Помоги проекту - поделись книгой:
Минута, две, пять… Пятьдесят минут!.. Сейчас… Сейчас!.. Сто минут, сто пятьдесят, сто восемьдесят! Стоит, ждет. Сейчас… Сейчас!!
Нет, нет! Не самообман, не кружащий голову мираж! Три будничных взмаха большим белым платком: «Приступай!»
Обычный шаг до двери. Вызов стуком служителя^. Чтобы совместно совершить весь узаконенный церемониал — по коридору буйнопомешанных проследовать в уборную. Перед тем как прикрыть дверь, немногие прощальные слова.
Дальше все так просто. Сбросить больничный халат, носки, шлепанцы. Отогнуть перепиленную с трех сторон решетку, снять кандалы — завязать в узелок. Закрепить конец веревки. Еще маленькая дань человеческому суеверию — перед дорогой присесть на мгновение. Молча.
Веревка повисает за окном. Раскачивается, натягивается. Котэ не ошибается — по веревке спускается человек. Уже можно разглядеть: он с бородой, в одной нательной рубахе, прижимает какой-то узелок.
Наверное, пора Котэ бежать навстречу, помочь взобраться на береговую осыпчатую кручу, набросить плащ и фуражку. Передать припасенные одежду, туфли.
Не успевает. Ноги наливаются свинцом. Из груди рвется крик: «Вай, ме!» Конец! Нету больше Камо. Он сорвался с веревки, тяжело шлепнулся на землю… Всматриваться некогда. Скорее к нему!
Камо поднимается сам. Сначала пошатываясь, потом ничего — довольно твердо идет к реке, все так же прижимая узелок с кандалами. Направляется к островку посредине Куры. Где брод, мелководье, он знает. По пути топит кандалы.
Восторгов, объятий пока не будет. Сначала Камо полностью воздаст Котэ Цинцадзе за то, что веревка оказалась гнилой — не выдержала, лопнула. К счастью, до земли оставалось меньше половины расстояния. Безупречно обязательный, не по-кавказски педантичный в делах, он не в состоянии пройти мимо упущения, небрежности.
Чтобы побыстрее отвлечь внимание от злосчастной веревки, Котэ спрашивает сугубо деловое:
— Возьмем фаэтон?
— Куда ехать?
— Дом полицеймейстера знаешь? Там остановимся.
— Хорошо шутишь. Молодец, научился!
— Зачем шучу?! — искренне обижается Цинцадзе. — Дом полицеймейстера на Вельяминовской. Там будешь жить!
Камо заключает в объятия полностью прощенного Котэ.
— Ва, какой хитрый!
В дом полицеймейстера едут сначала на фаэтоне, затем две остановки на трамвае. Последний квартал проходят пешком. Камо, отвыкший от солнца, нахлобучивает пониже фуражку, Котэ уверяет, что сегодня день выдался слишком жаркий…
Терпения с трудом хватает до вечерних фонарей. Необходимо пройтись по улицам. Просто так, как все тифлисцы. У караван-сарая бог посылает навстречу Арчила Бебуришвили, приехавшего из Петербурга защитником на очередной политический процесс.
«Я разбранил его за излишнюю, по моему мнению, смелость, — записывает в дневник Арчил. — Он, по обыкновению, принялся смеяться и попросил проводить его. Повел он меня с Зриванской площади на Вельяминовскую улицу, где помещалось управление тифлисского полицеймейстера. Тут Камо объяснил мне, что поселился в одном из подвальных помещений управления. По всему чувствовалось, что выбором местожительства он крайне доволен. «Понимаешь, всюду будут искать, весь Тифлис перевернут, а я в полицейском доме себе отдыхаю. Смешно, да?» В этом весь Камо».
За далекое будущее трудно поручиться, а в ближайшие дни и ночи в трехэтажном доме полиции отдыхать, смеяться способен будет один Камо, квартирант отнюдь не званый. Хозяева же надолго сникнут, потеряют спокойствие, сон. Без видимой нужды станут вспоминать, что после катастрофы на Эриванской площади в седьмом году покончил самоубийством исполняющий должность тифлисского полицеймейстера подполковник Балабанский. Спасибо, было на кого списать. Тогда и бомбы, и пальба из маузеров, и террористы-анархисты… Теперь — ничего, никаких обстоятельств. Одно желание Петросянца…
Что докладывать наместнику Кавказа, чем оправдываться перед своим департаментом, перед министром внутренних дел? А еще над всеми Петр Аркадьевич Столыпин. Их высокопревосходительство, известно, к неудачникам питает отвращение.
Все и всё против неудачников.
И служители в отделении буйнопомешанных — до шести часов вечера они ни слова своему начальству о том, что «Тер-Петросова, отведенного по его требованию в отхожее место, впоследствии не оказалось…». И девяностадвухлетний тифлисский домовладелец Иван Глахов Квешадзе, бог знает почему среди ночи доставленный на допрос, не жаждет старец «открыться» ротмистру Розалион-Сашальскому. «По предъявлении мне фотографической карточки Семена Тер-Петросова заявляю, что этого человека я ни в лицо, ни по фамилии не знаю и на своем веку ни разу с ним не встречался, равным образом этот человек ни разу не заходил в мой дом…» И доживающая свои дни слепая бабушка Камо Кеке. При обыске она злонамеренно не показала, где прячет внука Симона. Более того, утверждала, что в последний раз он навестил ее восемь лет тому назад…
Даже розыскные собаки и те…
«СЕКРЕТНО
От начальника тифлисского сыскного отделения
В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ
Его высокородию господину тифлисскому полицеймейстеру
РАПОРТ
Я совместно с другими чинами, взяв сыскных собак и дав им обнюхать вещи Тер-Петросова, направился на розыски.
Собаки взяли направление через сад «Кружка» на Кирочную, затем через ворота «Кружка» на улицу, свернули налево и направились к Верийскому мосту, потом направо по набережной, довели до вновь строящегося здания реального училища и вернулись назад. Другая собака прошла по берегу реки Куры, но в общем собаки шли неуверенно, видимо не взявши правильного следа. Благодаря чему Тер-Петросянц не был задержан, несмотря на энергичные меры мои и чинов. Об изложенном доношу вашему высокородию.
Подписал начальник сыскного отделения
Что самое печальное — находятся охотники погреть руки на общей беде, недостойно сделать карьеру. Ротмистр Карпов шлет тайный донос на начальника губернского жандармского управления полковника Пастрюлина. Якобы полковник имел возможность предотвратить позорный побег, но по мотивам весьма неясным нисколько не постарался. Приходится полковнику стряпать объяснение, не лишенное познавательного интереса.
«В Женеве проживает один из наиболее активных деятелей партии, Мелитон Филия, который имеет общение с Лениным и другими лидерами большевиков. Этот Филия носит партийную кличку «Жорж» и был арестован в 1908 году в Тифлисе при ликвидации 7-го района, а затем бежал из окружного суда во время процесса. В настоящее время «Жорж» прислал копии своего письма к Ленину и ответ последнего, из коих видно, что «Жорж» просил у Ленина денег, необходимых для устройства побега неизвестных лиц из тифлисских тюрем, а Ленин отказал, говоря, что поступившие от экспроприации в Тифлисе деньги имеют своим назначением общепартийные цели и не могут служить на нужды частные, какими в данном случае является освобождение некоторых арестованных.
Из содержания приведенного агентурного сообщения явствует, что в нем нет ни прямых, ни косвенных указаний о подготовлении побега Тер-Петросяна. Речь шла не об арестанте, находящемся в Михайловской больнице, где Тер-Петросян в действительности содержался и о чем, несомненно, знали заинтересованные в его судьбе лица, а о каких-то преступниках из тифлисских тюрем, вопрос об освобождении коих является частной нуждой, а не общепартийной, что, по моему разумению, ни в коей мере не могло относиться к Тер-Петросяну, если принять во внимание его значение для партии, коей он оказал выдающиеся услуги».
Тем более чины самые высокие жаждут схватить, заковать теперь по рукам и по ногам Тер-Петросяна. Больно уж велик скандал. Шум на всю империю, на всю Европу. В берлинских, парижских, лондонских, венских, софийских газетах оскорбительные описания бегства, ядовитые заголовки: «Бежал от палачей!», «Кто страдает слабоумием?!», «Реванш Мирского-Аршакова!» Сам полицей-президент Берлина герр фон Ягов среди ночи пишет пространный запрос в Санкт-Петербург: «Имею честь покорнейше просить Вас соблаговолить сообщить, соответствуют ли действительности сообщения газет о том, что анархист, страховой агент Симеон Аршаков Тер-Петросянец, мнимый Димитриус Мирский, якобы недавно бежал. В положительном случае имеются ли данные, указывающие на то, что Петросянец бежал в Германию?»
Ответ несколько задерживается, но содержание вполне искупает: «Учитывая, что Тер-Петросянец до последнего времени тайно находился в Германии, вполне можно предположить, что он и сейчас направился туда».
Зачем же сразу так далеко? Есть еще дела на Кавказе. Необходимо съездить в Баку, повидать доктора Сегала. Он был тогда в Берлине, наверняка встречался с Житомирским, что знает о нем?
Передумывать, откладывать не в натуре Камо. Единственная его уступка чрезвычайным обстоятельствам — грим и вместо прямого поезда Тифлис — Баку несколько старомодный способ путешествия — конным и пешим по дорогам и тропам не слишком проторенным. В какое-то сентябрьское утро он будит Сегала в его квартире на нефтепромыслах в Романах под Баку.
Сегал, неопубликованная рукопись:
«Открываю глаза, кричу:
— Аршак! (Аршак Зурабов — бывший член Государственной думы, бежавший с каторги.)
— Не узнал? Я Камо!
Вглядываюсь… Действительно живой, настоящий Камо.
— Думаешь, все-таки сумасшедший? Нет… Можно было сойти, но не сошел.
Очень нелестные замечания насчет Житомирского: Предполагает, что тот его выдал. «Приеду в Париж — убью!»
Расспрашивает о Житомирском долго, придирчиво. Требует подробностей самых мелких. Я почему-то умалчиваю об открытке, полученной от Житомирского на венском почтамте, в которой он предупреждал: «Камо Вас оговорил». Я ее порвал, Красин сказал, что так и следовало поступить. Не ошиблись ли мы оба?
При следующей встрече Камо снова расспрашивает о Житомирском. Чувствую, что сейчас для него нет ничего важнее.
В подходящий момент спрашиваю, что он собирается делать дальше.
— Я решил уехать за границу, научиться управлять аэропланом — хорошо бомбы бросать.
Шутит или вполне серьезно? Поди пойми у Камо».
20
Шевки-бей, несомненно, из самых удачливых подданных турецкого султана. Молод, эффектен — ослепительно черные пушистые усы по-особому закручены кверху; не стеснен в деньгах — оптовая торговля табаком, фруктами, пряностями. Заключив выгодные контракты в русских столицах, он возвращается домой в Константинополь. Преуспевающему негоцианту благоприятствует даже погода. Лишь вчера отбушевал, отгремел жесточайший шторм. Ветер безудержно гонял потоки по батумской набережной, забавляясь, повредил склады, смыл несколько кофеен. Сегодня — солнце, легкая зыбь. Путешествие обещает быть вполне приятным.
В порт Шевки-бей приезжает ко второму гудку. У трапа русские полицейские, пограничники, какие-то штатские с пронизывающим взором. Шевки-бея они мало интересуют. Так же, как и он их. Не до турок, много их ездит туда-сюда — торговые люди… Успеть разобраться со своими, которые с российскими паспортами. Заглянуть каждому в лицо, тут же быстро свериться с карточкой Петросянца, заботливо размноженной, распространенной по всей империи. Главное не пропустить с бельмом на глазу — этих сразу брать!
Слава аллаху! У Шевки-бея оба глаза черны, как его усы. Только сегодня утром в Батуме доктор Шатилов постарался — тщательно закрасил белесое пятно. Чтобы никаких «особых примет», покуда Камо не выберется за пределы империи. Не надо только заключать, что почтенный Шевки-бей никогда больше не появится. Обязательно объявится. Навестит Константинополь, вступит в деловые отношения с начальником полиции, с министром внутренних дел. Произведет на них весьма благоприятное впечатление. Хотя и в несколько иной роли. Это уже в следующем, девятьсот двенадцатом году.
Пока что Камо двигается на запад. В Брюсселе у у Александра Александровича Богданова он заручится адресом «Ильичей» — Ленина и Крупской. Поспешит в Париж. В первый же день отыщет окраинную тихую улочку Мари-Роз. На ней серый дом с тесными балкончиками по фасаду. На заднем дворе садик, ярко расцвеченный лукавой парижской осенью.
Дата приезда точно неизвестна. Существуют лишь несколько несхожих версий. Две крайности: «29 августа 1911 года Камо уже был в Париже»… «16 декабря Камо приехал в Батум. Через три дня отплыл… В конце месяца прибыл в Брюссель. Отсюда с А. А. Богдановым направился в Париж. Там встретился с В. И. Лениным, Н. К. Крупской и Серго Орджоникидзе».
Котэ Цинцадзе, бывший с Камо все дни до отплытия парохода, в свое время напечатал в грузинском журнале «Революциас матиане» — «Летопись революции»: «Точно помню, что мы выехали в день убийства Столыпина, только не могу вспомнить число. «Я огорчен по поводу смерти Столыпина», — сказал мне Камо в вагоне. Когда я спросил: «Почему?» — он ответил: «Я хотел его убить, чего бы это мне ни стоило». В Батуме мы остановились на квартире у Анеты Сулаквелидзе. Корабль должен был отплыть на второй или на третий день…» Столыпин был смертельно ранен провокатором-эсером Богровым в Киевском оперном театре в понедельник, первого сентября. Умер пятого. Сообщения в печати — шестого. Каким же чудом Камо, выехав из Тифлиса никак не раньше пятого сентября, «29 августа уже был в Париже», да еще некоторое время проведя в Батуме и Брюсселе? Неправдоподобно еще и потому, что до Батуми, до заграницы Камо побывал у доктора Сегала на Каспии. Добирался туда окольными путями, большей частью не на поезде…
Также не подтверждается и поздняя декабрьская дата. Хотя бы потому, что Серго в это время принимает в Праге делегатов VI Всероссийской конференции РСДРП. Известно, что и Владимир Ильич приехал в Прагу заблаговременно. Ну а первое заседание конференции пятого января двенадцатого года.
Все за то, что встреча лукавой парижской осенью. Из окна «приемной» Ильича виден ярко расцвеченный садик. У этого окна и устраиваются для душевных разговоров.
«Камо попросил меня купить ему миндалю, — запомнила Надежда Константиновна. — Сидел в нашей парижской гостиной-кухне, ел миндаль, как он это делал у себя на родине, и рассказывал об аресте в Берлине, придумывал казни тому провокатору, который его выдал, рассказывал о годах симуляции, когда он притворялся сумасшедшим, о ручном воробье, с которым он возился в тюрьме. Ильич слушал, и остро жалко ему было этого беззаветно смелого человека, детски наивного, с горячим сердцем, готового на великие подвиги…
Было решено, что Камо поедет в Бельгию, сделает себе там глазную операцию».
Поездка в Бельгию ничего путного не дает. В Брюсселе, Антверпене, Льеже ни один врач не берется убрать бельмо. Камо возвращается в Париж. Уверяет, что большой беды нет, из-за «несчастного пятна» задерживаться ему нельзя. Пора за дело. Все же уступает настояниям Владимира Ильича — соглашается пойти с ним к известному профессору-хирургу. Авось тот возьмется сделать пластическую операцию — до неузнаваемости изменить лицо Камо. Рекомендательным письмом снабжает Жан Жорес, лидер левых французских социалистов.
Профессор в состоянии помочь лишь советом, как благополучно… уходить от собак-ищеек. Надо, говорит он, постоянно иметь при себе пузырек с эфиром, в нужный момент щедро обрызгивать им подошвы. Эфир быстро испарится и унесет с собой отличительный запах человека. Совету профессора не было б цены, если бы с помощью эфира или какого другого медицинского средства удавалось уйти от Житомирского, от прочих провокаторов.
Новый директор департамента полиции Белецкий — министру внутренних дел Маклакову: «По полученным подполковником Эргардтом от агентуры сведениям, бежавший из Тифлисской тюрьмы Камо-Мирский (Тер-Петросян) приехал в Париж совместно с Богдановым, настоящая фамилия коего Малиновский. Мирский посетил Бурцева и предъявил ему требование поместить на страницах «Будущего»[43] его обличительную статью против провокатора, якобы выдавшего его в Берлине полиции. Но Бурцев сомневался в полном психическом здоровье Мирского. Такое же впечатление о Мирском как будто вынес и Ленин.
Из Парижа Богданов увез Мирского и, как говорят, поместил его в какую-то лечебницу для умалишенных в Бельгии».
Это Житомирский выдает свое сокровенное за чистую монету. Высоким чинам в Петербурге также соблазнительно поверить. И с Камо-Мирским-Петросяном покончено, вроде бы списан по болезни. И ценная агентура сохраняется. Во всяком случае, в платежном журнале секретного отдела департамента. По-прежнему две тысячи франков ежемесячно. Иудины сребреники во французском исчислении. Поскольку королевская прусская полиция сочла за профессиональное благо выслать нежелательного более «доктора». Сразу после речи Оскара Кона в берлинском муниципалитете, будто все нашумевшее дело Мирского плод провокации. Да и герру фон Ягову совсем неплохо иметь своего верного Якоба во французской столице.
Докопаться до правды, выставить вкрадчивого, необыкновенно почтительного, заглядывающего в глаза Житомирского из круга революционеров Камо не удается. Самые серьезные подозрения еще не бесспорные доказательства. Существуют и невероятные стечения обстоятельств… Не удается. А неограниченного, былого доверия ловкому провокатору уже нет. Не вернется больше. От многолетней близости к большевистскому центру постепенно ничего не остается. Теперь до самой войны четырнадцатого года придется «Андрэ» и «Дантэ» — во Франции Житомирский под этими кличками — довольствоваться сведениями из вторых рук, случайно перехваченными разговорами, слухами. Промышлять по мелочам.
Подобие возрождения наступит лишь с началом войны. По рекомендации департамента он совершит «патриотический акт» — вступит добровольцем-врачом в русский экспедиционный корпус. Примется с возрастающим рвением доносить о «пораженческих противоправительственных» настроениях солдат. Продержится до революции. Тогда поспешит посыпать голову пеплом. Пошлет трогательное признание из парижского далека — из благоприобретенного собственного дома на бульваре Рашпай: дьявол-де попутал, пятнадцать лет сотрудничал с тайной полицией.
Слишком поздно. Камо, во всяком случае, к призна- нию Житомирского отнесся с интересом минимальным. Для него давно пережитое, выстраданное. А сейчас, поздней осенью одиннадцатого года, тяжко. Порой непосильно. Хлопоты, разъезды — Женева, Копенгаген, Брюссель в третий раз, снова Париж — радости не приносят. Отступить, смириться — с его-то характером!.. Из головы почему-то не уходит: «Скоро круглая дата. Тридцать лет. Будущее представляется весьма туманным».
Надежда Константиновна, которой Камо снова, как в добрые времена на даче «Ваза», поверяет свои тайны и сомнения, замечает: «Он страшно мучился тем, что произошел раскол между Ильичем, с одной стороны, и Богдановым и Красиным — с другой. Он был горячо привязан ко всем троим. Кроме того, он плохо ориентировался в сложившейся за годы его сидения обстановке. Ильич ему рассказывал о положении дел».
О том же со слов Камо Мартын Лядов. Пометки на рукописи Барона Бибинейшвили при ее редактировании: «Ильич всячески убеждал основательно отдохнуть за границей, но Камо очень не понравилась обстановка, царившая в то время в заграничных колониях: постоянные склоки, отход многих бывших большевиков в чисто обывательскую жизнь, несомненная наличность провокации где-то близко от руководства большевиков и за границей и в России.
Камо решил ехать обратно, поставив себе на этот раз основную цель: раскрыть при помощи своих боевиков провокаторов, очистить от них партию. Он говорил мне, что хочет применить такой вот метод: он вместе со своими боевиками, нарядившись жандармами, пойдет арестовывать виднейших товарищей, работающих в России. «Придем к тебе, арестуем, пытать будем, на кол посадим. Начнешь болтать: ясно будет, чего ты стоишь. Выловим так всех провокаторов, всех трусов». Вот именно для такой партийной «чистки» Камо поспешил в Россию.
На расходы по этому делу он взял в партийной кассе оставшиеся неразмененными пятисотрублевки. Значительная часть этих пятисотрублевок была арестована, а другие были подвергнуты «операции». Очень тщательно были переделаны на них номера (объявленные правительством), и они довольно спокойно обменивались (без единого провала) и в России, и за границей. Но некоторое количество этих денег еще не было переделано. Вот их-то и взял с собой Камо. Вез также немного оружия».
В канун отъезда последнее напутствие Владимира Ильича, просьба быть поосторожнее, смотреть на вещи более реалистично, помнить, что буря — это движение самих масс. Первый натиск бури был в 1905 году. Следующий начинает расти на глазах…
Кажется, все сказано, все обговорено. Транспорты литературы (и оружия, мысленно добавляет Камо)… Константинополь — центр. Оттуда в Батум, Одессу через революционно настроенных моряков… Надежная сеть явочных квартир…
Время прощаться. В дверях Владимир Ильич окликает. Неожиданный строгий осмотр пальто Камо.
— А есть у вас теплое пальто, ведь в этом вам будет холодно ходить по палубе?
Выясняется, что никакого другого пальто и вообще ничего теплого у Камо нет. Ильич приносит свой мягкий серый плащ — подарок матери, любимая вещь. Никакие протесты предельно сконфуженного Камо не помогают…
Прощай, Париж! Больше встреч не будет. Впереди Балканы, Турция. Заботы, хотя не из новых.
21
Год девятьсот двенадцатый весь в поисках, метаниях, противоречиях. С последствиями самыми драматическими.
Стремительный бросок из Парижа в Константинополь. Не в самый город. В монастырь грузин-католиков Нотр Дам де Лурд. Появляется некий Марко из «Инициативной группы» черноморских моряков. Вместе им налаживать транспорты нелегальной литературы, еще кое-какие взрывоопасные перевозки. Навещает болгарский социалист Никола Трайчев. Он подружится с Камо. Будет занесен в список «арестантов Тифлисской тюрьмы № 2, привлеченных к дознанию по делу разыскиваемого Семена Тер-Петросянца». Притом почти за двадцать лет до своего действительного приезда в Грузию. Заслуга Камо. С паспортом Трайчева он снарядил на Кавказ своего неизменного помощника Гиго — Григория Матиашвили. За Гиго увязываются филеры…
В советские годы в Тифлис на жительство отправится и подлинный Трайчев. При содействии Георгия Димитрова. Его письмо к Миха Цхакая: «Я уже вам лично говорил о т. Николе Христове Трайчеве, болгарском коммунисте. Долгие годы работал в Константинополе, был сподвижником грузинских революционеров Камо, Гиго, Гуриели, Джапаридзе и др.
…Тов. Трайчев является прекрасным революционером и чрезвычайно способным работником. Я вполне поддерживаю его просьбу.
С тов. приветом
И маленькая, также неизвестная[44] записка от Николы Трайчева:
«…Я тот болгарин с бородой — делегат III конгресса Коминтерна 1921 года, который посредством вашей помощи встретился с тов. Камо, жившим в то время в Москве».
До будущей встречи Камо с Трайчевым в Москве еще много лет, событий. Пока что монастырский дом на участке Папас-Куспри незаметно становится явочной квартирой, добрым пристанищем для беглецов с Кавказа. Камо весьма желательно, чтобы там же обосновалась, взяла на себя часть забот умелая Джаваира. Сейчас она в заключении за «пособничество при побеге Тер-Петросянца».
«Дорогая сестра! Шлю тебе привет и желаю всего хорошего. Джаваира! Попроси начальство, чтобы разрешили тебе выехать за границу; хорошо было бы, если б разрешили жить в Константинополе. Там имеется женский монастырь грузинских католиков, где меня хорошо знают и где тебе будет житься хорошо; кроме того, ты можешь при старании изучить иностранные языки, так как там имеется очень хорошее, образцовое училище, в котором специально изучаются иностранные языки. В монастыре жизнь очень дешевая: на всем готовом тебе будет стоить 9 рублей в месяц.
Если правительство разрешит тебе отбыть наказание за границей, будет очень хорошо. Когда будешь просить, сообщи мне.
Жаждущий тебя видеть
Неожиданный отъезд Камо в Болгарию с документами едва ли не мифического Семена Савчука. На вокзале в Софии арест. Обвинение незамысловатое — «турецкий шпион». Под достаточным конвоем доставлен к градоначальнику. Камо устраивает скандал. Оскорблено его достоинство, честь социалиста. Да, если узнает его хороший знакомый господин Благоев…
Имя популярного общественного деятеля, депутата болгарского парламента производит должное впечатление. Градоначальник становится несравненно любезнее. Готов довольствоваться поручительством высокочтимого Димитрия Николаевича. Еще небольшой нажим, и два полицейских агента в штатском ведут «Савчука» к его хорошему знакомому Благоеву. Не беда, что Камо его в глаза не видел. Что-нибудь сообразит.
Дома Благоева не оказывается. Приходится возвращаться без толку. Недалеко от почтамта один из агентов простодушно восклицает: «Вон он, господин Благоев!» Камо бросается навстречу человеку с окладистой бородой. Обнимает. Шепчет. «Приехал от Ленина… Я Камо!» Затем ровным голосом, как нечто естественное, просит подтвердить, что он Семен Савчук — русский социалист, никак не может быть турецким шпионом.
Кривить душой Димитрию Николаевичу вовсе не приходится. Чуть погодя, когда можно будет побеседовать без посторонних, Благоев, к немалому удивлению Камо, скажет: «На копенгагенском международном конгрессе социалистов я слышал, как немецкий делегат доктор Кон рассказывал о вас русским товарищам… Читал в газетах. В Болгарии о вас много писали…»
Поделиться книгой: