Помоги проекту - поделись книгой:
Несомненно, в Польше тоже найдутся сторонники этого метода. (Внутренний голос сразу подсказал имя – Коллонтай.) Железной рукой расправиться с прошлым, вытравить самую память о нем – не зря же во Франции ввели новый календарь и летосчисление. Начать всё с чистого листа. Отнять неправедно нажитые богатства и поделить между патриотами, доказавшими свою верность Отечеству своей безжалостностью к его врагам. Лишить несогласных их вождей. Кто не со мною, тот против меня…
Неужели это тот путь, по которому следует идти Польше? Виселицы в каждом городе, расстрелы за дезертирство, баржи на Висле, чтобы топить в ней изменников Отечества? Отречься от религии тиранов и принять культ Разума и Высшего существа?.. Король Станислав Август по-прежнему сидит в своем Замке, как в мышеловке. Кто-то пустил слух о том, что его младший брат-примас давал прусскому королю указания, как взять Варшаву; на улицу снова выплеснулись толпы, требуя его повесить…
В начале августа прусский генерал Шверин потребовал у коменданта Варшавы Орловского сдать город; тот отвечал, что ультиматумы следует адресовать главнокомандующему польской армией. Тогда Фридрих-Вильгельм написал своему «брату» Понятовскому, грозя жестокой расправой населению столицы в наказание за упрямство и призывая его стать спасителем варшавян, убедив их сдаться без боя. Черновик своего ответа Станислав Август предусмотрительно отправил в Мокотов: боеспособность польской армии во главе с генералиссимусом Костюшко не дает оснований говорить о сдаче Варшавы, которой нет никаких оправданий. Его собственная жизнь не важнее жизни простых варшавян, но, пользуясь положением «брата» прусского короля, он хочет отвратить Фридриха-Вильгельма от помыслов о жестокости и мести, никак не вяжущихся с добрыми деяниями королей во имя своих народов и «чуждых его личному характеру». Разве это написал не поляк?
Король верит Тадеушу Костюшке и понимает, что жизнь его – в руках «генералиссимуса». И не только его собственная жизнь. Юзеф Понятовский – племянник короля; Станислав Мокроновский и Арнольд Бышевский никогда от него не отрекутся; ещё одна военная неудача – и кликушествующие патриоты во главе бесчинствующей черни разорвут на клочки последних опытных полководцев, которые еще способны отбивать удары вражеского меча…
Нужна победа. Пусть небольшая, которая ничего не изменит, но победа – как у Вашингтона под Трентоном, после отступления из Нью-Йорка. Нет, неудачный пример. Сдать Варшаву – немыслимо, невозможно. Иначе всё пропало – страна провалится в кровавый хаос, в вакханалию мести и сведения счетов. Надо ещё раз осмотреть работы в Праге.
Крытая фурманка, которую тащили две пегие клячи, въехала под арку и по прямой, как стрела, улице, застроенной ладными домами под гонтовой кровлей, направилась к рыночной площади. Обогнув каменный гостиный двор в форме прямоугольника, состоявший из сорока восьми лавок, фурманка остановилась перед кафенгаузом, напротив костёла с часами. Средних лет еврей в страшно засаленной лиловой бекеше, спускавшейся ниже колен, к некогда белым чулкам, и в большом бараньем малахае с отворотами, выкрашенными в желтый цвет, слез с облучка и в нерешительности разглядывал вывески постоялых дворов: Орел, Олень, Вол, Единорог и Лебедь. Из кафенгауза вышел человек в военном мундире и конфедератке; поборов нерешительность, фурманщик подошёл к нему и поклонился.
– Я извиняюсь, пан офицер, где мне найти ясновельможного пана генерала Сераковского?
– Га?
Еврей привычно втянул голову в плечи, но солдат, окинув его взглядом, не прибил его, а велел идти следом. Они зашли на постоялый двор под Единорогом.
Там просителя обыскали, ничего подозрительного не нашли и провели наверх, на галерею, огибавшую внутренний двор, а оттуда в комнату, где устроил свой временный штаб Кароль Сераковский. Несколько раз поклонившись, еврей извлёк из-за шелкового пояса печать и подал генералу. Это была печать слонимского кагала – знак того, что её предъявителю можно доверять. Отправлять письменные донесения небезопасно, надёжнее передать на словах.
– Ну, говори! – велел Сераковский.
Гонец потоптался на месте, затем прикрыл веки и затянул монотонный речитатив, слегка раскачиваясь взад-вперед:
– Рано утром двадцать седьмого июля десять тысяч русских войск, которые два дня квартировали в Слониме, выступили из города. С ними три генерала: Дерфельден, Загряжский и Зубов. Пушек разного калибра – сорок пять или пятьдесят…
Сераковский махнул рукой секретарю, чтобы записывал. Тот заскрипел пером по бумаге.
– Пошли на виленский тракт. Первую ночевку сделали в Козловщине, в трех с половиной милях от Слонима. Тяжелый обоз от Слонима пошел на Ляховичи, а оттуда будет двигаться к Пинску… Армия генерала Цицианова, вышедшая из Слонима две недели назад, переправилась через Неман у Николаева, а утром двадцать четвертого июля пришла в Ивье… В Янове на Пинщине находятся многочисленные войска Москвы, о чем известно от евреев из Хомска, прибывших в Слоним с зерном двадцать восьмого июля… От Цицианова был послан гонец к Дерфельдену с приказом поспешать…
Еврей замолчал и открыл глаза.
– Всё? – уточнил у него Сераковский.
– Всё, ваша мосць.
Отпустив живую депешу, Сераковский закончил все дела с секретарем и собрался идти вниз – ужинать с генералом Хлевинским, приехавшим к нему в Свислочь для разработки совместного плана действий. Проходя в узкие двери, подосадовал сам на себя – что-то он сильно растолстел в последнее время, так недолго и уподобиться местному пану Винценту Тышкевичу, который целыми днями лежит на диване в женском капоте, потому что мужская одежда ему слишком тесна, и не может уже соединить руки на животе. Всё тоскует о своей жене Терезе, урожденной Понятовской, племяннице короля, которая никогда его не любила и давным-давно уехала во Францию…
Впрочем, известия, привезенные евреем из Слонима, отбили у обоих генералов аппетит. Еще 22 июля русские числом около восьми тысяч вышли к Вильне тремя колоннами под командованием генерала Кнорринга и бригадира Беннигсена. Генерал-майор Мейен две колонны остановил, а третья захватила виленские окопы. Под Вильну послали Вельгурского, но он болен, на него надежда плохая. У Цицианова две тысячи пехоты, восемьсот карабинеров, пять сотен казаков и шестнадцать пушек. Нельзя допустить, чтобы русские объединили свои силы. Сераковский и Хлевинский решили вместе атаковать Дерфельдена, который пока еще стоит за Неманом. Если сумеют его разбить, это будет москалям хорошим уроком. А то ведь что себе позволяют! Дерфельден отправил письмо эконому Францишка Сапеги, Яну Зарецкому, объявив, что все имения князя в Брестском воеводстве и Слонимском повете отныне передаются в его владение. Какая наглость! Распоряжаться чужой собственностью на чужой земле! Сераковский в свою очередь велел Зарецкому не слушать приказов русских генералов, а выполнять свои обязанности перед своим паном. Иначе его покарают как врага Отчизны.
Нужны пушки, а еще того более нужна конница. Где её взять? Брестская комиссия издала распоряжение, чтобы шляхта, которая не платит подать десятого гроша, представила в посполитое рушение по одному коннику с пистолетами, палашом и пикой, в куртке и шапке, с каждых десяти своих холопов, а оставшиеся девять пусть снабдят его провиантом и месячным фуражом для коня – девяносто гарнцев овса и триста фунтов сена. Нет у шляхтича средств выставить конника – пусть отправляется в посполитое рушение сам. С каждой деревни чтоб не менее двух конных было! Да только приказ издать легко, выполнить его потруднее будет… А времени нет совсем…
Выехав на берег, Городенский заложил два пальца в рот и издал пронзительный свист, от которого кони запрядали ушами и попятились, увязая копытами в песке.
В утренней тишине звуки отражались от ровной глади Двины и далеко разносились по воде.
– Э-ге-ге-гей! – крикнул Городенский, завидев на том берегу двух мужичков, испуганно улепетывавших в гору, и снова свистнул. – Лодки давай! Переправа нужна!
Огинский весело за ним наблюдал. Ему нравился Городенский – своей удалью, веселой злостью. С ним Михал чувствовал себя этаким благородным разбойником, о которых пишут в романах. Правда, благородным разбойникам полагается мстить врагам, погубившим их родителей, и спасать красавиц, которых хотят насильно выдать замуж за богатых стариков, а отряд Огинского сжигал мосты и переправы, нападал на небольшие обозы, отставшие от ушедших вперед русских частей, и добычей его стали не груды злата и драгоценных камней, а запасы фуража, медный котел, дрова, пара мешков с сухарями, часы и шапка. Но для Городенского любая добыча была хороша, он отчаянно рубился с драгунами и казаками, словно получая удовольствие от того, что рискует жизнью. Все прочие ротмистры, лица по большей части гражданские, как сам Михал, считали войну делом временным, преддверием «настоящей» жизни, а Городенский попал в свою стихию: он жил опасностью, тяготы походов были ему легки, и весь он излучал бодрость и уверенность. Порой он позволял себе слишком много: в Глубоком, под Свенцянами, ему указали на жида Иосельку, укрывавшего у себя московского шпика, и Городенский тотчас его повесил, не дожидаясь прибытия Огинского, своего командира. Михал прощал ему подобные выходки: так достигалась главная цель похода – раздувать искру борьбы, привлекать местное население на свою сторону. Городенский был лихой вольный поляк, скорый на расправу, но не держащий камня за пазухой. Ему верили, шли за ним и пели песню, которую неизвестно кто сложил:
Рейд на Динабург с самого начала казался авантюрой, но до сих пор легкокрылая богиня Ника неслась впереди небольшого отряда Огинского, и ему сопутствовал успех. Михал упорно продолжал считать этот город центром Инфлянтского воеводства, хотя с 1772 года, после Первого раздела Польши, он отошел к России и стал уездным городом Полоцкой губернии. Захватив его, он, Михал Клеофас Огинский, восстановит Польшу в ее правах. Такое не снилось ни одному благородному разбойнику.
На пригорке за Двиной, разлившейся саженей на сто, виднелись развалины древнего Динабургского замка, а перед ним, на берегу – новая земляная крепость. За ней лежал город – практически большой поселок. Туда и побежали мужички, напуганные неожиданным появлением поляков. Ударили в колокола; в скором времени у бруствера засуетились люди – верно, готовились палить из пушки; прошло с добрую четверть часа, прежде чем раздался грохот выстрела и чугунное ядро с воем перелетело через реку, взрыв песок.
– Стоять! – велел Огинский полусотне конников, выстроившихся вместе с ним на берегу.
С той стороны затрещали ружейные выстрелы, прилетело и еще одно ядро. На этом «канонада» прекратилась.
– Поветовая кавалерия, а лошади пальбы не боятся, – пояснил Огинский Городенскому. Тот согласно кивнул.
На самом деле Михал надеялся, что ротмистр заметил: он, Огинский, тоже стоял, как вкопанный, и пулям не кланялся, хотя одна из них – это все видели! – упала в двадцати шагах от него. Он дал эскадрон майору Яну Зеньковичу, полэскадрона – Городенскому и послал их вдоль Двины искать брод – одного направо, другого налево.
…Ахти, Господи, а много-то их сколько!
Комендант Динабурга Генрих Николаевич Гулевич смотрел из-под руки на тот берег, по которому разъезжали поляки.
– Как думаешь, сколько их? – спросил у офицера, который отбил утреннюю «атаку».
– Да с полсотни будет, – ответил тот не сразу.
– Тю, с полсотни! Сотни две, а то и более! Да ещё в лесу небось прячутся! Все пятьсот!.. Гляди-гляди, куда это они? Мать честная! Никак вплавь хотят к нам перебраться! Ты, батюшка Петр Алексеич, возьми полроты да поспешай туда, останови его, супостата! А я с батальоном в крепости буду оборону держать!
Вот, нà тебе – думал на старости лет отсидеться в тихом месте, где день за днем служба идет своим чередом, а более ничего не происходит! И вдруг ни с того ни с сего надобно отражать нападение неприятеля. Чем отражать, с кем? Весь его гарнизон – неполный батальон, состоящий по большей части из инвалидов, весь арсенал – семь чугунных пушек и несколько десятков ядер, привезенные из Риги, крепость земляная, своим коштом восстановленная… Вернее, на средства Петра Алексеевича, который ныне бой принимает…
Гулевич вздрогнул, услышав выстрелы, и мелко перекрестился. С полчаса прошло в томительном ожидании, потом вернулись стрелки, и Петр Алексеич доложил, что атака мятежников отбита, через реку им переправиться не удалось. С нашей стороны потерь нет, с их стороны один с лошади в воду упал. «С их стороны убито три человека», – добавил комендант к донесению, которое мысленно составлял для полоцкого наместника Неклюдова. Начались тревоги и хлопоты: нужно было собрать все знамена и снести в крепость, выставить часовых, рассылать дозоры, придумывать пароль и отзыв – ахти, Господи…
…Было самое начало августа, и утром солнце ещё припекало по-летнему, хотя в зелени березок проклюнулись желтые пятнышки. Городенский пустил свой отряд рысью, высматривая рябь на реке, отмели, островки у берега или тропинки, ведущие к воде, – там должно быть мелководье. За купами ив впереди забрехали собаки; конники из осторожности перешли на шаг. Деревья расступились, и взору поляков открылась мыза: бревенчатый дом на высоком каменном подклете, с гонтовой кровлей; широкий двор, по которому бродили куры; повалуша, амбар, конюшня. Два лохматых пса натягивали цепь, надрываясь от лая. На крыльцо под навесом вышел хозяин – в коричневом жилете поверх льняной рубахи, широких серых штанах до колен, белых чулках и кожаных постолах. В руке он держал короткую курительную трубку.
– Слава Иисусу Христу! – крикнул ему Городенский по-польски.
– Во веки веков. Аминь! – отозвался тот с сильным немецким акцентом.
Городенский спешился, бросил поводья одному из своих спутников и пошел навстречу. Хозяин спустился с крыльца по крутой скрипучей лестнице и успокоил собак. Ротмистр вежливо осведомился у него, нет ли поблизости удобной переправы и у кого они могут раздобыть лодки – чем больше, тем лучше. Немец учтиво ответил, что переправа есть, как не быть, он даст пану офицеру мальчишку-проводника, который укажет дорогу, лодки же можно взять у него. Ротмистр чистосердечно признался, что в настоящий момент не располагает достаточными средствами для покупки лодок и не может гарантировать их сохранности, если пан согласится предоставить их во временное пользование, однако готов выдать ему расписку с обязательством покрыть расходы позже, слово шляхтича. Помещик, пыхнув трубкой, ответил, что согласен подождать с оплатой, пока пан офицер закончит все свои дела на том берегу. Потом они вместе поднялись на крыльцо, и оттуда хозяин указал Городенскому черенком трубки, где лучше переправиться, пояснив, что дома, крыши которых виднеются из-за деревьев, – поместье подкомория[22] Зиберха, от которого идет прямой путь на Динабург. Пристально взглянув на собеседника, ротмистр спросил, не желает ли он что-либо передать подкоморию. Глаза немца злобно сузились, однако говорил он по-прежнему ровным голосом, растягивая слова: да, можете передать привет от его брата Родиона.
Лошади плыли сами, сидевшие в лодках держали их в поводу. Высадившись и вытянув лодки на берег, двинулись в сторону поместья, как вдруг оттуда раздались выстрелы. Городенский мигом вскочил в седло, кликнул свой отряд и унесся туда. Через некоторое время он вернулся, таща за собой двух русских офицеров – майора и поручика, со связанными спереди руками; при них нашли депеши Репнина из Несвижа в Санкт-Петербург. Зиберх пытался обороняться, раздав горстке крестьян охотничьи ружья. Городенский с факелом проскакал по деревне, поджигая соломенные крыши; вскоре шестнадцать дворов уже пылали; женщины с воплями вытаскивали из домов пожитки, ревели дети. Сожгли еще корчму и кордон на берегу, после чего Зиберх признал себя побежденным и под угрозой сожжения деревни Ванкуляны откупился сорока пятью рублями. Забрав с собой дюжину лошадей – семь помещичьих и пять крестьянских, – летучий отряд ушел к Динабургу. Городенский успел прикрепить на столбе коновязи воззвание к инфлянтским обывателям, составленное Огинским:
«Обыватели! Не месть нами движет, а отчаяние, не отыскание выгод, а потребность сократить наши притеснения. До того лишены мы власти, что враг наш, которому мы отказали стать его невольниками, спокойно имения наши опустошает насилием, наездами, грабежами и тому подобным без отпора и обороны. Каждый поляк – солдат, когда своей грудью захочет заслонить Отчизну и защитить вольность. Но кто же остановит, если не победит, наездников и поджигателей, разными путями вторгающихся в наш край, чтобы опустошать и невинной кровью поливать нашу землю? Сожалеем о вас, наши собратья, что вы еще влачите с отвращением ярмо своей явной неволи. Ищем вашей помощи как от близких, кого должна касаться наша недоля, как от вековых наших сородичей. Станем вместе пробиваться к свободе – отчаяние придаст нам силы, а ваша помощь усилит наш запал.
Не будем следовать разбоям и неистовству нашего врага, коего подданными вы являетесь. Мы несем покой и вольность тем, кто станет содействовать нашим намерениям. Пусть угнетенный землепашец обретет защиту права, пусть каждый получит свободу, безопасность и справедливость. Присоединяйтесь, братья, к вольным людям, приступайте к акту восстания народа под начальством бессмертного и непобедимого Тадеуша Костюшки, который есть спаситель нашей Отчизны.
Вспомните, что вы люди и что каждый человек наравне с отважными защитниками достоин сокрушить свои путы и жаждет обрести вольность».
…С той стороны Двины донесся звук трубы. Комендант, кряхтя, поднялся по земляным ступеням на бруствер и стал вглядываться в противоположный берег, щуря ослабшие глаза. Рядом с трубачом стоял офицер и размахивал белой тряпицей на жерди. Парламентёр; час от часу не легче. Ничего не поделаешь, пришлось выслать за ним лодку.
Поляк довольно сносно говорил по-русски, хотя и с заметным акцентом. Сказал, что его фамилия Бунак, он послан генерал-майором Огинским, который предлагает коменданту сдаться без боя и лишнего кровопролития, гарантируя в этом случае населению города безопасность и сохранность имущества. Условия такие: комендант покидает город со всей своей командой, сдав оружие и оставив всю амуницию и лошадей, годных под пушки; офицеры дают честное слово, что не вступят в сражение с народом, за что им обеспечивается их собственность.
Комендант растерялся. Не знал, куда деть свои дрожащие руки, как быть, что сказать. В это время со стороны реки вновь прозвучало несколько ружейных залпов, зазвонили колокола, загудели бубны – тревога!
– Что же это, сударик мой! – обиженно и с укоризной сказал Гулевич Бунаку. – Парламентера присылаете, а сами атакуете? Нехорошо.
Бунак и сам был удивлен: он знал, что Огинский намеревался во время переговоров отправить команду вплавь через Двину, чтобы захватить лодки и паром для нападения на город, но сей маневр предполагалось осуществить скрытно, не выдавая себя раньше времени. Он развел руками: это какое-то недоразумение, quiproquo.
– Ну вот что, батюшка, – сказал ему Гулевич, не понявший последнего слова, – скажи своему генералу, что я ему сейчас ответа дать не могу. Не понимаю, почему меня атакуют, когда я получаю предложение о капитуляции. Мне положены по обычаю три дня на размышление. Понял ли? Ну и ступай с Богом.
Переправившись обратно и возвращаясь в слободку, где вместе с обозом стоял Огинский, Бунак встретил патруль, оживленно обсуждавший недавнюю перестрелку с казаками.
– Болваны! – вскипел он. – Кто вам велел стрелять?
– Виноваты, ваша мосць, – ответил один, осклабившись, и по его роже было ясно видно, что виноватым он себя ничуть не считает.
Комендант держал военный совет. Решили послать за помощью, а в случае нападения город сжечь, но не сдавать. Один гонец поскакал в Полоцк, другой в Друю. Как стемнело, из крепости вывезли казну, а ещё Гулевич приказал продырявить все лодки и порубить паром – вот вам переправа, супостатам.
Наутро парламентером к Гулевичу явился Зенькович. Комендант уверил его, что пункты подпишет, изволь только, батюшка, обождать еще несколько часов. Майор расположился ждать на берегу, но тут Огинский принялся кричать и ругать его через реку: чего он так долго? Зенькович переплыл к нему, объяснил, что нужно немного повременить, и крепость наша, но Огинский три раза выстрелил из пистолетов: это был сигнал к атаке.
Деревянный Динабург пылал; тушить огонь было некому: местные жители еще накануне ушли в леса, захватив с собой всё, что могли унести. Из обоих бастионов стреляли пушки и ружья: комендант держал оборону. После того как защитники крепости устроили вылазку под предводительством всё того же Петра Алексеича, Огинский, потеряв несколько человек убитыми, решил временно отступить, снестись с Хлевинским и получить от него указания о том, что делать дальше. Зенькович повез в Янов победную реляцию; в противоположную сторону поскакал уже третий офицер, посланный Гулевичем к Неклюдову: комендант умолял наместника поскорее прислать кого-нибудь на подмогу, поскольку он осажден превосходящим числом мятежников, которых теперь не менее двух с половиной тысяч, а порох на исходе и хлеба мало – всего семьдесят четвертей, весь состоит из ржи и молоть его негде.
Тадеуш Костюшко сидел в своей палатке в Мокотове и при свете свечи писал письмо Сераковскому. Несмотря на потерю Слонима, всё не так плохо: Вильна держится; ступай туда, гони Дерфельдена! Хорошо бы устроить диверсию – нагрянуть в Несвиж! С Бреста тоже глаз не спускай.
Николай Васильевич Репнин в Несвиже составлял рапорт на имя Платона Зубова: подполковник Сакен с отрядом отправлен на защиту границы; к Динабургу выслан корпус генерал-майора Германа; мятежники Огинский и Зенькович бегают по лесам, аки зайцы, все распространяемые ими универсалы изымают и истребляют. В Полоцкой губернии всё спокойно, сведений о том, чтобы кто-нибудь из местных жителей примкнул к мятежникам, не имеется.
Огинского разыскал гонец из Свислочи. Михалу следует идти на помощь ротмистру Гайжевскому, который под Вишневым приводит к покорности Отчизне крестьян, возмущаемых Москвой, переписывает людей, пригодных к военной службе, и силой отбирает пятидымовых рекрутов. Да, кстати, Вильна пала.
Вильна захвачена русскими?.. Тогда какой смысл возиться с рекрутами и сидеть мелкой занозой в тылу врага? Собрав остатки своего отряда, Огинский решил пробиваться к Варшаве.
Глава VI
Капитан Сергей Тучков смотрел на Вильну. Радость узнавания, заставившая сильнее биться сердце в тот момент, когда его взгляду впервые открылись красные и зеленые черепичные крыши поверх беленьких домиков, купы деревьев на берегах Вилии с песчаными откосами, знакомые ориентиры – каменные ворота у деревянного Зеленого моста, две башенки костела Вознесения Господня с ажурными крестами, – сменилась трезвыми расчетами артиллериста. На высотах, окружающих город кольцом, поляки построили ретраншемент с батареями. Большая часть предместий со стороны Гродненской и Троицкой дорог представляли собой пожарище – это он, Тучков, и сжег их, когда отступал к Гродно в конце апреля, три месяца тому назад. Но вдоль дороги, ведущей к Острой браме, лепились друг к другу кварталы каменных домов, прорезанные узкими кривыми улочками. С пушками там не развернуться, прямой наводкой стрелять нельзя…
Когда генерал-поручик Кнорринг осмотрел неприятельские позиции и решил атаковать ретраншемент, артиллерийскую роту Тучкова он вывел в резерв, велев оставаться за четыре версты до места сражения, вместе с драгунским полком барона Чесменского и тремя тысячами пехоты генерал-майора Ланского. В бой должны были пойти отряды Зубова и Беннигсена. Приметив недовольную мину Тучкова, Богдан Федорович задержал его для разговора.
