Помоги проекту - поделись книгой:
«Я обратился к господину президенту Государственной думы Гучкову и ко многим депутатам Государственной думы, а также намереваюсь подать жалобу на генерала Афанасовича высшим военно-судебным властям в Санкт-Петербурге. Но так как до слушания дела в военном суде Тифлиса осталось слишком мало времени, чтобы ожидать благоприятных результатов, то я вынужден адресоваться к Вашему превосходительству и просить Вас тотчас же повлиять в том направлении, чтобы воспрепятствовать судебной процедуре, а тем более выполнению наказания по отношению к душевнобольному…
Вам представляется счастливая возможность доказать, что Вы являетесь также представителем культуры и человечности».
Еще из Парижа. Его высокопревосходительству Столыпину:
«Лига защиты прав человека и гражданина считала бы оскорбительным для Председателя Совета министров России даже предположение о том, что он способен употребить во зло неслыханный акт прусской полиции по отношению к Тер-Петросову».
В первые минуты Петр Аркадьевич во гневе крупно начертал: «Что за чепуха?» Но по рассуждении более спокойном требует у министра иностранных дел Сазонова обзор сообщений русских посольств и заграничной прессы. Затем в тонах предельно дружеских сочиняет наставление наместнику на Кавказе Воронцову-Дашкову.
«Милостивый государь граф Илларион Иванович!
Министерство иностранных дел сообщило мне[39], что за последние дни демократическая печать Европы с особенной страстностью обсуждает судьбу Аршакова (он же Мирский и Тер-Петросянц), привлеченного к ответственности в г. Тифлисе по делу о разбойном нападении на казенный денежный транспорт в 1907 году.
…Нападки прессы не преминут усилиться в случае, если Аршаков-Мирский будет приговорен к смертной казни, и это может оказать неблагоприятное для русских интересов влияние в вопросе о выдаче анархистов.
Пользуюсь случаем выразить Вашему сиятельству уверение в совершенном моем почтении и истинной преданности.
Граф Илларион Иванович достаточно искушен в чтении государственных бумаг. С полуслова понимает, что требуется ответить и в тон, и достаточно уклончиво, чтобы рук себе не связывать.
«…В настоящее время Тер-Петросов содержится под усиленной стражей в тифлисском Метехском замке, где числится за прокурором суда военного округа. Что же касается опасений министерства иностранных дел, что неминуемые в случае присуждения Тер-Петросова к смертной казни нападки прессы могут оказать неблагоприятное для русских интересов влияние, то соображение это мною будет принято во внимание при представлении приговора военного суда о Тер-Петросове на мою конфирмацию».
Уж куда милосерднее! А Камо почему-то не ждет приговора. Опять берется за старое, да еще как решительно. Даже самые близкие ему люди, увидав его утром двадцать шестого апреля в зале военного суда, в ужасе. Ничего более страшного представить нельзя. Живые мощи в рваной одежде тюремной больницы. Не узнает ни сестер, ни тетку, ни на кого не обращает внимания. Время от времени вынимает из-за пазухи прирученного им в Метехах воробья, кормит его кусочками хлеба, что-то нашептывает, быстро шевеля губами. Привязанность к воробью Ваське, желторотым несмышленышем занесенному порывом ветра в тюремную одиночку, — это на всю жизнь. О Ваське рассказывает Камо бойцам своего отряда в критический час, когда осенью девятнадцатого озверевший Каспий добивал их рыбницу.
— Понимаешь, подрос Васька. Жалко стало — выпустил на волю. Долго не было, опять прилетел. Спрашиваю — что хочешь? Кушать хочешь, пить хочешь? А он меня клюет в голову, в лицо. Накормлю, напою. В камере холодно, сам лезет под куртку. Помогал мне жить. Понимаешь?
Так что при желании и некоторой доле воображения можно представить, что Камо, на короткие минуты отрываясь от воробья и с широкой улыбкой протягивая мякиши и хлебные крошки генералу и обер-офицерам, вовсе не хотел уронить достоинство высокого суда. Наоборот, выражал симпатию, признательность за внимание к нему и Ваське. А суд в полном составе порывисто отшатывался, крупно раздражался.
Со стороны, конечно, впечатление достаточно необычное. Особо важный следователь Малиновский потрясен переменой, в полной растерянности: «По наружному виду Тер-Петросянц сумасшедший: глаза его блуждали, на вопросы он или не отвечал, или давал несоответствующие ответы, хохотал…»
Бог с ним, со следователем, его к делу Камо больше не подпустят, отыщут другого мастера, чином покрупнее. Но эксперты! Четыре эксперта из военных и гражданских врачей, притом разных национальностей: Чудновский, Орбели, Монсе и Гедеванов. Одно и то же огорчительное: «Несомненно психически больной».
Раздосадованный генерал вопросительно поглядывает на своих подполковников. По воинской давней традиции первое слово младшим по чину, возможно, чтобы старшие сопоставили мнения, успели поразмыслить. Подполковники князь Вачнадзе и Пентко впервые — это подчеркнуто в совершенно секретном представлении прокурора — приведены к присяге, никогда раньше в судебных заседаниях не участвовали. Понятие о чести у них еще не потускнело, не обтрепалось. Высказываются твердо: «Раз эксперты находят…» Генералу и самому не хочется слишком подличать. Определение суда, в сущности, старое, берлинское: «Дело слушанием приостановить. Подвергнуть Тер-Петросянца освидетельствованию и длительному наблюдению в специальной больнице».
Сложная система субординации лишает начальника губернского жандармского управления, даже самого военного прокурора, возможности достаточно прямо высказаться о судейских формалистах и чистоплюях. «Освидетельствование… Длительное наблюдение… Тьфу!» Хорошо, что хоть в Петербурге выходит газета «Русское знамя». Всю истинную правду режет в глаза. Пройдет немного времени — напишет:
«БОЛЕЕ ЧЕМ СТРАННОЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО!
Настоящая оперетка в тифлисском суде… Петросянц ободрен необычным вниманием к своей особе… Кто покровительствует?.. Конец нити, который даст возможность раскрыть удивительные вещи…»
Здешним тифлисским правдолюбцам такого нельзя. Только по начальству совершенно секретно.
Жандармский полковник Пастрюлин — департаменту полиции: «По имеющимся у меня точным негласным сведениям, Семен Тер-Петросянц симулирует свою ненормальность, добиваясь этим путем возможности быть помещенным в больницу в надежде на осуществление побега».
Прокурор округа — коллегам вышестоящим: «…В Тифлисе нет таких психиатрических заведений, в коих побег Петросянца, являющегося выдающимся революционным деятелем и пользующегося большой популярностью в среде как российских революционных организаций, так и международных, мог бы, по меньшей мере, быть предупрежден.
О строжайшем же и неослабном надзоре за Тер-Петросянцем в месте его нынешнего содержания мною предложено начальнику метехской тюрьмы 28 апреля за № 7973».
На сей счет философский пассаж метехского начальника: «Держать там же, где сидит, и под двумя замками и уведомить, что у меня Петросянц был совершенно здоров — это он в суде сделался психически больным».
Размышления… Размышления… Теперь до сентября. Тифлисское летнее пекло — в сносный день под сорок градусов жары и на небе матовая дымка — тоже не способствует умственным занятиям.
18
Рукою Камо на листках в клеточку, сбереженных его теткой Елизаветой Андреевной Бахчиевой:
«Прокурор приказал: «Начинайте!» В спину под лопаткой воткнули большую иглу и пустили электрический ток. Боль была невыносимая, вся спина горела, тошнило от крепкого запаха паленого мяса. Прокурор не верпл врачам, сам делал опыты, а я смотрел ему в глаза бессмысленным тупым взглядом и хохотал идиотским смехом. Прокурор сплюнул, обругал и ушел».
Чтобы никаких сомнений насчет скрупулезности:
«ПРОТОКОЛ
1910 года, сентября 20 дня, я, исполняющий должность судебного следователя по наиболее важным делам Русанов Б. Л., в присутствии нижеподписавшихся понятых, через старшего ординатора психиатрического отделения тифлисской больницы Орбели Д. И. произвел освидетельствование обвиняемого Семена Тер-Петросова, причем оказалось:
болевая чувствительность совершенно отсутствует, при прокалывании булавкой кожи совершенно не чувствует боли, а также при неоднократном прикладывании к телу на спине под левой лопаткой зажженной папиросы; в руках наблюдается дрожь, дрожь наблюдается и в языке… Выражение лица безразличное, никаких желаний свидетельствуемый не высказывает, индифферентное отношение к своему положению и к окружающей среде; ослабление памяти, не ориентирован во времени и месте; не дает ясного отчета, по какому поводу вызван из камеры, держит в пазухе воробья, которого по временам кормит мякотью хлеба, между прочим, заявляет, что у воробья служитель оторвал ножку и он вызван к следователю, чтобы рассказать об этом. Не помнит года, месяца и числа; по временам без видимой причины бормочет, напевает и смеется. На вопросы большей частью дает ответы бессвязные. На заданные вопросы дал следующие ответы.
ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ
1. Где вы родились? — Не знаю, разъезжаю за границей, теперь хочу кандалы убить, построить памятник, наложить все кандалы и сверху — кирпичом; где я ни был, нигде кандалов не видел. (При этом играет с воробьем и добродушно смеется.)
2. За что вы сидите в тюрьме? — За мое величие, что я разъезжаю много, везде я ездил, пусть им останутся их партии.
3. Кто около вас стоит? — Солдат, он меня охраняет, чтобы ничего у меня не украли из кармана.
4. Хотите ли выйти из тюрьмы? — На автомобиле хочу поехать за границу. У меня теперь хорошая комната в тюрьме, покрашенная. Меня скоро выпустят. Это сказал Усов, один арестант, он брат старого черта. Я ему дал десять патронов, он свистнул и улетел. Ястреб хотел унести птичку.
5. Давно ли вы сидите в тюрьме? — Всего несколько месяцев.
6. Отец есть у вас? — Я не знаю, долго не видел его, его звали Аршаком.
7. Сестры у вас есть? — Три или четыре, одна даже сейчас здесь была, папиросы принесла, я ее забываю спрашивать, где четвертая сестра, я трех видал.
8. Звали ли вас Камо? — Звали, давно, а за границей звали господин Петросянц, и в тюрьме помощник начальника называет — господин Петросянц. У меня служитель хороший человек. Я его хочу кучером к себе взять, у меня много лошадей в горах.
9. Сколько пятью пять? — Двадцать пять. Я знаю. Еще бы я не знал! У меня пятьдесят миллионов есть, где я жил за границей.
10. Учились ли где-нибудь? — В Петербурге бывал в актовом зале.
11. На каком факультете? — Я любил историю.
12. Кто вам ее читал? — Он был рыжий.
15. Сколько будет тридцать семь отнять сорок восемь? — Семьдесят, тридцать и сорок, а тридцать семь отнять сорок восемь равно семидесяти восьми. Мне сказали, что всего в России миллион кандалов, я хотел считать, но бумаги не дали, и нельзя было считать.
16. Вчера что вы за обедом ели? — Я чай пил, мясо не ел, потому что, говорят, от мертвых вырезают и на кухню посылают.
«Г. Петросов. Г. Семен Петрусев. Ателерисский Григада».
(Вышеприведенные слова написаны Тер-Петросовым под диктовку.)
17. Вы женаты? — Я не женат, сколько времени пост держу, к женщинам за границей не ходил, не хочу, только курю и вино пью. Только мало дают, стакан, а я хочу четыре бутылки в день, я говорю тому, кто приносит, чтобы сразу принес, а он мне не несет.
Понятые: Степан Егоров, Николай Мельхиорович Пончик.
Доктор Давид Иосифович Орбели.
Исполняющий должность судебного следователя Русанов.
Присутствовал товарищ прокурора (подпись).
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
На основании вышеизложенного и данных объективного исследования я заключаю, что Семен Тер-Петросянц в настоящее время страдает истерическим психозом с переходом в слабоумие.
Старший ординатор тифлисской Михайловской больницы.
Все опять на усмотрение генерала Афанасовича. Куда ни кинь, всюду сплошная опасность: хитрости Петросянца, подвохи Кона, поношение европейских газет, кляузы соглядатаев из жандармского управления, ухмылки наместника. Разве что прибегнуть к стратегии неоднократно проверенной — повременить. Сколько удастся.
Удается до конца ноября. До созыва «Смешанного присутствия 2-го уголовного отделения Окружного суда». Долгая, трудная процедура. Чтение «скорбных листов» за полгода, затребованных из тюремной больницы; опрос девяти врачей — военных, тюремных, гражданских, показания свидетелей также весьма несхожих — доставленного из Гори Аршака Тер-Петросяна, тетки подследственного Бахчиевой, сестры Джаваиры, следователя Малиновского, прокурора Федорова, жандармского ротмистра Пиралова, надзирателей и служителей Метехского замка, артиллерийских специалистов и пиротехников — это насчет бомб и осколков в руке… В заключение новые «эксперименты» — истязания, пытки Камо зажженными папиросами, электрическим током, раскаленными стержнями, иглами, загнанными под лопатки.
Решение как бы ничейное. Смешанное присутствие «не находит возможным высказать какое-либо категорическое суждение, а посему арестанта Семена Аршакова Тер-Петросова подвергнуть наблюдению в психиатрическом отделении Михайловской больницы, сроком заранее не ограниченным».
Немного — один месяц проволочек. Двадцать первого декабря на рассвете конвой в Метехах принимает Камо. Вместе с неразлучным воробьем Васькой. Предусмотрительно меняют кандалы. Шагать неблизко. Не миновать Армянского базара, сомнительных переулков, пустырей…
В изоляторе для буйнопомешанных готова особая клетушка. С двойным запором, с частой решеткой на окне, со специально приставленным для наблюдения служителем. Снаружи у двери наряд городовых по ежедневному назначению пристава девятого участка.
Подробнейшим образом разработан порядок содержания номера тридцать восьмого — Семена Тер-Петросова. Совместными рассуждениями прокурора военного округа, прокурора судебной палаты, начальника губернского жандармского управления, полицеймейстера города Тифлиса. Посему нескромным дилетантством признается вмешательство главного врача Михайловской больницы Гурко. Не вникая, торопливо — всего лишь на третий день после водворения Петросова — доктор обращается к прокурорскому надзору, к тюремному ведомству:
«В отделение умалишенных вверенной мне больницы доставлен арестант Тер-Петросов, закованный в кандалы. Ввиду того, что это производит удручающее впечатление на больных и смущает врачей, прошу сообщить, должен ли назначенный Тер-Петросов все время испытания находиться в кандалах, и если да, то на каком основании, а ежели могут быть сняты, то прошу прислать кого следует для снятия оных».
Доктору Гурко на его опрометчивую бумагу ничего не отвечают. Даже не ставят в упрек, что действует он грубо не по правилам — через голову непосредственного начальника своего — управляющего медицинской частью гражданского ведомства на Кавказе. Увы, послабление понимается превратно.
Четырнадцатого января новая дерзость. Официальный протест прокурору окружного суда. Кандалы-де препятствуют производству надлежащего освидетельствования… Звяканье кандалов раздражает других больных, приводит их в возбуждение. И вовсе неуместное обращение к помощнику наместника по гражданской части. Неблагосклонный ответ через тифлисского полицеймейстера: «Прежнее распоряжение прокурора военного суда полностью остается в силе. Содержать в кандалах, под строжайшим надзором».
Врачи ноль внимания на резоны хранителей державных устоев. Глухи и немы к призывам: «Не цепляйтесь за профессиональные мелкие формальности. Раскаленные стержни, воздействие электрическим током небось применяете… Не суть важно, в каком состоянии Тер-Петросов сейчас. Опаснейший революционер, он совершал свои многочисленные преступления на редкость умно, продуманно, с поразительной находчивостью — за это и спрос. Престиж государственного строя требует, чтобы раз навсегда с Петросовым было покончено».
5 февраля, 12 марта, 22 апреля — напоминания, призывы, увещевания: «Когда же, наконец?!» После всей тянучки гора рождает крохотного, хиленького мышонка. Особое присутствие тифлисского окружного суда весь день двенадцатого мая так и эдак рассматривает присланные из больницы «скорбные листы», заключения психиатров. Ничего решительно не вытянуть. Может быть, инстанция более высокая? Тем более что генерал Афанасович добивается личного доклада командующему войсками Кавказского округа. По военной иерархии лицу наивысшему.
Нельзя не добиваться. В берлинском «Форвертс», в парижской «Юманите» снова отвратительные поношения. Бог знает откуда кем добытые[40] «протоколы» о терзаниях и пытках, будто бы учиненных над Петросовым в Михайловской больнице. Новые интервью с Коном…
Не считаясь с июльским адским зноем, двенадцатого числа на распорядительное заседание кавказского военноокружного суда прибывают генералы Семашко, Долгинский, Грановский. С превеликим вниманием выслушивают соображения лица наиболее осведомленного — неутомимого прокурора Афанасовича. В конечном счете все генералы постановляют: «Ни по какому случаю Тер-Петросянц из-под стражи освобожден быть не может; что касается наложенных на него кандалов, то вопрос о снятии их зависит от тифлисской администрации; если же содержание Тер-Петросянца в Михайловской тифлисской больнице представляется неудобным, то не имеется препятствий к переводу его в больницу Метехского тюремного замка или тифлисский военный госпиталь. В этих заведениях вполне возможно сохранение прежнего состояния, то есть кандалов».
Начальник военного тифлисского госпиталя в скором времени сообщает управляющему медицинской частью гражданского ведомства на Кавказе, что препятствий к приему душевнобольного Тер-Петросянца не имеется…
Тогда же, с разницей в один или два дня, в дом № 15 на Экзаршской площади, Джаваире Тер-Петросян неизвестный человек приносит крохотный лоскуток. На нем микроскопическими грузинскими буковками:
«Не думаете ли вы, что я действительно сумасшедший? Я симулирую, меня мучают, страдания дальше становятся невыносимыми. Спасение в побеге, не хочу умирать в тюрьме, постарайтесь организовать побег, хочу еще поработать».
19
На этот раз посрамление властей происходит далеко от Эриванской площади — на левом берегу Куры. Уже после того как пушка на Арсенальной горе известила, что в присутственных местах — магазинах тоже — пора опускать жалюзи и тифлисцам приниматься за обед.
Более желательно Камо было полностью управиться до полудня. Непредвиденно вмешался дрессировщик — не то циркач, не то самодеятельный любитель. Мелькала даже мысль, не агент ли из охранки… Надо же! Едва Котэ Цинцадзе взмахнул белым платком — подал сигнал: «Я здесь, приготовься!..» — возник этот тип. Принялся купать собаку, обучать всяким-разным фокусам. Полчаса, три четверти, полный час. Забава в разгаре. А может, не забава, служба? Для филера вроде слишком много старания. Два часа, два с половиной — возне нет конца. Котэ не скупится на соответствующие пожелания. В душе, конечно. При всех обстоятельствах выдавать себя нельзя.
К реке спускаются шумливые люди в валяных конических шапках. Тулухчи — продавцы воды. Весь день на тифлисских улицах их голоса: «Ай, вада-а! Интересный вада-а-а!» Оставить в покое, без внимания собачьего дрессировщика тулухчи себе ни за что не позволят. Град советов, шуточек, пересмешек. Тип подхватывает собаку, гордо удаляется. Тулухчи, сразу забыв о нем, набирают воду. Время дорого…
Крутой правый берег Куры свободен. А что там, на левом, там, у Камо?
Котэ что есть силы трижды машет большим белым платком. «Ну, полной тебе удачи! Приступай!»
Из крайнего слева окна на втором этаже изолятора для буйнопомешанных повисает веревка. Раскачивается. Или все только кажется? Веревка не из самых толстых, скорее шнур. Лишь бы Камо схватился рукой за эту веревку! До земли три сажени. Он измучен. Брагин сказал: худой, слабый… С собой еще надо унести кандалы. Одежду он оставит там — казенная собственность.
Последние минуты…
А начиналось так. Невольные признания не выдержавшего пыток Игната Брагина, служителя изолятора, из крестьян Пензенской губернии:
«Месяца за полтора до побега как-то раз, когда в отделении не было никого, кроме меня, Тер-Петросов сказал мне, что надо отнести одно письмо его сестрам. Я согласился. Он зашел в свою камеру и написал там письмо на грузинском, как мне кажется, языке. Карандаш и бумага у него имелись, они были выданы ему надзирателем еще раньше, но кем — не помню. Письмо он передал мне и на словах объяснил, что надо отнести на Экзаршскую площадь, в дом № 15, на углу и передать сестре его, Джаваире. Я в тот же день отлучиться не мог, а, кажется, через день или два пошел в отпуск и взял с собой письмо. Разыскав дом, я часов в двенадцать Дня позвонил в подъезд. Открыла мне барышня лет семнадцати и спросила, что мне нужно. Я сказал, что я из больницы и что мне нужно Джаваиру. Меня провели на второй этаж в комнату и попросили подождать. Джаваиры не было дома. Через несколько времени пришла барышня старше первой: сухощавая, брюнетка, в очках. Это была Джаваира. Я передал письмо. Она что-то написала, и я отнес ответ обратно Тер-Петросову.
В промежуток до следующего отпуска Тер-Петросов открылся мне, что хочет бежать и скрыться за границу. Говорил он серьезно, и я верил, что он все это может исполнить. Он при докторах и некоторых надзирателях вел себя иначе, чем без них; при них он говорил бог знает что, а без них рассуждал, как здоровый[41]. Про то, что он бывал за границей, он часто рассказывал при всех служителях. Со служителями и некоторыми надзирателями, которые ему по душе, он играл часто в коридоре в карты, в «дурачка»; играл он осмысленно, так что иногда оставлял других дураками, не так, как другие больные — сначала сядут играть, а потом вдруг изорвут карты.
Заручившись моим согласием на бегство, Тер-Петросов сказал мне, что когда я пойду в отпуск еще, то схожу к сестрам Джаваире и Арусяк и возьму у них пилки для распила решетки. Он даже говорил, что пилки должны быть английские, а я о таких пилках и понятия не имел. В следующий отпускной день я пошел опять к сестрам Тер-Петросова с письмом от него. Передав письмо, я немного посидел у них, а затем втроем — я, Дщаваира и Арусяк — пошли на Верийское кладбище близ Иоанно-Богословской церкви. Там ожидал, видимо, заранее явившийся туда неизвестный мне мужчина лет двадцати семи, рыжий, роста выше среднего, одетый в штатский костюм и в соломенную шляпу, без бороды, с усами. Сестры Тер-Петросова подошли к нему и стали о чем-то говорить с ним по-грузински. Он дал мне четыре пачки пилок, в каждой, вероятно, было по дюжине пилок, веревку и еще какую-то дугообразную вещь и сказал мне по-русски, на чистом языке, чтобы я все это передал Тер-Петросову.
Тер-Петросов хранил эти вещи у себя в камере, там постель не осматривали, не обыскивали, и никто этого не приказывал делать.
Тер-Петросов приступил к пилению; он пилил в мое дежурство, но иногда, как сам мне говорил, пилил и на дежурстве других. Чтобы не было заметно распиленное, он заклеивал эти места хлебом. Сколько времени пилил Тер-Петросов решетку, я точно не знаю, но думаю — дней пять, шесть. Он и кандалы себе распилил на ногах, пропилил нижнее кольцо и скрепил его проволокой. Я спросил, где он взял проволоку, он ответил, что дал служитель, но кто именно — не назвал. С пропиленными кандалами он ходил приблизительно неделю.
11 августа я понес письмо опять на квартиру к Джаваире и Арусяк. Там было условлено между нами, что 14-го я приду в Александровский сад, встречусь с Арусяк и она поведет меня туда, где будет приготовлен костюм для меня, чтобы я скинул больничную форму. Побег был назначен на 15 августа.
Утром 14-го Тер-Петросов опять дал мне письмо к Арусяк и сказал, чтобы я в тот день обязательно ехал в Кутаис. Я купил отпуск у служителя Жданкова и после обеда, который бывает в 12 часов, понес письмо к сестрам Тер-Петросова. Я высказал ему опасение, что побег может не удаться, если служители или надзиратели заметят. Тер-Петросов на это сказал, что ничего, они, если и увидят, ничего не скажут…»
Для новичка Брагина все задуманное Камо покоится на зыбкой почве. Для него все одинаково захватывающе, тревожно, сомнительно. От Брагина-«советчика» сестрам и друзьям Камо нетрудно отмахнуться. Но не от Котэ Цинцадзе, от Барона Бибинейшвили — многоопытных подпольщиков. Камо не передают, от него скрывают, что при обсуждении плана побега Тифлисским комитетом большевиков преобладало чувство беспокойства, опасения. Насколько искренен Брагин — почему так легко согласился, не подставлен ли охранкой?[42] Вполне ли в здравом уме Камо? Все-таки четыре года среди сумасшедших… Заключения немецких экспертов, их тифлисских коллег… Впечатление тех, кто видел его в суде…
Опасение более естественное, чем оскорбительное. Как-то много лет спустя Камо, уступая настояниям бывших узников Шлиссельбургской крепости, вкратце рассказывает им о своем противостоянии психиатрам. Николай Александрович Морозов, виднейший русский революционер, ученый, почетный член Академии наук, восклицает:
— Я предпочитаю вновь просидеть двадцать один год в Шлиссельбургской крепости с ее ужасами, чем испытать то, что пережил Камо в психиатрических лечебницах.
Не просто стерпел. В полной мере сохранил свою индивидуальность, свой характер, душевный склад. Превосходный конспиратор, беспощадный при нужде, он абсолютно не заражен мрачной предубежденностью, подозрительностью заранее на все случаи жизни. Наоборот, легко сходится с людьми. Без нажима, как нечто естественное, вызывает их симпатии. Окружающие готовы ему помочь даже во вред себе. И тифлисский парень Шаншиашвили в Метехах. И русский крестьянин Брагин в Михайловской больнице. И еще несколько служителей, которых также упрячут за решетку.
…Ну что ж, выбран день — пятнадцатое августа 1911 года. Брагин уже в Кутаисе. В изоляторе дежурят Жданов и Григорьев. На откосе за Курой — Котэ Цинцадзе. В десять утра взмах белым платком: «Приготовься!»
У зарешеченного окошка клетушки Камо. Не отрывает глаз, ждет. Сейчас Котэ подаст второй сигнал: «Поблизости никого нет. Можно!»
Сейчас… Сейчас!..
Поделиться книгой: