Камо

Не обойдут вниманием и в завтрашних выпусках. Поместят сообщение полиции: «Двое приезжих из Константинополя были арестованы: один русский офицер, а другой социалист Семен Савчук, за которого поручились депутаты Благоев и Кирков. Потому приносим свое извинение господину Савчуку за причиненное беспокойство».

Извинение извинением, а служба службой. Тут же предписание в двадцать четыре часа покинуть Болгарию через румынскую границу. Что нимало не устраивает. Теперь на подмогу призываются влиятельные в Болгарии деятели Македонской военной организации.

Камо (нечто вроде отчета, написанного позже, уже в Метехах, и перехваченного администрацией тюрьмы): «Решили завтра же одному из воевод пойти к градоначальнику и сказать, что «Савчук», правда, социалист, по в то же время член международного комитета для помощи турецким христианам и приехал по делу, к нам, а потому ему должно быть позволено когда угодно и куда угодно поехать. Градоначальник позволил и даже извинился еще раз. На второй день вечером все было готово, я и мой воевода поехали без всякого препятствия в Бургас; там он купил мне билет на Константинополь, так как в Трапезунд не было прямого сообщения. Мои вещи[45] устроил хорошо.

Приехал в Константинополь. Пароход был маленький и не пристал к берегу. Я не вышел, а послал лодочника к моему хорошему знакомому, бывшему тифлисскому беглецу. Поручил для меня разузнать что и как… Знакомый долго ждать не заставил. Пришел и сказал, что через четыре дня пароход австрийский отходит и можно прямо, не имея дела с турецким берегом, пересесть. Когда пересаживаются с парохода на другой, не выходя на берег, то не смотрят таможенные чиновники. Я не знал местных условий, согласился с опытным человеком.

Мы взяли все наши вещи и сели в лодку. Через несколько саженей нас догнал таможенный чиновник. Мой знакомый энергично протестовал. Было много совсем бесполезного крика — и привезли в таможню. Я попросил, чтобы они вещи не вскрывали и отправили нас к главному полицейскому начальству.

…Президенту константинопольской полиции объяснил, что я приехал сюда, чтобы познакомиться с лидерами их господствующей партии и предложить от имени грузин-федералистов сыграть в кавказском освободительном движении ту же роль, какую Россия и Австрия играли в Македонии и Албании… Мы хотим, чтобы вы продавали нам все нужное оружие, имели свободный пропуск в Турцию и некоторое маленькое содействие с вашей стороны. Это нужно сделать теперь, пока не поздно, а когда вспыхнет война, тогда вы будете предлагать вашу не маленькую, а большую помощь, но тогда мы принуждены будем отвергнуть… Что сейчас задержали, это я вез не сюда, а хотел пересесть на пароход, шедший в Трапезунд, а там с помощью известного вам бека А. выгрузить и отправить в Батум…

На все мои объяснения был только один изумленный ответ: «пеки-пеки», то есть «хорошо-хорошо». После был допрошен лодочник: он сказал, что вез к отходя тему через 3–4 дня пароходу на Трапезунд — Батум, и более ничего… После допроса объявили, что вечером освободим, а до того времени мне отвели хорошо обставленную квартиру, принесли очень хороший обед. Вечером к 9 часам, попросили подождать до утра. Ночевать приказали одному из своих тайных агентов, между прочим армянину, отвести в ближайший отель… Утром встали в 8 часов. Мой армянин-караульщик спросил, что я желаю на завтрак, так как от начальства ему приказано всем удовлетворить, что потребую… После пошли обратно в полицию в специально для меня отведенную комнату, а в 12 часов вызвал меня к себе президент полиции и сказал: «Ваши показания подтвердил полковник, к которому вы имели рекомендательное письмо, и потому я должен вас попросить, чтобы вы не обижались и жили у нас при таких условиях, как вчера, еще 7 дней, пока в газетах перестанут говорить о задержке какого-то русского анархиста, не знающего ни имени, ни фамилии. В газеты случайно попало, мы более сведений не дадим. Если сейчас выпустим, то русское правительство может придраться[46] и будут некоторые неприятности. Потом вас тайно отправим через 7 дней в Афины».

Я согласился, ио в этом правительственном аресте было одно несчастье — то, что они два раза в день давали очень аристократический обед и водили на ночлег в самые первоклассные отели… все на мой счет. Я так и ахнул, так как это удовольствие обходилось более 3–4 рублей, и хотел попросить перевести в тюрьму ради экономии, но этим я мог потерять авторитет перед ними, которые меня чуть-чуть не считали будущим кавказским Шевки-беем пли Шевки-пашой… Я подумал: «Ладно. В будущем пригодится». Только притворился нездоровым и начал наполовину голодать, но и это не помогло, так как было особым распоряжением заказано все заранее, разумеется, на мой счет. Так или иначе через 8 дней такого небывалого ареста я был отправлен в Афины; во 2-м классе и опять на мой счет…

Я забыл одно интересное обстоятельство. Как говорится, «нет худа без добра», и это было бы так, если бы паши дела пошли удачно. Перед отправкой министр внутренних дел позвал меня и сказал: «Вы уже скоро будете свободны, и потому вас спрашиваем, как частного знакомого, насколько сильны русские революционеры вообще и в частности на Кавказе?» Я описал все очень радужно… Министр вернул мой паспорт, поклонился: «Вы можете обратно приехать и провозить что угодно, но осторожно, и при приезде покажитесь, чтобы мы могли распорядиться и вас случайно не задержали. Если вы и ваша организация проявите чем-нибудь себя, то мы будем тайно оказывать всевозможные услуги, какие вам понадобятся».

Одну тайную услугу турецкий министр уже оказывает, сам того не ведая. Помогает осуществить давнюю-давнюю, еще школьную мечту — увидеть Грецию, обойти места, где разыгрывалась многоликая история — самый любимый предмет горийского школьника Симона. Будет и в недописанной автобиографии: «Попав в 1912 году в Грецию, я с бесконечным интересом осматривал ее. И несколько раз посетил Парфенон…»

Возможно, что в обществе той самой певицы-гречанки, готовой бросить сцену, уехать в любую страну, разделить с любимым его судьбу, какой бы страшной она ни была. Камо любит не менее горячо. Первая любовь в тридцать лет! Счастье в его руках. Его руки счастье разбивают вдребезги. Нельзя себе позволить… Чтобы любимой было легче перенести удар, всячески доказывает ей, что он бессердечен, жесток, «совсем плохой».

В «отчете», написанном в Метехах, об этом ни слова. Там только заслуживающее внимания: «Познакомился с эмигрантами-армянами. С большим уважением отнеслись. Выбрал среди них подходящих людей. Открыл им цель приезда. С охотой согласились помогать. Познакомили с одним человеком, который достал все нужное. Здесь установил такую связь, что можно снабжать не только Кавказ — всю Россию.

Собрался выехать. Закрылись Дарданеллы. Пришлось ждать целый месяц. После направился в Царьград[47]. Вещи оставил в надежном месте. Я визитовал полицейскому президенту. Он обрадовался и обещал, что меня никто не тронет…»

Чего никак не скажешь о своем российском департаменте полиции. Камо еще с тоской поглядывает на закрытые Дарданеллы, а из Петербурга строжайший приказ начальнику тифлисского губернского жандармского управления: «Соблаговолите немедленно уведомить о мерах, принятых в связи с предполагаемым побегом Шаумяна и прибытием для указанной цели Камо (Тер-Петросян)».

Полковник Пастрюлин сам мчится в Баку. Во главе целого отряда чинов и агентов. Полтора месяца усиленных размышлений, надежд и разочарований. Только шестого июня пишется успокоительный ответ в Петербург: «Семен Тер-Петросян (Камо) в Баку не разыскан».

Камо появится позже, на исходе лета. Сначала в Тифлисе, потом у Мартына Лядова на Каспии. От него поедет в Москву к Красину, вернется в Тифлис, заглянет в Эрпвань. Оттуда снова в Грузию. Камо не находит себе места.

Понимает, видит, обстановка круто изменилась. Давно закопчена партизанская война. В прошлое безвозвратно ушли годы распада и шатания. Пражская конференция проложила межу между борцами и отступниками. Повсеместно идет трудная, тяжелая работа по воссозданию и укреплению безгранично дорогой его сердцу революционной партии. В Тифлисе — в Главных железнодорожных мастерских, на большинстве фабрик — действуют большевистские группы, пропагандисты занимаются с рабочими. Во многих тысячах экземпляров выпущена, распространена по всему Кавказу прокламация: «Товарищи рабочие! Организуйтесь в единую нелегальную революционную партию!» Немедля радостный голос Ленина: прокламация отпечатана в собственной типографии тифлисских большевиков. А его, Камо, участие, его роль? Словами Надежды Константиновны — его полочка где?

В письме, предельно доверительном, Александру Богданову, человеку, в котором Камо привык видеть много трудно совместимых достоинств — еще в девятьсот пятом году он восторженно рассказывает Степану Шаумяну: «Никитич познакомил меня с большим человеком, вместе они нашим военно-техническим центром руководят. Понимаешь, все человек знает, все умеет. Ученые книги пишет, бомбы делает, порох, динамит… Больных лечит, знаешь какой доктор!» Так в письме к Богданову:

«…Дело в том, что, как вы лучше знаете, данный момент в России очень важен и наше течение, несмотря на то, что оно более жизненное и верное, может благодаря безденежью остаться за бортом или же не будет иметь столько влияния, сколько заслуживает… Если мы хотим фактически, на деле иметь влияние и идти своим правильным путем к социализму, то мы должны сначала добыть денег, организоваться и заниматься не только политической революцией, как это было в 1905–1907 годах, но и умственной на началах, которые исходят из революционного марксизма. Теперь должны работать усиленно над первым в России, над вторым — везде, где существует пролетариат. Работая над вторым, будем чувствовать большой успех, так как исчезнет среди пролетарской организации буржуазная мещанская зависть, неискренность, лицемерие и тому подобные вещи, которые губят и тормозят великую практическую работу.

…Очень трудно всякое завоевание голыми руками и пустой головой. Для начала нужно взять 100 тысяч, миллион, а для этого необходима прочная и преданная организация, как и для всякого завоевания, то есть эксовская группа… Всякое завоевание есть известного рода экспроприация у врага, хотя бы свобода печати, 8-ча-совой рабочий день. Но завоевание 100 тысяч или миллиона будет отличаться от свободы печати тем, что в одном случае дается готовая форма, а в другом — сырая глина в руки скульптора.

…Так как деньги нужны, то непременно будут. Не меньше 100 тысяч. Это дело уже значится за нами, и тогда организуем вторую группу в России и за границей, чтобы концентрировать свои силы и бомбардировать врагов. Мы опять продолжим свое!»

— Нет, дорогой Камо, продолжать эксы нельзя! — останавливает Тифлисский комитет большевиков. Противится, запрещает после нелегкого обсуждения.

Впервые в жизни Камо оспаривает партийное решение. Искренне считает, что бросить задуманное им будет непоправимой ошибкой. Ищет поддержки у Лядова. «Познакомил его с моим планом. Он обрадовался. Посоветовал ехать в Москву».

В Москву — это к Красину. Все другие, с кем бы очень надо посоветоваться, недоступны: Миха Цхакая в эмиграции, Серго арестован в Петербурге, Иосиф Сталин и Степан Шаумян в ссылке, где-то в заключении Алеша Джапаридзе. Один Красин. Для Камо не существенно, что Леонид Борисович в эту пору от революционной деятельности отошел, увлечен исключительно делами инженерными.

Принимает Никитич самым сердечным образом. И на неоспоримых правах давнишнего друга, наставника также, выдает по первое число. «Ты действительно сумасшедший, если берешься сейчас за экспроприацию!» Увы! Камо и упорен и упрям. «Я не послушался, выехал обратно, — это уже в письме из Метех. — Я приступил к делу. Ко мне явился один боевик, которого я знал раньше. Он был меньшевиком. Согласился работать с ним, он и выдал всех. Скорее он был подослан меньшевиками. Они мне предлагали оставить Россию, а в противном случае пригрозили принять свои меры. Мера их выразилась в провокации. Это я докажу на партийном суде. Сделаю им скандал на всю Россию. Я докажу этим болотным лягушкам, как трудно бороться с большевиками…»

Если чуть более обстоятельно…

После встречи с Красиным возбужденный — обласканный и обруганный одновременно — Камо возвращается. Лихорадочно ищет денег в Баку, в Тифлисе. Минимальную сумму, необходимую для подготовки экса. Использует все старые связи, знакомства. Обращается к богатому купцу Африкяну — в Тифлисе тот слывет либералом, иногда жертвует в пользу семейств политических заключенных. Купец обещает подумать, сулит что-то «выкроить», велит прийти завтра. Назавтра, подходя к дому Африкяна, Камо замечает филеров, изобретательно уткнувших носы в родную полицейскую газету «Тифлисская речь». Купец не счел за труд заблаговременно известить ротмистра фон Гоерца — начальника охранки: «Камо в Тифлисе!»

Знают, следят, уже пытались взять на вокзале. Камо со смехом рассказывает Лядову: «На перроне собака-ищейка бросилась на меня. Я ответил полной взаимностью — стал ее обнимать и говорю окружающей толпе: «Вот эту собаку у меня украли, когда она была трехмесячным щенком. Она меня узнала, видите, какая хорошая, благодарная собака, как любит она своего первого хозяина…» Сочиняю любопытным подробности, как украли собаку. Околоточный уши развесил, возможно, растерялся… Я вскочил в отходящий поезд».

В конечном счете динамит добыт у рабочих медных рудников в Алавердах, изготовлены бомбы. Двадцать четвертого сентября на Коджорском шоссе за Тифлисом, в шесть с половиной часов утра, нападение на повозки с денежной почтой. Вопреки запрещению Тифлисского комитета. Полностью на свою ответственность. Вся тяжесть неудачи на свои плечи. Результат предопределен. Единственная внезапная помощь — разразившийся ливень. Помог уйти почти невредимыми. В перестрелке ранен лишь Гиго. Камо помогает ему добраться до квартиры большевика-журналиста Саркиса Касьяна. Саркис — человек достаточно решительный. Пренебрегая тем, что в городе повальные обыски, аресты мало-мальски подозрительных тифлисцев, он десять дней укрывает у себя и Камо, и раненого Гиго…

Только еще не понимает, не признает Камо, что год девятьсот двенадцатый не повторение седьмого. То, что было необходимо и блестяще удалось на Эриванской площади, по всем статьям невозможно сейчас. Должно было кончиться провалом. Даже потому, что люди в дружине не так преданны, не так выучены. Четверо из восьми опаздывают. Кто-то позабыл снять прокладку-предохранитель — бомба не сработала. Полиция, наоборот, опытнее, натасканное — вполне достаточно годами иметь такого противника, как Камо.

Не может или не хочет понять?

Весьма заинтересованный в судьбе Камо поэт Акоп Акопян:

«Войдя ко мне в кабинет, жена сказала:

— Тебя хочет видеть некто Степанов.

Кто это может быть… Кому не лень в одиннадцать часов ночи пересчитать сто две ступеньки и подняться на пятый этаж?

Подхожу к двери.

— Кто там?

— Это я, — отвечает затерявшаяся в темноте тень и, не называя себя, проходит вперед, направляясь к моей комнате.

Удивленный уверенностью незваного гостя, я машинально следую за ним и, лишь когда мы попадаем в освещенную комнату, узнаю переодетого Камо.

На сей раз он похож на духанщика. На голове картуз, на ногах кустарные чусты и белые чулки. Он опоясан белым фартуком, в руке большая плетеная корзина.

Минуту мы смотрим друг на друга, и оба разражаемся веселым смехом. Целуемся. После побега из больницы я не встречался с ним ни разу. Он появился очень не скоро, лишь после неудачно проведенной на Коджорском шоссе вылазки.

— Что случилось, Камо, почему так поздно? — стараясь побороть тревогу, спрашиваю я.

— Подумай, какой-то сукин сын изводит меня, ходит по пятам… А я давай бог ноги — к вам во двор… Сперва зашел к Буду, но не застал его дома. Дай, думаю, загляну к старым товарищам, а то так долго прячусь, что протух.

Как хорошо я понимал Камо! Свободолюбивая душа его жаждала воли… Невиданные мучения в период изоляции родили в нем неугасимое желание быть всегда среди друзей. Это стало для него настоятельной необходимостью, неукротимой потребностью.

…Впервые его попытка нападения на денежную почту на участке Коджоры — Манглпс прошла неудачно. И Камо, доныне не знавший неудачи, был заметно огорчен…

— Покажи руки, — потребовал я.

— Что тебе до моих рук?

— Матушка Аничка рассказывала, что, прыгнув со скалы, ты сильно поранил руки о щебень и потерял много крови.

Он протягивает свои широкие, мозолистые ладони. Кожа рук покрыта рубцами, похожими на глубокие следы оспы.

— Да, — говорит, — упал на обе лапы, как кошка, сброшенная с крыши.

Мы оба смеемся.

— Эх ты, глупый, — с дружеским укором говорю я, — не довольно ли с тебя? Когда прекратишь?

— Я смазываю колесо революции, убыстряю его вращение, ускоряю наступление революции, — наседая на меня, горячился Камо.

— Индивидуальными вылазками революции не ускоришь!

— Не хотелось бы тебе в феврале — марте съесть свежий огурец из теплицы? Или ты считаешь, что надо обязательно дождаться летнего с грядки?

— При чем тут огурцы, Камо?

— Вот как раз то, что я делаю, — это и есть ранние огурцы. Я хочу ускорить наступление революции.

Убедить столь упорного в своих убеждениях Камо в том, что-де «всякому овощу свое время», было невозможно. И если из уважения не хочешь раздражать и сердить его, то лучше молчи. Так поступали мы, все беспредельно любящие его товарищи. Обаяние Камо было в оригинальности его мышления, в его самобытности».

22

Экстренное сообщение:

«Совершенно секретно

ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

(по особому отделу).

В дополнение к № 12548 имею честь донести Вашему превосходительству, что 8-го сего ноября на спектакле в театре тифлисского грузинского дворянства, устроенном социал-демократами в пользу высылаемого административным порядком Буду Мдивани, присутствовал разыскиваемый Семен Аршаков Тер-Петросов, в организации — Камо. Он со многими здоровался, но ходил преимущественно один. По сведениям агентуры, Камо сказал члену большевистского руководящего кружка Тавдишвили, что он в театре не был уже в течение 12 лет.

Сведения эти заслуживают доверия. Направив агентуру на выяснение местопребывания Тер-Петросова, я приказал начальнику охранного отделения для этой же цели усилить наружное наблюдение за старыми связями этого лица. Кроме того, ныне тифлисский полицеймейстер ведет наблюдение за установленной им женщиной, покупавшей в аптеке для нападавших на транспорт, следовавший по Коджорскому шоссе, перевязочные средства, а также за конспиративной квартирой; причем есть основания предполагать, что в сферу этого наблюдения вошел Тер-Петросов.

Полковник Пастрюлин».

Еще дополнительное сообщение:

«Камо находится в Тифлисе. Его видели на Солдатском базаре с его старым знакомым Георгием Азнауровым и на Верийском спуске. Он часто переодевается и был раз в черной накидке.

По предъявлении фотографической карточки Семена Тер-Петросова агентура признала, что изображенная на карточке личность является именно тем Камо, который 8 ноября присутствовал на спектакле в театре грузинского дворянства».

Не так уж чтобы день за днем испытывал Камо судьбу, безвыездно оставаясь в Тифлисе. Полностью неприемлемы для него лишь советы оставить Кавказ на длительное время — перебраться подальше в Россию, еще лучше — в эмиграцию. А на короткие сроки в Петербург, в Москву, на Дон ездит охотно, с немалой пользой для заново создаваемых им нелегальных типографий. В пути как в пути — расстояния неблизкие — всякое бывает. От Москвы до Новочеркасска приходится изображать бойкого коммивояжера, демонстрировать образцы мануфактуры, галантереи. В Ростове взяться за обязанности носильщика — форменную рубаху, фартук и бляху припас заблаговременно, чуть ли не в Петербурге…

Своим чередом сыплются, сыплются рапорты филеров, доносы провокаторов. Тем более что нынешний директор департамента полиции Белецкий в отличие от своего прижимистого предшественника Трусевича денег не жалеет. Штатным сотрудникам и доброхотам сыска оплата завидная, конверт каждую неделю.

Развязка уже в новом, девятьсот тринадцатом году. В плотных сумерках десятого января у «Северных нумеров» в Тифлисе. Полицейский надзиратель Шульц едва дотерпел, покуда князь Константин Микеладзе, закончив беседу, распрощался, отошел в сторонку. В ту же минуту чины и агенты набрасываются, скручивают, увозят. Обоих сразу — Камо и того, кто по паспорту болгарский подданный Никола Христов Трайчев. Гиго, стало быть.

Дальше все, в сущности, формальности. Особенно девятого февраля, когда закованного в кандалы и наручники Камо на фаэтоне под конным конвоем — почти таким, как у самого наместника, — доставляют в уголовное отделение окружного суда. На предмет «освидетельствования умственного состояния». Играть в сумасшедшего слишком бессмысленно, ответы поэтому небрежны, резки, не без издевки. «Откуда вы прибыли? — Оттуда, из полиции. — А как вы попали в полицию? — Сказали «стой!», «руки вверх!» — и взяли. — Не принадлежали ли вы к какой-нибудь партии? — Я революционер. — Чем вы занимаетесь? — Путешествую… — Не помните ли вы, что вы распилили себе кандалы на ногах? — Я не помню и помнить все невозможно. — Так вы и не помните, что раньше содержались в больнице? — Совершенно не помню… — Вы говорите по-итальянски? — Знаю по-итальянски… — Какой теперь месяц? — Какой месяц не знаю. Посадили в такую камеру, что ни дня, ни месяца человек знать не может…»

Всей процедуры меньше чем на час. «Смешанное присутствие согласно заключению прокурора постановило: признать, что обвиняемый Семен Аршаков Тер-Петросов в настоящее время не страдает расстройством умственных способностей».

Доставив Камо назад в Метехи, его помещают в одиночку на этаже приговоренных к смерти. «Особый надзор, особый режим был установлен для него, — описывает Котэ Цинцадзе. — Волею судеб я раньше его очутился в Метехах, в камере под ним. Дни его были сочтены. Дней через десять или через две недели его должны были казнить. Спасения как будто ждать неоткуда. И я, и он это чувствовали. Нужно было списаться с ним, подумать. Может быть, удастся опять сбежать и еще один раз посмеяться над смертью?

Списаться было нелегко. Десятки глаз смотрели за всякой передачей. Наконец я решил рискнуть. Склонил на нашу сторону уголовного, который раздавал по вечерам керосиновые лампы. Уговорил его отнести Камо мою лампу и сказать, что я прислал свою хорошую лампу. В колпаке лампы лежало письмо. Я знал, что Камо поймет — лампа прислана неспроста. Действительно, он понял, передал ответ, дословно следующий: «Я нашел письмо. Со смертью я примирился. Совершенно спокоен. На моей могиле давно бы могла вырасти трава вышиною в три сажени. Нельзя же все время увиливать от смерти. Когда-нибудь да нужно умереть. Но все-таки попытка — не пытка. Постарайся что-нибудь придумать. Может, еще раз посмеемся над врагами. Я скован и не могу ничего предпринять. Делай, что хочешь. Я на все согласен». Товарищи принялись разрабатывать грандиозный план, но, когда почти все было готово, дело наше провалилось. Засыпался и я. Перевели меня в другую, рядом с ним, камеру. Лучше стало. Перестукивались через стену. Строили новые планы побега. Камо был спокоен самым подлинным образом. Приближался день суда. Тень смерти опять витает в нашем «смертном коридоре»…»

Если не теперь, то уже никогда. Во дворце наместника известно доподлинно: ожидается высочайший манифест в ознаменование трехсотлетия царствования дома Романовых. Быть амнистии!

Вызовы на допросы в любое время суток. То к следователю по наиболее важным делам, то в военную прокуратуру. Нетрудно уловить, что процедуру стараются побыстрее свернуть, закончить. Камо всячески идет навстречу, становится необыкновенно словоохотливым. Берется все злодеяния описать собственной рукой. На что, конечно, требуется время. Первый набросок, второй — все не то…

Помощник генерала Афанасовпча — полковник Голицынскпй принужден представить сведения разочаровывающие: «Обвиняемый Тер-Петросов дает показания очень обширные и крайне сбивчивые, по многим пунктам противоречивые. У следствия нет возможности проследить партийные связи, выявить и привлечь его соучастников».

По субординации вверх. На усмотрение командующего войсками Кавказского округа. Приказ быстрый, категорический, как на театре военных действий. Противника упредить, начать немедленно!

Затемно первого марта на дворе Метех Камо, закованного по рукам и ногам, заботливо усаживают в экипаж. Вокруг казаки. Лошадь к лошади вплотную. Карабины наизготовку: чуть что — огонь без предупреждения. На всем пути к зданию судебных установлений также конные патрули, наряды полиции. Внутри здания караулы из старослужащих и унтеров Тифлисского гренадерского полка.

Около одиннадцати часов утра конвой вводит Камо в зал заседаний военно-окружного суда. На местах для публики особо приглашенные офицеры и высшие чиновники. Допущены корреспондент Петербургского телеграфного агентства и судебный репортер любезного наместнику «Кавказа». В совместном отчете они с немалым изумлением отметят:

«Тер-Петросов сбрил бороду и подстриг усы. Лицо полное и жизнерадостное. Бойко и с улыбкой рассказывает он защитнику (помощнику присяжного поверенного А. Г. Бебуришвили) о чем-то забавном».

Для суда, репортеров, они — помощник присяжного поверенного и подсудимый, ничего больше. Только в дневнике Арчила:

«Из взаимоотношений наших ясно, как и кем я был приглашен защищать Камо в суде. Это было моей прямой обязанностью, как личного друга и партийного товарища, но это была печальная обязанность. Никакая защита не могла его спасти. Власти злорадствовали открыто. Целью моей было не столько придумывать «смягчающие обстоятельства», сколько, пользуясь правом защитника, облегчить ему заключение и быть возле него. Я мог навещать его и беседовать с ним наедине. Я думал, что мне придется его успокаивать. Но он был совершенно равнодушен к нависшей над ним угрозе. Был весел и живо интересовался партийными делами.

Во время двухдневного заседания военного суда оп держал себя необычайно гордо и смело, как будто не его судили, а он судил. Он не отрицал фактов, которые касались его лично, и не давал судьям, точно так же, как раньше следователям, никаких реальных данных о других лицах. Защита моя поневоле была очень бледной».

По крайней настойчивости Камо Бебуришвили выполнит и обязанность вовсе не юридическую — отправится к генералу Афанасовичу, сделает ему джентльменское признание. За долгую службу военному прокурору ничего подобного слышать не приходилось. Он напишет коллеге в Петербург:

«Анархиста Петросянца, выданного России Германией, я должен был обвинять еще в 1911 году. Однако какой-то адвокат из Берлина — Кон забросал меня телеграммами, доказывая ненормальность умственных способностей преступника. Я мало этому верил, так как считал Петросянца здоровым и разумным. Представьте, на суде три врача психиатра очень внимательно проделали над ним целый ряд опытов и почти убедили меня в его ненормальности. Когда же его поместили для обследования в больницу, то он очень ловко удрал оттуда…

Вообразите, его адвокат пришел недавно ко мне и сообщил, что Петросянц однажды ехал со мной в одном купе по железной дороге. Я, конечно, не узнал его, потому что он был загримирован. Этот же адвокат передал мне слова Петросянца: «Скажите ему (то есть мне), что он умный человек, по крайней мере он единственный, который не верил в мою болезнь».

Обмен мнениями закончен. Произнесено последнее слово подсудимого: «Я все сделал для революции, что мог. Дальнейшее не в моей власти». Сейчас приговор. Председательствующий генерал-майор Абдулов в полный голос: «К смертной казни через повешение». Четырежды.

За вооруженное восстание в 1905 году…

За экспроприацию на Зриванской площади в 1907-м…

За побег в 1911-м…

За нападение на Коджорском шоссе в 1912-м…

К смертной казни через повешение… Повешение… повешение… повешение!..

Дальше по версии расхожей: случилось, что прокурор суда Голицынский, изучая дело Камо и имея возможность несколько раз лично с ним беседовать, проникся таким восхищением и симпатией к этому необыкновенному человеку, что ради спасения его решился на беззаконие. Приближалось торжество трехсотлетия дома. Романовых — и неожиданный покровитель Камо медлил с посылкой приговора на утверждение до тех пор, пока не обнародован был манифест. За эту уловку Голицынский поплатился выговором и карьерой, а Камо по манифесту смертная казнь была заменена двадцатилетней каторгой.

Правда естественней, красивее. Жизнь Камо сохраняет его победа в трудном противоборстве. Диспозиция известна обеим сторонам. 21 февраля трехсотлетие царствования Романовых. Пышные торжества с непременным манифестом об амнистии. На то и весь расчет. Управятся военные судьи до получения и опубликования манифеста в Тифлисе (против Петербурга лишних день-два) — неминуемый смертный приговор будет исполнен. Промедлят — Камо сохранит жизнь. Потому и допросы в любое время суток — ночные вызовы к следователю, визиты полковника Голицынского в камеру. И неодолимая потребность Камо дать обширные показания, порадовать чрезвычайными признаниями, написанными обязательно собственной рукой. На много ходов вперед рас-«считанная борьба за бесценное время.

Покуда схватятся, раскусят, что «показания по многим пунктам противоречивые… нет возможности проследить партийные связи, выявить и привлечь его соучастников», тактика Камо сработает. Отвести душу, четырежды приговорить к смертной казни не поздно и второго марта, но затянуть намертво петлю уже нельзя. Вместо виселицы двадцать лет каторги. Не благородный дар, не милость «неожиданного покровителя» — отнято в борьбе.

23