Помоги проекту - поделись книгой:
Обитателям — весьма невольным — Метехского замка даровано в месяц раз отправлять вести родным. Камо возможности не пропускает.
Начало писем неизменное: «Здравствуйте дорогие, милые сестры!» Так же обязательны строки успокоительные, обнадеживающие: «Я жив, здоров и бодр до невозможности и ни в чем не нуждаюсь, так как даже чересчур заботятся обо мне тетка и сестры…», «У меня железная натура и все для меня нипочем». Лишь один раз после тяжкого желудочного заболевания малое изменение: «Я жив и немножко здоров, но очень бодр и не теряю надежды на лучшее будущее».
В одном из ранних писем — ноябрь тринадцатого года — неожиданное обращение к Джаваире, должно быть, в продолжение каких-то своих раздумий: «Больше же всего прошу тебя вести жизнь честную и нравственную, не увлекаться минутными наслаждениями, так как человека ничто так не разрушает и физически и морально, как безнравственность. Чтобы ты не подумала, что я проповедую аскетизм, я приведу примеры светских людей: Огюста Бланки, М. Бакунина, Н. Морозова и т. д. — все они томились по двадцать, тридцать лет в мучениях, но опять-таки благодаря своей воздержанности и нравственности они перенесли все и жили еще долгое время с юношеской бодростью и энтузиазмом».
Дозволенная семейная переписка — малые радости вперемежку с тревогами, опасениями; приветы, поклоны. Так до самого девятьсот пятнадцатого года. До письма совершенно особого, доставленного Джаваире отнюдь не тюремным ведомством.
Листок без подписи, почерк едва-едва похож. Вполне достаточно нескольких строк, чтобы никаких сомнений — Камо есть Камо.
В автобиографии Джаваиры: «После получения письма от Камо, в котором был изложен план освобождения его во время перевода из Тифлиса в Харьковскую каторжную тюрьму, мне поручил Тифлисский подпольный комитет выехать в Баку. Этап задерживался в Баку только два дня, времени для подготовки к побегу было очень мало».
Как назло, в эту мартовскую ночь в Баку неистовствует холодный, насквозь пронизывающий ветер. Тысячи остреньких гвоздиков-льдинок в лицо. Промерзшие улицы безлюдны. А Джаваире шагать двенадцать верст до нефтепромыслового поселка Балаханы. Там среди хаоса нефтяных вышек отыскать прижавшуюся к земле, наскоро сложенную из рыжеватых и серых неотесанных камней рабочую казарму. Ту, в которой снимает закуток учительница Нушик Заварян. Своя, тифлисская, она давно связана с большевистским подпольем, отсидела в Метехах, лишена свидетельства о благонадежности. В Баку кое-как перебивается частными уроками, в этот вечер, усталая, разбитая, она вернулась домой совсем незадолго до того, как кто-то нервно забарабанил в окно. Выскочила, ахнула.
«Вай ме, Джаваира! Почему ты здесь?»
Уговоры отдохнуть, согреться, категорически отвергаются. Нельзя, некогда. «Камо везут в Харьков, в тяжелую тюрьму… Надо освобождать!»
Далеко за полночь, по оценке Нушик — скорее на рассвете, «мы вдвоем явились к Степану Шаумяну, разбудили его и посвятили в план Камо. Товарищ Степан выслушал нас спокойно, оделся и отправился сейчас же добывать деньги — своих не было совершенно. Ему удалось достать сорок рублей. Он поручил нам исполнить все в точности и не сомневаться в успехе начатого дела. Объяснил и где найти Бесо Геленидзе, участника одной из боевых дружин Камо.
Бесо сразу предложил свою помощь. Тут же распределили обязанности. Мы с Джаваирой на квартире доктора Елизаветы Сарумовой пекли пирожки с вареньем, с мясом, одинаково щедро начиненные снотворным порошком (порошок раздобыла у знакомых врачей Сарумова), Бесо приобрел костюм, белье, ботинки, пальто, шляпу — все, что необходимо для человека, сбросившего серый арестантский халат. Хуже с поисками тонких маленьких пилок — без них от кандалов не избавиться. Кто отказывает, кто говорит: «Приходи завтра», «Через два дня…» Кое-как добыта одна-единственная пилка. Ее мы запекаем в домашний хлеб. А в коробок спичек вкладываем несколько рублей и аккуратно оклеиваем акцизной бандеролью.
Втроем отправляемся на вокзал. Перрон оцеплен жандармами, переполнен шпиками. Все из-за Камо. Я обхожу кассы. Безнадежно — ни одного билета. Все наши просьбы к кассирам и публике уступить один билет для несчастной, потерявшей мать и сейчас не имеющей возможности попасть на похороны тщетны. Сочувствие выражают многие. Но всем необходимо ехать, билет никто не отдает.
Время уходит. Уже ведут заключенных. Камо шагает легко, бодро. Позванивают цепи от тщательно, до блеска начищенных кандалов. Конвойные солдаты всеми силами пытаются оттеснить публику. Это им не очень удается. Кавказцы — народ горячий, энергичный, главное, небоязливый. Я бросаю в Камо цветы, привлекаю внимание. Джаваира тем временем прорывается, сует брату сверток с хлебом и пятьюдесятью пирожками.
Билета по-прежнему нет. Медный станционный колокол отбивает три удара. Свистит обер-кондуктор. Мы впихиваем насильно — с боем и плачем — Бесо в вагон, соседний с арестантским. Кондуктор пытается вытолкнуть его обратно. Поезд скрывается из глаз. Проходит неделя, на исходе вторая. Никаких известий».
Бесо делает все, чтобы как можно дольше отсутствовать. Слишком тяжко на душе. Невыносимо прийти сказать: «Удача отвернулась от нашего Камо. Совсем отвернулась самым обидным образом». Верно, очень смахивает на вмешательство злого рока из трагедии Софокла, неумолимо сводящего на нет, перечеркивающего усилия героя в момент, когда цель совсем-совсем близка.
Конвойные, отдав должное пирожкам, безмятежно спят. Камо отправляется в уборную. Без затруднений перепиливает кандалы на одной ноге, принимается освобождать другую. Треск. Единственная пилка переломилась! Все. Конец… В кандалах не спрыгнешь на ходу, не сойдешь чинно на остановке. Кое-как объяснив Бесо, стоявшему на площадке между вагонами, что произошло, Камо плетется к своим сладко спящим конвоирам. Они не скоро пробудятся. Полная возможность без помех, без окриков прижаться лбом к холодному железу оконной решетки. Думать, думать…
Уходит ночь. Отдаляются горы. Сменяется караул. В арестантском вагоне никаких происшествий. Отменный порядок. В назначенный срок государственный преступник Семен Тер-Петросов будет доставлен в губернский город Харьков. Водворен в камеру номер пятнадцать второго отделения главного корпуса каторжной тюрьмы.
Подробностей никто никогда не узнает. Лишь то, что однажды услышит от Камо Софья Васильевна Медведева:
«Режим был ужасный. Что ни день, разыгрывались омерзительные сцены, свидетельствовавшие о свирепости нравов и духовном убожестве каторги… Постоянно приходилось опасаться начальства, ибо на всякое столь обычное при каторжном режиме оскорбление непременно ответил бы смертельным ударом, в ответ на который также получил бы пулю или веревку… Чтобы избегнуть столкновения с начальством из-за неснимания перед ним шапки и не поступиться в то же время своим самолюбием, выходил на прогулки всегда, даже в большие морозы, с непокрытой головой».
Тревожит Камо — все больше, серьезнее — судьба некоего Андрея, жаждущего окончить университет с помощью Джаваиры. Действительно, готова ли она оказать всемерную денежную поддержку? В письме от пятого июля пятнадцатого года: «Я особенно просил бы вас постараться устроить дела Андрея как можно скорее, так как он любит все скоро или же начинает печалиться. Итак, чем скорее сдаст государственные экзамены и заработает денег».
Полгода спустя: «Получил, дорогая Джаваира, твое письмо и очень, очень рад твоему решению, что ты хочешь на свой счет дать возможность окончить университет. А что касается времени, то три или четыре месяца не очень много. Но только прошу, чтобы именно через четыре месяца была дана возможность окончить, а то всякое откладывание на учащихся вообще отзывается плохо, а на Андрее в особенности. Дорогая, благодарю за решение и желаю успеха».
Джаваира расшифровывает безошибочно: «Андрей» — сам Камо, «университет» — освобождение из тюрьмы, «денежная поддержка» — связи и деньги, нужные для побега.
В Тифлисе ничего успешного. Джаваира с благословения Кавказского бюро большевиков едет в Харьков. Видится с братом. Камо разочарован, обижен задержкой — «Андрей любит все скоро». В помощи более не нуждается. Сам, сам! По собственному превосходному плану стремится довести себя до состояния… покойника. Несколько раз в сутки пьет крутой настой махорки. Худеет, бледнеет. Когда окончательно достигнет нужного вида — это очень скоро, — он притворится умершим. Его выволокут в мертвецкую, а оттуда убежать легче лёгкого.
Не договаривает Камо чистого пустяка. Прежде чем снести умершего арестанта в мертвецкую, его для верности изо всех сил ударяют большим деревянным молотком по темени. Такую подробность Джаваира узнает от заведующего коробочной мастерской тюрьмы Вайна. Человек он на редкость любезный, сговорчивый. Трудно сказать, где кончаются добрые побуждения и дает себя чувствовать корысть. Так или иначе Вайн соглашается, если риск будет хорошо оплачен, способствовать побегу через его мастерскую.
Теперь Джаваире уговаривать, убеждать всегда трудно поддающегося Камо. Чтобы прекратил пить отравляющий настой, не так тщательно готовил себя в покойники. Довод решающий: «Ты всегда говорил, что наши жизни принадлежат революции…»
Джаваира возвращается в Тифлис, чтобы раздобыть деньги для Вайна. Обещает Камо сразу вернуться. Оба убеждены: время Андрею закончить свой университет. Силы на исходе. Пока что младшей сестре Арусяк после нескольких попыток удается узнать женевский адрес Миха Цхакая. Написать ему — давнее желание Камо.
«Дорогой и многоуважаемый друг товарищ Михо!
Во-первых, я извиняюсь, что Вас огорчил своим необычным арестом, но в этом я не виноват…[48], а во-вторых, простите, что я не писал Вам, хотя я этого очень желад и много, много хочу Вам сказать, но нет возможности. Я жив, здоров и очень бодр, только не достается свобода. И если выйду, думаю, что удачи будут, так как на воле есть старые преданные товарищи и мы вместе не будем знать неудачи. Кроме того, как я без них не могу делать дело, так и они без меня…
Пока до свидания, целую крепко. Вам преданный
Многими усилиями деньги к концу лета 1916 года в Тифлисе собраны. Приобретен билет на пятое августа. За несколько часов до отхода поезда громкий, настойчивый стук в двери: «Вам телеграмма». Первая мысль: «Неужели Камо…» Джаваира торопится открыть. Жандармы, понятые. Обыск. Метехи… Почти в полном составе взят Кавказский центр большевиков, многие из актива. Чтобы никаких проявлений живой мысли в местности, объявленной на военном положении — в ближнем тылу огромного Кавказского фронта, протянувшегося от Южного (Персидского) Азербайджана до побережья Черного моря.
От Камо арест Джаваиры скрывают. Пишут — заболела воспалением легких. Тяжелая форма. Осложнения…
Житейская эта хитрость себя не оправдывает. В болезнь, длящуюся несколько месяцев, Камо не верит. На душе плохо. Как никогда, одиноко, горько.
«5 марта 1917 года. Здравствуйте, дорогие сестры! Вот что, дорогие: старый строй сменился новым. Но я ничего не ожидаю хорошего, так как люди, взявшие власть в свои руки, как мне кажется, неспособны что-нибудь сделать дельного… Дорогие! вы не переоценивайте момента и не волнуйтесь обо мне. Меня еще не выпустили, и я не знаю, выпустят ли, хотя всем известно, что все мои дела сделаны для революционных целей. Если, несмотря на все, меня не освободят, вы не хлопочите и не просите никого обо мне. Если они забудут меня, тем лучше для меня и тем хуже для них.
Только прошу, дорогая Джаваира, приехать ко мне возможно скорее, и если ты будешь обманывать меня обещаниями, как до сих пор, то имей в виду, что от меня более писем не получишь и я порву с вами всякие сношения. Хотя порвать мне очень трудно будет, но что же делать, когда тебя не уважают как личность и жалеют, как несчастного брата. Эта жалость для меня большое оскорбление. Я замечал ее и до сих пор, но терпел и думал, что свидимся и поговорим. Это до сих пор под разными предлогами тебе не удалось. Я жив, здоров и очень, очень бодр. А денег Андрей не получал и говорит, что и не следовало присылать, так как не было нужно».
Это в понедельник, пятого марта 1917 года. А во вторник шестого, в один и тот же утренний час произойдут два события. Одного, в сущности, плана. На свободу выйдет большевик Камо. Покинет опекаемый им край наместник Кавказа великий князь Николай Николаевич. Рушатся основы. Быть великому смятению…
24
«Шло собрание. Говорили, что Камо приехал и должен прийти. Вдруг в задних рядах возникло движение. Камо! Ему жали руки, целовали его. Когда он вошел в более светлое место, зааплодировали все — весь зал, президиум.
Камо был худ и бледен, голос был едва слышен. Его трудно было узнать даже мне, хорошо знакомой с ним не один год», — запись Ольги Вячеславовны Спандарян.
Близкий друг — Барон Бибинейшвили: «Физически Камо был почти сломлен. Иногда посреди беседы он застывал с недоговоренным словом на губах и с невыразимой скорбью смотрел куда-то вдаль. Особенно изнуряла его тяжелая болезнь желудка. Давал о себе знать настой махорки, который он пил в харьковской тюрьме».
И собственное признание: «Однажды, идя по мосту через Куру, я замедлил шаги. Снова возникла соблазнительная мысль: один прыжок вниз — и все кончено. До того слабым, больным и ни к чему не годным я чувствовал себя».
В один из майских дней Камо садится в поезд Тифлис — Петроград. Багаж необременительный. Несколько баночек с ореховым вареньем, миндаль, душистые травки. В старом доме на Широкой улице, приглушив голос, скажет Надежде Константиновне: «Пожалуйста, возьми. Тетка велела передать».
После встречи в Париже пять с половиной лет, далеко не каждому посильных. Множество событий, круто изменивших судьбу России: возрождение революционной большевистской партии, мировая война, низвержение царя… Камо жадно расспрашивает. Разговор перебрасывается с одного на другое. Владимир Ильич время от времени короткими репликами возвращает к самому существенному.
Ленин улавливает новое, раньше Камо абсолютно несвойственное — неуверенность в себе, сомнение, на каком поприще он может быть полезен в новых условиях. Ильич осторожно, возможно мягче втолковывает: надо восстановить силы, а дел интересных невпроворот, станет еще больше после взятия власти в близком будущем. Полечиться, прийти в норму — партийная обязанность. Манкировать никому не позволено. На Камо воздействовать можно только так — уважительно и непреклонно.
Уговариваются твердо. Немного Камо погостит в Петрограде. Выступит на рабочих митингах, побывает на Первом Всероссийском съезде Советов. Потом — лечение. На Кавказе целебные воды в избытке.
На этот раз сама жизнь заботится, чтобы Камо сейчас в Петрограде прошел наиболее действенный курс психотерапии. В актовом зале кадетского корпуса, что на Первой линии Васильевского острова, он с наслаждением следит за схваткой на Всероссийском съезде Советов между красноречивым тифлисским меньшевиком Ираклием Церетели и Владимиром Ильичем. Лощеный, пылкий Церетели распинается: коалиция или анархия! В России нет политической партии, которая одна согласилась бы взять в свои руки полноту государственной власти… В то же мгновение Ленин восклицает: «Есть такая партия!» Еще раз повторяет, направляясь к трибуне: «Партия большевиков каждую минуту готова взять власть целиком!»
В день отъезда заключительный, мажорный аккорд. Народное шествие в воскресенье, восемнадцатого июня. Без малого полмиллиона рабочих и солдат неторопливо, с достоинством несут от окраин к Невскому проспекту и Дворцовой площади знамена всех оттенков красного цвета. На кумаче и бархате, золотом, белилами тысячи и тысячи раз, дабы никто не забыл, не спутал, не отступил, повторено:
«Вся власть Советам!»
«Долой 10 министров-капиталистов!»
«Хлеба, мира, свободы!»
«Рабочий контроль над производством!»
Ничего подобного видеть не приходилось. Такого никогда и не было.
Зарядка превосходная. Настроение заметно меняется, да и сил как будто побольше. Это не к тому, чтобы нарушить слово. Такого за Камо не водится. Уж раз обещано Ильичу…
Весь июль, половину августа Камо на минеральных водах в Уцера — в приветливых зеленых горах Рачи, вблизи Военно-Осетинской дороги. Поправился, утихли боли, голос окреп. Очень хочется в таком бравом виде предстать перед Владимиром Ильичем. Сказать ему: «Я снова тот, прежний Камо. Разрешите встать в строй!»
Тишина, безмятежный покой, увы, остаются в горах. Внизу, в долинах Грузии, на равнинах России все бурлит, клокочет. Доходит до точки критической. В полдень четвертого июля на углу Невского и Садовой, на Литейном проспекте казаки и юнкера залпами по рабочему шествию бесповоротно кончили с мирным развитием революции. Разгромлена редакция «Правды». Снова в подполье уходит Ленин. Командующий войсками Петроградского округа, генерал «дикой дивизии» Половцев не постесняется, напишет: «Офицер, отправляющийся в Териоки с надеждой поймать Ленина, меня спрашивает, желаю ли я получить этого господина в цельном виде или в разобранном… Отвечаю с улыбкой, что арестованные очень часто делают попытки к побегу».
На Выборгской стороне, в доме № 37-в по Большому Сампсониевскому проспекту, открылся VI съезд партии. Полулегальный. Ставя на голосование тезисы о политическом положении, написанные рукой Владимира Ильича, Свердлов восклицает: «Ленин незримо участвует и руководит работой съезда».
В своем Манифесте съезд зовет: «Грядет новое движение и настает смертный час старого мира… Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!»
По тем же законам развиваются события, на Кавказе. Сроки только иные, более поздние — промышленных рабочих, за исключением Баку, немного, в деревне почти что феодальные отношения, население пестрое, многонациональное, искусственно разобщенное. К тому же командование Кавказской армии расформировывает большевистски настроенные воинские части, запрещает солдатские митинги, чтение газет, «подстрекающих к политической борьбе». Открыто формируются добровольческие «батальоны смерти», офицерский «Союз защиты отечества»…
Для определения тактики большевиков в этих особых условиях в Тифлисе в первых числах октября собирается Кавказский краевой партийный съезд. Участвуют также делегаты Кубани, Ставрополья, Новороссийска.
Камо с удовольствием слушает сообщение только что вернувшегося из Петрограда члена ЦК, его «узкого» рабочего состава, Степана Шаумяна:
«Наша задача — стать во главе революции и взять власть в свои руки… После 3–5 июля можно говорить лишь о завоевании власти, но не о переходе ее».
Энергично поддерживает резолюцию:
«…Съезд не закрывает глаза на то, что буржуазия и ее приспешники — Керенские, Церетели, бывшие и настоящие так называемые министры-социалисты, не сдадут без боя своих позиций. Но рабочий класс, солдаты, революционные представители крестьянства не должны останавливаться перед трудностями и жертвами и должны смело идти к завоеванию власти и спасению страны и революции от гибели.
…Съезд выражает твердую уверенность, что в ближайшем будущем рабочий класс России и революционное крестьянство своей новой революцией создадут возможность для товарища Ленина выйти из подполья и открыто занять свой пост вождя нашей партии, вождя великой русской революции».
…Первые вести о событиях в Петрограде доносятся до Тифлиса к вечеру двадцать шестого. В те часы, когда в Смольном Владимир Ильич докладывал съезду Советов Декреты о мире и земле. «Необычайная тишина, будто люди даже перестали дышать, — пишет один из участников съезда, — взрывается необузданным восторгом, вихрем и гулом аплодисментов, криками».
Вихри и гул аплодисментов, необузданный восторг царят также на многотысячном митинге рабочих и солдат в самом промышленном районе Тифлиса — Арсенальном. Камо в президиуме. Его подпись одна из первых под единодушно принятой клятвой.
«Установленное в Петрограде правительство Всероссийского съезда Советов депутатов является правительством рабочих, солдат и крестьян, в защиту которого мы клянемся стать железной стеной против всех сил контрреволюционной буржуазии и их вольных и наемных слуг — палачей народной свободы и народной власти».
Каждое слово клятвы отвечает чаяниям Камо — работника и солдата революции. Только действовать всем им, кавказским большевикам, придется наподобие армии, сражающейся в плотном окружении. Далеко-далеко от основных сил. Между Петроградом и Тифлисом возникнут владения украинской «самостийной Рады», контрреволюция захлестнет Дон и Кубань, станицы Терека. Дальше за Эльбрусом, Казбеком «свой» закавказский союз грузинских меньшевиков, азербайджанских мусаватистов, армянских дашнаков, правых эсеров, просто монархистов.
Противоестественный союз, хорошо оплачиваемый английской и французской военными миссиями, оптовым нанимателем и денежным мешком американским консулом Смитом. Его, Смита, деловая депеша в Вашингтон: «Премьер-министр Закавказья сообщил сегодня, что если его правительство[49] не получит шестьдесят миллионов рублей немедленно, то власть может перейти к большевикам. Это будет величайшим несчастьем… Весьма безотлагательно в качестве предварительной меры следует, чтобы я был уполномочен ответной телеграммой представить в их распоряжение эту сумму. Я полагаю, что смогу обеспечить разоружение войск, возвращающихся с турецкого фронта, которые целиком являются большевистскими».
С конца ноября Тифлис на военном положении. Налеты на редакции и типографии большевиков. Аресты, расстрелы «при попытке к бегству». Совсем как в блаженные времена наместника. Со многими предосторожностями собирается Кавказский краевой комитет. Считает для себя совершенно обязательным честно признать: в обстановке более чем сложной, стремительно меняющейся, допускаются промахи, ошибки. Тактика не лучшая. Возникают расхождения во мнениях. Необходим совет Ленина. Его направляющее слово. Кто-то должен добраться до Петрограда. Взоры в сторону Камо. На молчаливый вопрос ответ немедленный, откровенно радостный:
— Я готов!
Отправляется Камо по Военно-Грузинской дороге, уже плотно забитой льдом и снегом. Во Владикавказе видится с Ноем Буачидзе и Сергеем Кировым. К ним, руководителям подпольной большевистской организации области Терского казачьего войска и Дагестана, особое поручение. Крайне важное для судеб Баку, усмирять который усиленно готовится вновь вынырнувший на поверхность генерал «дикой дивизии» Половцев. Теперь он командует всем «диким корпусом».
От Владикавказа маршрут доступный одному лишь Камо. На поездах, верблюдах, тачанках, санях. Неделю, вторую. И робкий вечерний звонок в квартиру Ленина.
Сейчас в обязанности Камо дополнить скупые строки доставленного письма. Владимир Ильич расспрашивает несколько вечеров. Сыплются самые неожиданные вопросы. Порой Камо виновато разводит руками: «Этого я не знаю, дорогой Ильич!»
Шестнадцатого декабря под председательством Ленина собирается Совет Народных Комиссаров. Доклад о положении на Кавказе наркома по делам национальностей Сталина. Для Камо он просто земляк-гориец Коба. Участников заседания смущает одно немаловажное обстоятельство. Кавказ отрезан, удастся ли доставить в Тифлис документы, деньги, хотя бы оповестить краевой комитет о принятых решениях? Владимир Ильич хитро прищуривает глаза. Произносит одно слово. Магическое. Камо!
Если бы Камо позволил себе ограничиться лишь обратной дорогой в Тифлис!.. Совесть, понятие о долге требуют большего, почти непосильного. Чтобы он, не задерживаясь, ринулся снова в Россию, принял участие в боях с дивизиями кайзера Вильгельма под Нарвой и Псковом. На правах равных со всеми красногвардейцами. Только Камо стреляет более метко, уверенно поражает цели — опыт девятьсот пятого года, обороны Надзаладеви…
25
«Глубочайшая трагедия!»
Так хорошо осведомленный Мартын Лядов оценивает внезапное решение Камо. «…Измученный, истрепанный каторгой, сумасшедшим домом, всей предыдущей боевой работой, он вдруг почувствовал, что его знаний, его подготовки недостаточно теперь, чтобы приносить революции ту пользу, какую должен был бы принести. Он верил, что при всей своей железной воле сможет подготовиться для более полезной задачи. Но решение его уйти на учебу далось ему нелегко. Всякий, кто встречал Камо в это время, знает, какой затраты сил ему стоила жизнь в Тифлисе в 1918–1919 годах, пожалуй, не меньшей, чем в то время, когда он морочил немецких докторов своим мнимым сумасшествием».
При его характере, беспощадной требовательности к себе иначе поступить невозможно. Нелегко, совсем нелегко придется и приглашенному в учителя старому знакомцу В. Цивцивадзе.
«Начали мы с ним, действительно, с азов. По арифметике — с простых действий, по словесности — с русской грамматики. Письменные работы в первое время ограничивались диктантом. Мы проводили вместе буквально целые дни. Для того, чтобы не терять времени даже на ходьбу, Камо перевел меня к себе почти на полный пансион. Комнату для меня он добыл рядом с тем домом, где жил сам.
Самым трудным для него был первый месяц. По всей вероятности, он это предвидел и потому настоял, чтобы занимался с ним именно я, а не кто-нибудь другой. Действительно, не будь с ним в это время близкого товарища, который уделял ему все свое внимание, он, может быть, и не выдержал бы…
С каждым месяцем Камо все легче и легче становилось работать, и к концу четвертого месяца мы одолели намеченную нами программу.
Труднее всего ему давалась русская грамматика и правописание. Но чем неприступнее была крепость, тем ожесточеннее и упорнее наносил ей удары Камо. Иногда он бывал занят чем-либо одним, а губы его шептали совершенно другое. «Что ты шепчешь, Камо?» — спрашиваю. Он улыбается и отвечает: «Это я склоняю существительное» — или: «Спрягаю глагол». Если ему приходилось куда-нибудь идти, он брал с собой книгу и дорогой повторял урок, Помню, мы до поздней ночи засиживались с ним в его маленькой комнате на Великокняжеской[50] улице. Когда мне надоедали сухие предметы, я иногда пытался отвлечься и перевести разговор на какую-либо постороннюю тему. Вначале он вспыхивал и оживлялся, особенно если тема касалась текущей политики или воспоминаний о подпольной жизни, но через несколько минут останавливал меня и, улыбаясь, говорил: «Не растравляй раны. Давай бросим, такие разговоры серьезно отвлекут меня». И мы возвращались к грамматике или к задачнику Евтушевского.
Легче всего ему далась математика. Четыре действия арифметики мы прошли легко и быстро. Одновременно с дробями начали проходить геометрию, которую он полюбил больше остальных предметов. Доказывать теоремы стало любимым его занятием. В доказательства он вносил много оригинального и стремился избежать общеизвестных приемов.
Жил он в то время, как всегда, настоящим спартанцем: не курил совершенно, вина не пил, с женщинами не водился. Комната его была расположена на втором этаже над подъездом, в стороне от других комнат. Окна были открыты и днем и ночью. В комнате находились только самые необходимые предметы: стол, два или три стула и жесткая железная кровать. Вставал он задолго до восхода солнца. Занимался гимнастикой по системе Мюллера обливался холодной водой[51] — только тогда брался за уроки. В середине лета мы прекратили занятия с тем, что он позовет на помощь кого-нибудь другого. Через некоторое время он действительно пригласил преподавателя, с которым позанимался полтора или два месяца. События нарастали с необычной быстротой. Фронт гражданской войны расширялся. И Камо еще раз окунулся в волны революции, мечтая утолить душившую его жажду деятельности».
Дело, как бы специально предназначенное для Камо. После падения Владикавказа в труднодоступных горах вместе с чрезвычайным комиссаром Юга России Серго Орджоникидзе осталось много раненых, обмороженных, больных тифом красноармейцев. Тех, кто выжил, надо успеть вывезти до нового наступления белых. У входа в ущелье Ассы главноначальствующий над Терско-Дагестанским краем генерал Ляхов сосредоточил пятнадцать тысяч отборных войск. Необходимо также доставить оружие, взрывчатку, партизанским формированиям Чечни, Ингушетии, Кабарды.
Камо действует крайне быстро. Его сестра Джаваира немедленно «выходит замуж», получает возможность совершить экзотическое свадебное путешествие. В качестве супруга — князь Чиковани, недавний блистательный командир Эриванского полка. Ангажирован за посильную для Кавказского подпольного крайкома цену.
«Мы с генералом Чиковани, — описывает Джаваира, — хорошо поколесили. Несколько вояжей предприняли
Генералы весьма сожалели о том, что из-за нездоровья я не могу вместе с ними отправиться смотреть Казбек. Шкуро, целуя руку, попросил меня спрятать его портфель. «Княгиня, эти важные документы я смею доверить только вам!» После их ухода я открыла портфель, чтобы узнать, какие бумаги так дороги Шкуро. В портфеле находился оперативный план деникинской армии. Сейчас же я перерисовала этот план на пергаментную бумагу. Позднее попросила своего князя просмотреть и проверить, правильно ли обозначены масштабы. За услугу Чиковани попросил дополнительной платы. Пообещала… В заранее условленный день встретилась с Камо в Пасанаурах, приехав туда якобы на пикник. Передала ему проверенный Чиковани план. Нетрудно было заметить, что Камо обрадован. По привычке, для порядка, сказал грозно: «Если план не точен, убью тебя!»
К весне девятнадцатого года через Хевсурский перевал на Северный Кавказ доставлено достаточное количество оружия, патронов, динамита. Серго, с февраля обосновавшийся в зажатом с трех сторон снежными горами ауле Верхний Датых, спустился в долину. Всего в двадцати верстах от Владикавказа — в Галашкинском лесу — собрал почтенных стариков.
— Советская власть прислала вам оружие и деньги. Возьмите и защищайте свой народ. Командиров партизанских отрядов выберите сами. Я верю вам как себе.
Никаких других слов не нужно. Достаточно пережито вместе. Порядок будет полный. По свидетельству генерала Деникина: «Не успели оглянуться, как аулы Северного Кавказа представляли собой кипящий котел». Теперь Серго можно тайными тропами двинуть в Тифлис, оттуда каким-нибудь способом в Москву, где его давно считают погибшим… При их последнем свидании в горах Камо, прощаясь, обронил: «Из Баку наши большевики отправляют в Астрахань лодки с бензином. Понимаешь, да?»
…В мутный, белесый полуденный час, когда Баку окончательно изнемогает от июньской жары и расплавленный асфальт, как пластырь, липнет к ногам, большой парусный баркас принял на борт шумную компанию мужчин и дам. Им не терпелось переправиться на открытый морским сквознякам Баиловый мыс. Предприимчивый хозяин посудины вообще-то направлялся с грузом бензина и смазочных масел в ближайший персидский порт Энзели — промысел, пользующийся высоким покровительством англичан. Но за хорошую плату можно по пути на минуту-другую причалить и к Баиловому мысу. Благо дежуривший у баркаса таможенный чиновник, охотно опустив в карман хрустящую бумажку, относится вполне благосклонно. Даже участвует на стороне дачников в оживленном торге о цене за услугу…
Поднят парус. Баркас, провожаемый безразличными взглядами полицейских и тайных агентов, покидает гавань. Смех, шутки предвкушающих удовольствие дачников. Дамы раскрывают пестрые зонтики. Ни к чему! Через несколько минут вся компания окажется упрятанной в тесный трюм. Баркас круто развернется. Поспешит улизнуть в открытое море. Ни пикника, ни Баку… Всего-навсего небольшая инсценировка на ходу. В большой постановке режиссера Камо.
Из Тифлиса они выехали также вчетвером: Камо, Орджоникидзе с женой Зинаидой Гавриловной, бывшей с ним всю гражданскую войну, где, в каких бы положениях ни оказывался Серго. И только что освобожденная из Метех Варвара Джапаридзе. Ною Жордания стало все-таки стыдно держать в тюрьме вдову расстрелянного на бурых песчаных холмах Закаспия Алеши Джапаридзе, бакинского бессмертного комиссара. Благополучно минуют нескончаемые проверки пассажиров в поезде Тифлис — Баку. Без особых происшествий обходится и в самом Баку.
Анастас Микоян, возглавляющий подпольную коммунистическую организацию, знакомит с астраханским большевиком Михаилом Роговым. Тем самым «владельцем» баркаса. Из Астрахани он вместе со своим помощником, таким же отчаянным моряком, Иваном Дудиным доставляет московскую почту, ящики с оружием, инструкторов и деньги для Красной гвардии Ленкоранской Советской республики. Небольшой островок свободы на крайнем юге Азербайджана. По планам подпольщиков может стать базой для высадки десанта советских войск. Провал каждого рейса — смерть, виселица. Такая судьба ждет и Рогова в не очень далеком будущем. Его баркас захватит английский эсминец. Военно-полевой суд, казнь в тот же день. Пока для англичан Рогов сговорчивый, быстро богатеющий делец, постоянно курсирующий между Баку и Энзели — портами, одинаково находящимися под их властью.
Перед самым отплытием две плохие неожиданности. Провалился большевик, державший по заданию подпольного центра бакалейную лавку. Все продукты, запасенные для морской экспедиции, в загребущих руках мусаватистской охранки. С большим трудом заново достают немного риса, черной икры и сухарей.
Поделиться книгой: