, обычно занимаемые представителями английской военной миссии. Высокие покровители уже отплыли к иным берегам…

Оглашается телеграмма, недвусмысленно напоминающая: «Ваш час пробил, господа». Телеграмма из Баладжар — ближайшей к Баку железнодорожной станции: «С бронепоезда высадился красный десант».

Связь с Баладжарами первым устанавливает Камо. Помнит Анастас Микоян: «Ночью из Баку мне позвонил Камо и сообщил, что наши товарищи предложили азербайджанскому правительству под угрозой восстания мирно сдать власть коммунистам. Те, видя боевое настроение бакинских рабочих, а также узнав о занятии Баладжар нашим бронепоездом и общем подходе частей Красной Армии, решили выполнить требование. В ночь на 28 апреля они освободили из тюрьмы всех арестованных большевиков и сдали власть. Попросту говоря, мусаватистские министры разбежались…

К шести часам утра 28 апреля наш бронепоезд благополучно прибыл на Бакинский вокзал. Встречал нас Камо. Вместе с ним поехали на автомашине к зданию азербайджанского парламента, где уже несколько часов заседали члены Военно-революционного комитета».

Подоспели и Орджоникидзе с Кировым. Встреча старых друзей не обходится без спора между Камо и Серго. Орджоникидзе просит своего бывшего наставника, того, кто посвящал его в строгие правила конспирации, учил разбрасывать листовки во время спектаклей в тифлисских театрах:

— Пожалуйста, генацвале, сходи побрейся и сразу возвращайся. Выступи перед народом. Тебя уважают.

Камо сердито машет руками.

— Что говоришь? Какой я оратор?!

Исчезает. Не приходит ночевать в квартиру, отведенную ему, Кирову и Серго на втором этаже плоскокрышего дома № 16 по Будаговской улице.

Разыскать Камо удается лишь утром 1 мая на площади Свободы. Кинувшемуся к нему Серго он исчерпывающе объясняет:

— Ва, ты, кацо, никуда не денешься. Сейчас интересно с людьми поговорить. С тобой — потом.

28

Запись Максима Горького об одном своем разговоре с Камо:

«О своем романе он говорил с тем лиризмом страсти, который доступен только здоровым, сильным и целомудренным юношам:

— Она замечательная! Доктор, понимаешь, и все знает, все науки. Она приходит с работы и говорит мне: «Что такое? Не можешь понять? Так это очень просто». И верно! Очень просто! Ах, какой человек!

…Он делал неожиданные паузы, трепал руками густые курчавые волосы на голове и смотрел на меня, молча спрашивая о чем-то.

— Ну, и что же? — поощрял я его.

— Вот видишь, как… — неопределенно сказал он, и нужно было долго допрашивать его, чтоб услышать наивнейший вопрос:

— А может быть, не надо жениться?

— Почему?

— Знаешь — революция, учиться надо, работать надо, враги кругом, — драться надо!

И по нахмуренным бровям, по суровому блеску глаз ясно было, что его очень сильно мучает вопрос: а не будет ли женитьба изменой делу революции?»

О том же — избранница Камо Софья Васильевна Медведева в набросках воспоминаний, пока не увидевших света:

«Когда мы с Камо решили оформить наши отношения, он предупредил меня, что регистрируется со мной как советский гражданин. Как член партии он жениться не может, потому что он вечный жених революции и никаких других обязательств брать на себя не может.

Такое отношение к браку со стороны всякого другого показалось бы странным. Но для Камо, этого чрезвычайно своеобразного человека, который уже однажды в расцвете своих двадцати девяти лет отказался от счастья семейной жизни со страстно любимой им девушкой-гречанкой и разлуку с которой горько оплакивал; такое отношение, говорю я, к личной жизни было для него вполне последовательным.

Это была цельная натура. Все, что было лучшего в нем, он безраздельно и навсегда отдал партии.

Зарегистрировались мы с ним 13 ноября 1920 года. Свидетелями нашими были приглашенные Камо Алексей Максимович Горький и Александр Михайлович Игнатьев, член Петербургской боевой организации большевиков в 1904–1906 годах; с моей стороны была моя коллега — доктор Маневич.

Жили мы с Камо в той самой комнате, которую он описал в одном из своих сочинений, заключенных в зеленой тетради. Эту комнату украшал большой портрет литератора-демократа Владимира Васильевича Стасова — отца моей матери, и портрет тетки ее — Надежды Васильевны Стасовой, известной своей упорной и длительной борьбой за введение в царской России высшего женского образования. Серебряная чернильница, которой пользовался Камо, была подарком знаменитого художника И. Е. Репина моему деду.

Первую половину дня Камо занимался с преподавателями, потом работал сам. По совету Владимира Ильича Ленина он готовился к поступлению в военную академию. В свободное время мы с ним читали произведения русских и иностранных классиков. Однажды на вопрос одного товарища, как могли сойтись такие разные люди, как он и я, Камо ответил словами шекспировского Отелло: «Она меня за муки полюбила, а я ее за состраданье к ним».

Камо любил музыку и охотно слушал мое незатейливое исполнение пьес из произведений Баха, Шумана, Шопена и Грига. У нас несколько раз в зиму бывали музыкальные вечера, где исполнителями классической камерной музыки были солидные артисты. После одного из таких вечеров Камо высказал суждение, которое в устах человека, не искушенного в музыке, приятно поразило меня. «Ты знаешь, — сказал он мне, — траурный марш Бетховена мне кажется более значительным и глубоким, чем траурный марш Шопена».

…Обаятельная личность Камо и его общительность были причиной того, что у нас собиралось много народу. У нас бывали Леонид и Борис Красины, Александр Александрович Богданов с женой, Анатолий Васильевич Луначарский, Максим Максимович Литвинов. Очаровал всех своей прелестной улыбкой Сергей Миронович Киров. Часто появлялись кавказские товарищи Камо. Останавливалась у нас Мария Федоровна Андреева, наезжавшая по делам из Петрограда в Москву. Приходил к нам и Алексей Максимович Горький. В первый же приход он вспомнил, что в 1905 году жил в этой самой квартире у артиста В. И. Качалова и охраняли его, Горького, молодые грузины-боевики из дружины актера тифлисской драмы Васо Арабидзе.

Как сейчас вижу взгляд больших, выразительных глаз Камо, обращенных с любовью и восхищением на великого русского писателя. Со своей стороны, и Алексей Максимович как-то особенно чутко и бережно относился к нему. Они вели длинные беседы о прошлом и настоящем.

В годы моей совместной жизни с Камо он неоднократно посещал Владимира Ильича, Надежду Константиновну и Марию Ильиничну, относившихся к нему с неизменной симпатией. Однажды Владимир Ильич и самолично побывал у нас…»

Около девяти часов вечера в среду, двадцать седьмого октября 1920 года, Камо из Кремля звонит Софье Васильевне:

— У нас сейчас будет гость. Фамилии назвать не могу. Понимаешь, да?

Вскоре к дому номер четыре на Воздвиженке[56] подходят Ленин, Горький, Камо, Андреева, Богданов, Ладыжников, Буренин, Игнатьев[57]. Все они смотрели в Свердловском зале Кремля кинофильм о гидроторфе Шатуры, новшестве, изобретенном инженером Классоном.

Алексей Максимович уверенно протягивает руку в сторону третьего подъезда:

— Сюда! На второй этаж.

У всех отличное настроение, потребность вспомнить пережитое, былое, посмеяться. Без успеха взывает хозяйка: самовар заждался! А Владимир Ильич в ответ: дайте Алексею Максимовичу выговориться, а то не напишет, пока не проверит на нас!

— Вот здесь обитали у нас синицы, — поясняет Горький. — Преотличнейший хор! Московка, хохлатка, лазоревка, красноголовый королек, усатая…

— А теперь я здесь живу — в «птицевой», — с напускной печалью констатирует Камо.

Разговор снова возвращается к увиденному на экране Свердловского зала. К изобретению Классона.

— Каков Классов! — с восхищением говорит Ленин. — Решил победить топливный голод.

Владимир Ильич сетует на отсутствие Классона, душевно рассказывает о первой встрече с ним четверть века назад. Вскользь упоминает, что в 1894 году на масленицу ради конспирации на квартире Классона была устроена вечеринка с блинами. На ней Владимир Ильич познакомился с Надеждой Константиновной.

— А мы, — виновато замечает Камо, — и без конспирации не сумели приготовить блинов…

Свое «упущение» Камо исправляет в декабре. «В эти трудные, холодные и голодные дни, — рассказывает Анастас Микоян, — Камо решил порадовать старых друзей и повкуснее угостить их. С давних пор Камо знал, какие вкусные кавказские блюда умела готовить вдова Степана Шаумяна — Екатерина Сергеевна. Он пришел к ней и сказал: «Если я достану все, что нужно, вы приготовите хороший плов и ваши тающие во рту слоеные пирожки?» Екатерина Сергеевна, конечно, сразу согласилась, но с недоумением спросила: «Камо, где же Ты достанешь продукты?»

Не знаю, где и как, но Камо раздобыл рис, мясо, масло, муку. У друзей, только что приехавших из-за границы, он достал две бутылки французского коньяка. И вот в назначенный день, взяв машину у Авеля Енукидзе, Камо стал свозить гостей к Екатерине Сергеевне. Сначала он привез Горького и Луначарского, потом Миха Цхакая, Филиппа Махарадзе и Сергея Аллилуева. Затем приехал и Енукидзе. Пока Камо собирал гостей, Алексей Максимович и Анатолий Васильевич оживленно беседовали. Горький неторопливо, обстоятельно, со своим глуховатым, характерным волжским оканьем говорил о молодых писателях и внимательно прислушивался к рассказам Луначарского о литературных делах…

Я в разговоре не участвовал, пока ко мне не обратился Горький с вопросом:

— Вы, кажется, недавно с Кавказа? Что там делается в литературной жизни?

Откровенно говоря, я смутился, так как ничего не мог ему ответить — мне тогда не приходилось сталкиваться с литераторами. Выручил Лев Шаумян, который рассказал о Василии Каменском, Сергее Городецком, Рюрике Ивневе — с ними он недавно встречался в Тифлисе, где еще господствовали меньшевики. Шаумян говорил, что эти поэты выступают с лекциями, читают свои произведения, настроены просоветски, ведут себя мужественно.

Екатерина Сергеевна пригласила всех к столу. Аккуратно была разложена на нем разномастная посуда: тарелки, кружки, чашки, стаканы разных цветов и размеров — все, что удалось собрать у соседей. За стол уселись молча, но бурное оживление наступило, когда был подан мастерски приготовленный Екатериной Сергеевной плов, а за ним появились и слоеные пирожки. Авель Енукидзе был виночерпием и разливал коньяк с учетом возможностей и потребностей каждого: кому немного — на донышке, кому побольше…

Алексей Максимович задумался, как бы что-то вспоминая, и рассказал историю, которая произошла с ним в одиночной камере Метехского замка. Он тогда не назвал года и месяца, но было это, как удалось уточнить, в 1898 году.

Какой-то праздник. Возможно, троицын день. Всем арестованным принесли с воли передачи — вкусную еду и даже вино. Из камер неслись громкие голоса пирующих, песни. Алексей Максимович хмуро ходил в своей одиночке из угла в угол. Не было у него близких, никто ему ничего не принес. Надзиратель, добродушный человек, шагал по тюремному коридору, время от времени заглядывал в «волчок», сокрушенно, сочувственно покачивая головой. Потом на некоторое время надзиратель исчез. Оказывается, он бегал домой — жил он во дворе тюрьмы. Зазвенели ключи, заскрипели дверные засовы, и на пороге камеры появился надзиратель. В одной руке у него был глиняный горшок с горячей долмой[58], в другой — большая кружка с красным вином. Как бы стесняясь, не глядя в глаза, надзиратель буркнул, ставя на стол свои приношения: «На, ты тоже гуляй» — и быстро вышел.

Алексей Максимович сказал, что он часто вспоминает этот случай. И не мог не вспомнить его сейчас, поедая вкусный плов Екатерины Сергеевны.

Вечер был очень интересным. Миха Цхакая рассказал забавный случай, связанный с одним из его путешествий. Камо по своему обыкновению шутил и оживлял разговор бесконечными историями, которых он знал великое множество…»

Если вернуться к первым страницам воспоминаний Софьи Васильевны — к тому месту, где мельком обронено: «…в одном из своих сочинений, заключенных в зеленой тетради». Что за тетрадь, уцелела ли, если да, то у кого, в каком городе хранится?

Начинаю поиски.

В Москве — ничего. В Ереване — ничего. Взываю к своему фронтовому товарищу, доктору исторических наук, директору Армянского филиала ИМЛ при ЦК КПСС Геворку Гарибджаняну. Он полон сочувствия, смущается, будто за ним несуществующая вина: «Все, что есть на русском и армянском о Камо, все показали. Ручаюсь, никакой тетради Камо в Армении нет!»

Еду в Тбилиси. Пути-то всего-навсего полчаса на самолете.

— У нас одна-единственная тетрадь Камо — для домашних занятий по русскому языку. В ней диктанты, изложения. Заполнена простым и синим карандашами.

Тетрадь считалась переданной ереванскому Историческому музею вместе с другими личными вещами Камо. Почему-то не взяли.

Твердый зеленый переплет. Не то чтобы тетрадь… Типолитография преуспевающей в свое время торговой фирмы «Мюр и Мерилиз» придавала этому своему творению несколько иное назначение. Сугубо бухгалтерское. Каждый лист пронумерован, начинается словами: «дня 191… г.» и состоит из трех отрывных частей: корешка, накладной, квитанции.

Все листки до пятьдесят четвертого отсутствуют. И бог с ними. Камо или его педагог (по воспоминаниям Софьи Васильевны дольше и энергичнее всех с Камо занимался Владимир Александрович Попов) порядковый номер поставил чернилами в правом верхнем углу 54-й накладной. В центре большими буквами карандашом:

«Свыше вдохновленный раздался звучный глас Петра: за дело с Богом…»

Диктанты с обязательным выписыванием ошибок. Иные слова, вероятно, особенно трудно дававшиеся, повторены по десять-пятнадцать раз. Жесткая, неумолимая требовательность к себе. После всего пережитого, перенесенного за два десятилетия немыслимой борьбы… Диктанты, изложения, пересказы. «Вольная тема» — описание своей комнаты, вида из окна:

«Комната, в которой я живу и занимаюсь, представляет собой правильный четырехугольник длиной две с половиной сажени, а шириной около четырех аршин, вышиной пять аршин. Белый оштукатуренный потолок оканчивается карнизом. Паркетный дубовый пол. Стены оклеены до двух третей своей вышины пестрыми обоями, а одна треть белой бумагой. Благодаря этой оклейке комната залита светом и имеет веселый вид.

В комнате одно окно. Глядя в него, я вижу сад с большими деревьями. Одни деревья стройно тянутся ветвями кверху, другие, те, что по краям ограды, раскидывают свои гибкие ветви по разным сторонам. Стволы деревьев осыпаны снегом.

Справа виднеется прекрасное по своей архитектуре белое здание архива Комиссариата иностранных дел. К левому крылу этого здания прилепилась маленькая домашняя старинная церковь с зеленым куполом, оканчивающимся золотой головкой. Все это: сад и строения — окружено красивой каменной оградой. Впереди виднеются разноцветные крыши домов и высокая башня Румянцевского музея. Еще вдалеке виден огромный золотой купол Храма Христа Спасителя. В солнечный день купол ярко сверкает в голубом небе. Всю эту прекрасную картину дополняет изящная, стройная и легкая башня Боровицких ворот. Насколько вся эта картина прекрасна и приятна для глаз при ясной погоде, настолько она тускла и печальна во время пасмурной погоды…

Перед окном стоит небольшой дубовый, крытый малиновым сукном письменный стол. У стола этажерка с пятью полками. Эти полки завалены всевозможными книгами, газетами, картами.

В нише висит портрет Председателя Совета Народных Комиссаров Ленина. Напротив портрет Марии Федоровны Андреевой, революционерки, финансового агента ЦК, известной актрисы, светской дамы. Владимир Ильич окрестил ее кличкой «Феномен». На других стенах фамильные портреты Стасовых в ореховых рамах…»

Снова диктанты, изложения, краткое содержание прочитанного. И его, Камо, видение, его толкование пословиц, басен, русской классики и, конечно же, с детства любимой истории. Его оценка бояр, царя Ивана Грозного, беглеца-перебежчика в стан врагов России князя Курбского: «Сравнивать прямо нельзя, по-моему, подлец, как наш кавказский меньшевик. Нельзя против своей родины призывать заграничные штыки».

Мысли о Мцыри:

«Мцыри — человек кавказской души. Он являлся натурой, не способной к ограниченной монастырской жизни. Он стремился к свободной, боевой жизни, и если ему не изменили бы его слабые силы, то он добровольно никогда не вернулся бы в монастырь. Основной мыслью Мцыри было стремление очутиться в родном краю и быть среди своего народа».

Об одной из басен Крылова:

«Баснописец хотел показать людям, насколько бесполезно обращать внимание на ложь и клевету завистников правого дела, как в личном предприятии, так и в общественном.

Историческим фактом, иллюстрирующим сказанное, можно считать отношение большевиков к своим мелкобуржуазным и буржуазным завистникам…»

Дальше у Камо о приезде Ленина в Россию в семнадцатом году и о гнуснейшей клевете на большевиков в связи с известным «пломбированным вагоном». И косвенное указание времени, когда тетрадь заполнялась: «…после разгрома Врангеля… В 1920 году, издающаяся в Берлине газета «Руль»…»