– Фы тофольно отличились при начале сей кампании, – сказал он молодому человеку отеческим тоном. – Фам натопно себя поберечь, поляки иметь против фас личную злобу. Ja, ja, das stimmt[23]. Я читал это в их газетах и в Schreiben… письмах, которые они подбросили к наш лагерь. Они положили цену за фашу колову и Kopf генерал-майор Денисоф. Фы знаете, они таже проклинают фас в своих молитвах в Kirchen.
– Слишком много чести для меня! – отозвался Сергей Алексеевич. – Мне было бы гораздо более лестно, ваше превосходительство, участвовать во взятии того города, из которого я был вынужден уйти, сохранив достоинство в столь трудных обстоятельствах.
Кнорринг кивнул: знаю-знаю, наслышан. Всем известно, за что Тучков получил орден Святого Георгия 4-й степени.
– На фаш фек сражений хватит. У фас еще путет шанс отличиться…
Слева догорал закат. Тучков пошел обратно в лагерь.
Василий Сергеевич Ланской, в корпус которого входила рота Тучкова, был храбр, но не гонялся за славой, предпочитая кутежи и веселые общества. Ему уже сравнялось сорок лет, и с молодыми офицерами он держал себя покровительственно, учтиво, но без приветливости. Ланской был двоюродным братом покойного фаворита императрицы, который скоропостижно скончался десять лет тому назад – в двадцать четыре года сгорел за пять дней от горячки, не успев принять из рук августейшей любовницы графский титул. Екатерина очень о нем горевала и, верно, не оставила своей милостью многочисленных братьев своего Сашеньки. Александра Алексеевича Чесменского одно время самого прочили в фавориты: он был очень красив. К тому же отцом его был граф Алексей Орлов, наделивший своего незаконнорожденного отпрыска фамилией-титулом, заслуженным в бою, а во время последней турецкой войны Чесменский служил дежурным полковником при Потемкине. С Тучковым они сразу поладили, хотя Чесменский был старше годами и выше чином, – оба сражались со шведами в Финляндии (Тучков, раненный при Роченсальме и получивший Золотую шпагу за храбрость, уже не смог участвовать в турецкой кампании, а то бы встретились и там), оба состояли в братстве «вольных каменщиков». Когда на следующее утро колонны ушли к ретраншементу и началась пальба, они не вытерпели и упросили Ланского отпустить их посмотреть сражение.
Средняя батарея стояла на открытом месте и старалась сбить выстрелами неприятельские пушки, прятавшиеся за бруствером в амбразурах. Тем же занималась батарея на левом фланге, поставленная близ крутого буерака с густым лесом на дне. Этот лес уходил в сторону ретраншемента, к правому флангу неприятеля. Если бы поляки вздумали устроить вылазку, то смогли бы без труда, скрываясь за деревьями, подобраться к самой батарее и завладеть всеми пушками. Взглянув друг на друга, Чесменский и Тучков поняли, что им в голову пришла одна и та же мысль, и поскакали на правый фланг – доложить Кноррингу об опасности.
– Лес?
Генерал посмотрел влево, но леса, конечно же, не увидел. Зато ему на глаза попался подполковник Сакен, шедший мимо с батальоном егерей. Кнорринг послал своего адъютанта, чтобы тот подозвал к нему Сакена.
– Потите, закройте фланг лефой нашей батареи.
Сакен молча кивнул (он говорил по-русски еще хуже Кнорринга) и ускорил шаг. Батальон скрылся из глаз.
Батареи продолжали обстрел; Тучков скользил взглядом по ретраншементу. Что это? Поляки вынули одну пушку из амбразуры и стали ее разворачивать… И вторую…
– Они отступают! Ваше превосходительство, они отступают!
Кнорринг смотрел в подзорную трубу и жевал губами; он не знал, чему приписать сей маневр, а природная осторожность предостерегала его от принятия поспешных решений.
– Ваше превосходительство, – взмолился Чесменский, – позвольте мне взять мой драгунский полк и не дать неприятелю время увезти пушки в город!
– И мне – дозвольте мне пойти с ними! – присоединил свой голос Тучков.
– Если фам непременно хочется участфофать в сем деле, – с неохотой вымолвил Кнорринг, – фосмить две надежны пушки фашей роты и путьте там, где я путу находиться.
Большего и не требовалось: Тучков и Чесменский во весь дух поскакали назад, к резерву.
Лошади, тащившие легкие пушки, поспевали за драгунами, но Тучков остановил их рядом с Кноррингом, а Чесменский поскакал прямо на ретраншемент. Перед валом был довольно глубокий и широкий ров; перемахнуть его верхом не представлялось возможным, и барон велел своим драгунам спешиться, примкнуть штыки и идти на приступ. И в этот миг завизжала картечь. Польские пушки снова были в амбразурах – когда они успели? Но почему же… Впрочем, раздумывать об этом было некогда; Чесменский поскорей увел своих людей из-под огня. Как только он это сделал, Кнорринг отдал приказ пехоте идти на штурм.
Солнце миновало зенит и повисло прямо над ретраншементом, слепя глаза. Было три часа пополудни; сражение не прекращалось с самого утра, и защитники укреплений, находившиеся там без пищи и воды, начинали ослабевать. Однако дрались они отчаянно. Средняя колонна русской пехоты первой ворвалась на вал и обильно полила его своей кровью. Но на месте убитых сразу вырастали живые. Бросив свои пушки, Тучков примкнул к правой колонне и вместе с ней преодолел ров, вскарабкался на вал, перебрался за бруствер. Повсюду валялись израненные тела; уцелевшие поляки, построившись в колонну, поспешно отступали в сторону Вильны. Русские не стали их преследовать, увидев восемь брошенных орудий. Тучков вернулся к Кноррингу.
– Поздравляю вас с победой, ваше превосходительство! – бодро отчеканил он. – И со взятием Вильны, ибо город неминуемо сдастся.
– Тай Бог, тай Бог! – ответствовал ему генерал, трогая коня с места. – Но эт-то еще не ферно.
Поляки уже успели пройти в городские ворота и затворить их за собой. Кнорринг послал трубача подать сигнал о начале переговоров. Не успев доиграть, трубач выронил свой горн и схватился за рану в боку. Выждав некоторое время, чтобы неприятель понял, наконец, что военные действия на сегодня прекращены и ему предлагают прелиминарии, генерал послал другого трубача, но и с ним случилось то же. Значит, это не ошибка. Ах, канальи. Артиллерию расставили на высотах за ретраншементом и принялись бомбардировать город, завершив обстрел только на закате.
В лагере было шумно, обсуждали минувший день. Отдав необходимые распоряжения фельдфебелю, Тучков присоединился к офицерам, ужинавшим за длинным столом. Чесменский как раз говорил о своей неудавшейся атаке.
– Но я никак в толк не возьму, господа, зачем же они убирали пушки?
– Их атаковал подполковник Сакен, – невозмутимо ответил ему капитан Фок, командовавший левой батареей.
– Как атаковал?
– Он спустился в овраг и вышел лесом к правому флангу неприятеля. Его заметили, и он ретировался.
Фок говорил об этом совершенно спокойно, да его и в самом деле это не касалось. Но Тучков, перехватив взгляд Чесменского, прекрасно понял, о чем он сейчас думает.
Наутро настроение Кнорринга переменилось. Он был раздосадован тем, что упустил вчера победу и вместо поощрения от начальства рискует получить суровый реприманд. Генерал-поручик вызвал к себе Тучкова и велел выбрать место для стрельбы по Острой браме: штурм так штурм. Капитан пытался возражать, что ворота закрыты домами предместья: если вести обстрел, то попадешь только в дома, вне города удобного места не найти.
– Так я фам сам укажу место!
Поделиться книгой: