Драма жизни Макса Вебера

Любовь-вражда – Альфред, избранник Эльзы – Баварский ménage à trois – Аскона и Монте Верита – Пианистка Мина Тоблер

Любовь-вражда

ПОРАЗМЫСЛИВ, начинаешь понимать, что Эльза Яффе в этой сложившейся в 1909 г. и детально описанной в предыдущей главе ситуации могла стать и стала спутницей жизни Альфреда Вебера, но не могла стать спутницей жизни Макса Вебера. В письме Фриде Гросс она написала: «Я покончила с Альфредом Вебером, так как у меня есть Макс» – и буквально через несколько недель или еще раньше вернулась к тому, с кем покончила. Такие повороты в любовных связях вообще-то самое обычное дело. Но здесь это как раз не свидетельство женского легкомыслия: вчера, мол, любила Макса, а сегодня полюбила Альфреда. У Эльзы аналитический ум, в отличие от большинства женщин она могла поверять желания реальностью, а кроме того, как верная ученица профессора Вебера понимала, что такое ответственность. Можно с ужасом представить себе, что случилось бы, если бы Эльза Яффе объявила, что уходит к Максу Веберу. И не важно, что под этим подразумевалось – неформальное сожительство или официальный брак. Это означало бы, что Эльза отняла у своей подруги Марианны мужа, которому та, как обещала (с. 26), принесла в жертву собственную жизнь. Это означало бы, что друг и сотрудник Вебера Эдгар Яффе получил от него предательский удар в спину, что руководство «Архива социальной науки и социальной политики» расколото, что договор Эдгара и Эльзы, который действовал даже во время ее безумной связи с Отто Гроссом, теперь растоптан и начинается неизбежное: развод, «дележка» детей и имущества, причем, скорей всего, не в пользу Эльзы. И еще это означало бы падение кумира Гейдельберга – Макса Вебера, который к тому времени не стал еще памятником, но достопримечательностью, конечно, уже был. Мартин Грин пишет, как Вебер воспринимался в Гейдельберге: «…всем своим обликом он производил впечатление сдержанной силы. Когда он входил в дверь, это выглядело так, будто он должен пригнуться, чтобы пройти <…> Поклонники называли его „кайзер“, „рыцарь“ <…> а сам он смотрелся с ними как герцог с вассалами. Конечно, он был человеком превосходного ума, но еще важнее, в отличие от всех остальных, обладателем бескомпромиссных истин. Он имел свое мнение по всем вопросам во всех сферах жизни, как Дон Кихот, он защищал угнетенных и поражал несправедливость, постоянно сражаясь в судах как истец либо как ответчик» (MG, 142). Конечно, это гейдельбергский миф, и этот миф рухнул бы, если бы по городу пролетела весть, что безукоризненный борец за истину и справедливость бросил свою жену, которая всем для него пожертвовала, и украл жену у друга, которому многим обязан. Не знаю, стал бы в таком случае Гейдельберг когда-нибудь называться городом Макса Вебера, скорее всего, не стал бы. Не берусь утверждать, что Эльза Яффе с карандашом в руке составила табличку с графами «за» и «против», проанализировала все возможные последствия и нашла, что, выбрав холостяка Альфреда, она никому особенно не навредит и никого не обидит, разве что Макса, а с этим все же можно как-то справиться, но скорее всего она примерно так подумала… и ушла к Альфреду. Надо сказать, что в своих решениях Эльза как настоящая женщина не всегда руководствовалась только разумом. Так, веберовский теоретический анализ статьи Отто Гросса ее не впечатлил, теории Отто Гросса о патерналистском подавлении чувственности и сексуальном освобождении оказались убедительнее, особенно в соединении с любовной страстью, а также с тем, что она была на шестом месяце беременности, носила сына этого самого Отто. Теперь же она была свободна от любви, во всяком случае, от страсти, и теперь «умная Эльза» выбрала единственно возможный вариант.

Тем не менее вопрос о любви все-таки нельзя снять с рассмотрения. Не один раз я встречал суждение о том, что Эльза не любила Альфреда и связь с ним была продуктом холодного расчета. Но если два человека живут вместе почти 50 лет вплоть до смерти одного из них, значит, в основе их связи лежит нечто прочное. А Эльза и Альфред были вместе вплоть до самой смерти Альфреда в 1958 г. в возрасте 90 лет. А что Макс, Эльза его забыла? Похоже, нет. Она уже живет с Альфредом, но ровно через три месяца после венецианского переживания, то есть 10 января 1910 г., она написала Максу: «Вы должны все-таки это знать, а также знать, что я на самом деле не покинула Вас <…> и просто и по-человечески скажу, что Вы относитесь к тем немногим, кого я люблю, просто так люблю – без уважения и глубокой благодарности, которые лишь добавляются к этому» (MWG, II/10, 26). Несколько раз они еще встречались, Макс старался убедить Эльзу разорвать отношения с Альфредом, Эльза не поддавалась, он был глубоко разочарован крушением своих надежд и 21 января 1911 г. сообщил Марианне, что он написал Эльзе решительное письмо, что они теперь «чужие друг другу», и добавил: «Альфред должен держаться от нас подальше, от меня во всяком случае. Отношение к нему всегда будет дружеским, но совершенно холодным. Все это себя исчерпало. Довольно об этом» (MWG, II/10, 21). Марианна как великая миротворица и спасительница отношений все-таки сохраняла контакты и с подругой Эльзой, и с братом мужа Альфредом, надеясь, что рано или поздно наступит примирение.

Следующие семь лет после 1910 г. Макс Вебер и Эльза Яффе не встречались друг с другом. То есть они сталкивались по недоразумению, как, например, в 1914 г. в Асконе, когда Вебер приехал к Фриде Гросс по судебным делам, касающимся ее сына Петера. Чуть позже появилась ее подруга Эльза Яффе, и Фрида – случайно или преднамеренно, мы не знаем – поселила ее прямо напротив комнаты, где жил Вебер. Вебер заперся у себя и, пока Эльза не уехала, не выходил наружу, чтобы не видеть эту бесстыжую женщину, бросившую мужа ради своей прихоти. Письмами они также не обменивались. Косвенная коммуникация происходила через Марианну, на которой, как всегда, Вебер вымещал негодование и злость, в данном случае злость на женщину, отвергшую его любовь. Вебер нападал на Эльзу, обличая ее в самых чудовищных преступлениях против чести и морали, Марианна, наоборот, ее защищала. В свое время несколько лет назад Отто Гросс тоже обзывал покинувшую его Эльзу преступницей и извращенкой. Выходит, что́ богемный Казанова, что́ респектабельный ординарный профессор – любой мужчина может счесть отвергшую его женщину преступницей и извращенкой. Иногда эти споры доводили Марианну до слез, в частности, как она вспоминала, на пароходе на Лаго Маджоре, когда по дороге в Аскону они в который раз стали обсуждать мораль Эльзы. Самое забавное заключалось в том, что они спорили не о том, что формулировали на словах, а о друго́м, и оба об этом знали и знали, о чем на самом деле спорят. Внешне на словах спор шел о морали Эльзы, Вебер восклицал, как порочна и низка эта женщина, изменившая мужу ради незаконного сожительства с другим мужчиной, как она недостойна уважения порядочного человека и к тому же глупа и невежественна. Марианна пыталась смягчить его суждения. На самом деле оба знали, что Макс негодует не на то, что Эльза ушла от мужа, а на то, что ушла не к нему, Максу, а к его брату, а Марианна не выказывает такого же негодования, а наоборот, довольна, хотя этого не показывает, и довольна не потому, что мораль Эльзы ей нравится, а потому, что Эльза забрала себе не ее, Марианны, мужа, а холостяка Альфреда. При этом Марианна как бы не знает о том, что произошло между Максом и Эльзой в Венеции, а Макс как бы не знает о том, что Марианна об этом знает. Поэтому они говорят не о том, что оба – не в равной мере, но достаточно – знают и переживают, а о морали. На самом деле в основе споров лежит ревность: Макс ревнует Эльзу к Альфреду, Марианна ревнует Макса к Эльзе, ну еще и Эльзу к Максу, поскольку любит обоих. И эта ревность выговаривается в спорах о морали прекрасной Эльзы.

Первоначально эти споры были слишком частыми, Марианна даже писала, что Макс одержим Эльзой и ее поступками и ему нужно дистанцироваться, не принимать это столь близко к сердцу. Максу это было не под силу, его бурный темперамент находил выход в неожиданных выражениях, когда в одном и том же письме к Марианне изменница Эльза фигурировала и как «грешница», и как «глупая жаба» (MWG II/6, 544), что примерно соответствовало бы отечественному «глупая курица» или чему-нибудь вроде «тп», как пишут теперь в интернете, желая обидеть женщину. Что же касается теории и морали, то здесь, как и раньше, господствовала доктрина о невозможности выведения нормы из факта: «Что мне не нравится, так это когда человек, на которого обрушивается судьба, выводит из этого „право“ вести себя так-то и так-то вместо того, чтобы отнестись к этому просто по-человечески, как к удару судьбы, с которым человек должен справиться и с которым часто именно потому, что он всего лишь человек, справиться не может. Отсюда и потребность всегда иметь „право“ там, где никаким правом и не пахнет.

Только этого поиска „права“ я не могу выносить. Все остальное следует понимать» (MWG, II/6, 575). Беда, правда, в том, что сам Вебер не придерживается этой доктрины; он практически всегда считает себя правым и вправе и, как никто другой, умеет это обосновать. Правда, умеет и справляться с ударами, которыми судьба его не обошла.

Альфред, избранник Эльзы

Пора здесь сказать несколько слов о такой примечательной фигуре, как Альфред Вебер. Альфреда Эльза встретила впервые в 1899 г. в Берлине, когда училась в Берлинском университете, жила в доме своего дяди и часто посещала гнездо Веберов – виллу «Елена» (с. 30). Это был невысокого роста красивый нервный молодой человек, который, конечно, не мог не заинтересоваться прелестной девушкой, часто посещавшей дом его матери. Альфред, шестью годами моложе брата, пошел по его стопам. Его первый серьезный шаг в науке был вполне успешным: его «Теория размещения промышленных предприятий» сразу стала рассматриваться как вклад в экономическую теорию и один из основоположных камней новой науки – экономической географии. Но это был уже 1909 г. А к 1900 г. он занимался изучением домашних производств по линии Союза социальной политики и привлек студентку Эльзу к составлению и обработке анкет. В дальнейшем его интересы сосредоточились в основном в области социологии и истории культуры.

Разные свидетельства говорят о том, что между Альфредом и Эльзой возникла любовь, но как далеко она зашла, не известно, может быть, у них был легкий необязывающий роман, во всяком случае, о браке речь не шла. Другие говорят, что, наоборот, все было серьезно, и Альфред и Эльза были даже помолвлены. Но это не важно, ибо в 1902 г. Эльза неожиданно и без объяснений вышла замуж за Эдгара Яффе. Сестры и друзья были в шоке от этого брака вроде бы без любви, но по расчету. Альфред вскоре после Берлина уехал на Гавайи и после возвращения получил профессуру в немецком Карловом университете в Праге, и ничто не говорит о том, что в это время существовала какая-либо связь между ним и Эльзой. Однако точно известно, что, когда в Венеции вспыхнула страсть между Максом и Эльзой, именно от связи с Альфредом предостерегал Макс свою возлюбленную (с. 182). Как говорится, «он что-то знал» – то, чего не знают позднейшие биографы братьев. После трех лет в Праге Альфред в 1907 г. вернулся в Гейдельберг. Но вернулся не преданным братом уже знаменитого Макса, а его соперником, что подчеркивалось тем, что он даже поселился на другом конце города вдали от Макса и Марианны. В Гейдельберге он получил профессуру. Правда, и этот факт только углубил его расхождение с Максом, ибо Макс рекомендовал на это место Георга Зиммеля, но Зиммель был отвергнут по причине еврейского происхождения, а место отдано Альфреду. (Впрочем, не только национальность помешала Зиммелю получить профессуру, но и его интеллектуальный стиль, несовместимый с представлениями о том, как нужно делать науку, присущими предыдущему профессорскому поколению – «поколению тайных советников». Против Зиммеля выступили ведь достойнейшие люди, такие, например, как сосед и друг Вебера Эрнст Трёльч. Практически Зиммель так и оставался приват-доцентом всю жизнь, за исключением последнего года пред смертью, когда получил профессуру в Страсбурге.)

Фактически с этого времени обострилась – нет, не вражда, а скорее конкуренция между братьями, приобретшая принципиальный характер. Мы говорим конкуренция, а не вражда, потому что она хотя и проявлялась буквально на всех уровнях жизни – от науки до любви (имеется в виду борьба за склонность Эльзы Яффе), отнюдь не исключала моментов достаточно глубокого сотрудничества. Они вместе работали, например в леволиберальной Немецкой Демократической партии (в 1919 г.), одним из основателей которой был Альфред Вебер. При посредстве партии и Альфреда Макс Вебер должен был выдвигаться в депутаты общегерманского Национального собрания, но, несмотря на активное участие в разработке партийных документов и в предвыборной пропаганде, на окружных партийных выборах его кандидатура была отвергнута (с. 337). Он направил в партийный президиум крайне вежливое письмо с отказом от дальнейшего сотрудничества и уверениями, что тем не менее он всегда будет бороться за идеалы демократии, в котором все же читалась глубокая обида. Партийные руководители, хорошо знавшие характер Макса Вебера, наверное, обрадовались, что назревающий скандал не состоялся и конфликт разрешился так легко. Но в целом не сотрудничество, а конкуренция была характерна для всей дальнейшей жизни Макса и Альфреда. Причем Макс выиграл в науке, в общественном влиянии и в посмертной славе, а Альфред выиграл в любви, но так, что не мог даже позволить себе торжествовать, но об этом ниже. И оба в конечном счете чувствовали себя ущемленными. Два события, иллюстрирующие этот тезис. Об одном пишет Мартин Грин: когда Макс Вебер в июне 1920 г. метался в лихорадке на постели, ставшей его смертным ложем, он попросил принести ему молока, а через пару минут, еще не получив его, стал бормотать: «Несите, несите скорее, а то Альфред его выпьет» (MG, 226).

Второй пример о том, как Альфред мстил Максу через тридцать и более лет после его смерти, то есть вражда-конкуренция продолжалась. Альфред достиг любых возможных вершин в работе, мест и званий в профессиональном сообществе и все равно читал свои лекции в большой аудитории Гейдельбергского университета, где стоял бюст Макса Вебера, жил в городе, который уже рекламировал себя как город Макса Вебера, а у студентов имел очень обидное прозвище «минимакс». В 1954 г. в знак 90-летия со дня рождения Макса Вебера тогдашний президент ФРГ, известный политический журналист и писатель, а также горячий обожатель Макса Вебера Теодор Хойс опубликовал большое эссе о Максе и послал его Альфреду. Ответ был обескураживающим: Альфред удивлен тем, что кому-то еще интересен этот устаревший автор с его архаичной политической философией (MG, 234). Нельзя сказать, что он был совсем не прав и что политическая философия Макса Вебера в середине 50-х была, что называется, up to date, но все равно так писать было нельзя, это был знак открытого неуважения и даже враждебности. Альфреду было уже 90 с лишним лет, когда он писал этот отзыв, но он все равно воспринимался другими и видел, похоже, сам себя младшим братом великого человека и не очень важным мыслителем.

При этом заслуги Альфреда перед социологией и образованием весьма велики и многообразны. История культуры, культурсоциология, социальная и культурная антропология, а также философия жизни и некоторые актуальные философские проблемы – все это области, где вклад Альфреда Вебера был не мал. Возьмем, к примеру, проблему бюрократии. Есть теория бюрократии Макса Вебера, которая рассматривается или по крайней мере упоминается в любом стандартном словаре или учебнике социологии. Но мало кто знает большую статью профессора Альфреда Вебера «Чиновник», опубликованную им еще в пражский период. Это был своего рода ранний антибюрократический манифест. На основе статистических материалов он показывает, как бюрократия подчиняет себе промышленность, культуру, общество вообще. Бюрократия обеспечивает спокойствие и уверенность, но отнимает свободу. Единственный путь избавления от ее господства – отказ от рационализма в масштабе общества и государства. Индивидуальное человеческое существо должно быть основой и критерием всех социальных решений, а не бюрократическая система. Поэтому мы против коммунизма, так же как против капитализма, а за то, чтобы жизнь доставляла человеку радость. Такая получается смесь романтизма с философией жизни. Кроме того, заслуживает внимания его учение о культурных типах, об исторических «типах человека», о соотношении культуры, цивилизации и экономики и т. д. Вообще Альфреда можно назвать в определенном смысле несостоявшимся гигантом мысли. Действительно, у него намечены и иногда в определенной мере реализованы поистине грандиозные исторические и культурные синтезы, позволяющие понять и концептуализировать смысл и организующий принцип различных как наследующих, так и современных друг другу цивилизаций. Даже попытаться схватить целостность истории и дифференцировать ее это ведь нешуточное достижение. И в то же время странным образом, несмотря на похвальные, иногда восторженные отзывы и рецензии, это достижение оказывалось в общем-то никому не нужным. Точно так же и другие его многочисленные достижения, как научные, так и административные, политические и вообще чисто человеческие. Альфред был совсем не скучной фигурой, не кабинетным ученым, а обладал личным мужеством и причудливым чувством юмора. Так, в 1933 г. он лично залез на крышу Института социологии в Гейдельберге и сорвал флаг со свастикой, установленный студентами-нацистами. И тут же подал в отставку с поста директора института. А в 1954 г. он был выдвинут КПГ (Коммунистической партией Германии) на пост президента Западной Германии. Это была грандиозная шутка. Он стал альтернативой упомянутому выше Теодору Хойсу. Заработала пропаганда ГДР, и одно время он даже казался популярным кандидатом. В результате он получил в бундестаге 12 голосов против 871 голоса, которые были поданы за его соперника. Мотивы его выдвижения в общем-то мало кому понятны. Сам он считал это дурной шуткой, поскольку был известен своим антикоммунизмом. Считается, что коммунисты и ГДР выдвинули его, чтобы посмеяться над Хойсом, то есть как карикатуру на Хойса (MG, 234). Но это не объясняет мотивов самого Альфреда. В любом случае шутка не удалась.

В период Веймарской республики возглавляемый Альфредом Вебером Институт социальных и государственных наук Гейдельбергского университета стал одним из ведущих центров социально-политических исследований в Германии. После войны он был переименован в Институт социальных и государственных наук Альфреда Вебера, потом в Институт экономических наук Альфреда Вебера. В 1962 г. в помещении Института состоялось торжественное открытие бронзового бюста Альфреда, в 1963 г. в Гейдельберге было основано Общество Альфреда Вебера. Однако в 1968 г., когда исполнилось 100 лет со дня рождения Альфреда Вебера, университет уделил этому юбилею мало внимания, в то время как столетие Макса четырьмя годами раньше было ознаменовано бурными торжествами Дня Макса Вебера. Какое-то странное и ничем не объяснимое пренебрежение. Прошло десять лет со дня смерти знаменитого ученого, а он вроде бы уже мало кому нужен.

Баварский ménage à trois

Сложности были и с любовью. Казалось бы, здесь Альфред – абсолютный победитель. Осенью 1909 г. Эльза Яффе отказалась от вроде бы намечавшейся совместной жизни с Максом и, выражаясь пошлым бытовым языком, ушла к Альфреду. Но ведь «ушла к Альфреду» вовсе не означает, что Эльза стала женой или, скажем так, сожительницей Альфреда. Они все равно не живут вместе. Эльза продолжает быть женой Эдгара Яффе, по-прежнему бизнесмена, а также профессора Высшей школы торговли в Мюнхене; ее прежние договоренности с Эдгаром, касавшиеся бурного романа с Отто Гроссом, хотя в чем-то меняются, в основном остаются в силе и на новом этапе жизни. Но для Эдгара это совсем не новый этап, а во многом продолжение предыдущего – он любит свою жену и пытается вновь сблизиться с ней. Эльза со всеми своими четверыми детьми (один из них сын Отто Гросса) живет в Вольфартсхаузене недалеко от Мюнхена; ее загородная вилла, стоящая на высоком горном склоне, называется «Птичье гнездо». Совсем недалеко, на расстоянии пешей прогулки, находится дом Эдгара Яффе, на первый взгляд довольно скромный, скромнее даже, чем дом его жены. Точно так же недалеко от «Птичьего гнезда», но в противоположном направлении располагается дом, где устроил себе летнюю резиденцию Альфред Вебер, постоянно работающий и живущий в Гейдельберге, но старающийся как можно больше времени проводить с возлюбленной. И Эдгар, и Альфред имеют, как они полагают – и, на мой взгляд, справедливо полагают, – достаточно оснований претендовать на любовь Эльзы: Эдгар – законный муж и спонсор (если воспользоваться этим двусмысленным современным термином), Альфред – друг и также спонсор. Но вряд ли повернется язык назвать Эльзу кокоткой – она просто богатая женщина независимого нрава, живущая скорее не по нормам ходовой морали, а по правилам Отто Гросса. Макс Вебер, не устающий сквозь ругань в адрес Эльзы следить за ее жизнью, пишет Марианне в 1910 г., что Эльза «купается в деньгах» (MWG II/6, 497). Альфред Вебер перевел на ее имя 20 000 марок, которые унаследовал от родственника, Эдгар Яффе платит ей ежегодно 8000 марок алиментов на детей. Для понимания этих сумм полезно знать, что годовой заработок наемного работника в том же самом 1910 г. составлял в среднем 1000 марок. Также для масштаба полезно упомянуть, что, по мнению некоторых биографов, Эльза Яффе со своим состоянием и доходами и по причине многодетности всего лишь трехпроцентным налогом входила в 1,5 % самых богатых людей в Баварии (ED, 75).

Эдгар и Альфред посещали Эльзу по очереди; это не значит, конечно, что был какой-то график, просто оба были занятыми людьми, все предусмотреть было невозможно, а по очереди означает здесь – не одновременно. Так же по очереди они сопровождали Эльзу в поездках. Однажды Альфред с Эльзой путешествовали по Италии и была договоренность, что в Риме его сменит Эдгар и путешествие продолжится, но случилась неувязка. Как с нескрываемым злорадством писал Макс Вебер Марианне в апреле 1914 г., «Яффе к его (Альфреда. – Л.И.) огорчению прибыл в Рим на два дня раньше, послал свою визитную карточку в спальную (!) Эльзы, где как раз пребывал Альфред, который выскочил в одну дверь, когда Яффе входил в другую» (MWG II/8, 584). Вроде бы совершенно водевильная сцена! Но надо учитывать, что верить Максу Веберу, снедаемому гневом и ревностью по отношению как к Эльзе, так и к Альфреду, в этом случае нужно с оглядкой. Ему ничего не стоило представить все немного иначе, чем это происходило на самом деле, чтобы выставить обоих в смешном и неприглядном виде. Но в целом ситуация выглядела, конечно, причудливо. Биограф Альфреда Вебера, уже упоминавшийся Э. Демм, назвал раздел в своей большой статье, посвященный этому периоду жизни Эльзы, «Баварский ménage à trois», что означает баварский брак втроем (ED, 75).

Судя по всему, оба мужчины любили Эльзу и обоих не очень-то устраивала сложившаяся ситуация – Эдгара как мужа, Альфреда как возлюбленного и обоих как спонсоров. Эдгар не оставлял попыток реализовать свои законные права, от чего его предостерегал Альфред, опираясь на свою уверенность в преданности Эльзы. Я сказал ему, пишет Альфред Эльзе, «что он должен отказаться от претензий на жену, как на свое имущество, и что, требуя их удовлетворения, он идет по психологически неверному пути» (ED, 76). Но независимо от того, что полагал, от чего предостерегал и на чем настаивал Альфред Вебер, Эльза имела собственные взгляды на ситуацию и ее перспективы. Оставаясь подругой Альфреда на всю его оставшуюся жизнь (с. 191), она оставалась и женой Эдгара на всю его, Эдгара, оставшуюся короткую жизнь (Эдгар Яффе умер в 1921 г.) и до самого конца была у постели мужа. Так и хочется сказать: она была верной подругой Альфреда. Также хочется сказать: она была верной женой Эдгара. А еще хочется сказать, что она была верной женой Эдгара и верной подругой Альфреда одновременно. Эльза, на мой взгляд, уникальная женщина, желавшая и сумевшая добиться того, что при всей ее богатой любовной истории она оставалась независимой (не в материальном, а в «жилом», «пространственном» смысле) от своих мужчин. Проще говоря, она никогда, за исключением, возможно, первого времени жизни с Эдгаром, построившим для нее авангардистскую виллу в Берлине, не жила вместе с кем-то из своих мужчин. Сначала она обосновывала это требованием мужа сохранять хотя бы видимость брака, потому что иначе он грозился отнять детей. Поэтому публично Альфред не считался другом Эльзы и, соответственно, у них не было общего дома (как, впрочем, и с Эдгаром уже не было общего дома, хотя была скромная квартира в Мюнхене). Даже впоследствии, когда причин соблюдать условности и хранить тайны уже, казалось бы, не оставалось, то есть когда герои ее романов – Эдгар Яффе, Отто Гросс, Макс Вебер – покинули этот мир (все в 1920–1921 гг.), Альфред и Эльза не съехались, говоря современным языком, в одном доме или в одной квартире, но продолжили жить «вместе, но отдельно», снимая, скажем, в Гейдельберге две отдельные квартиры рядом друг с другом, а потом точно так же в Берлина на Бахштрассе, 24. Такой «апартеид», конечно, не требование влюбленных в нее мужчин, а ее собственное условие. Возможно, это объяснялось желанием Эльзы оставаться независимой. Впрочем, может быть, и привычками Альфреда, не желавшего менять свой холостяцкий быт. Или их совместным решением оставаться не всегда под рукой, а быть в некоторой степени или в некотором роде недоступными, а потому желанными друг для друга.

Косвенным результатом апартеида стало то, что у Альфреда, казалось бы, победившего Макса Вебера в битве за любовь Эльзы, не было возможности объявить о своей победе, что означало бы, конечно, не формальное какого-либо рода извещение, а просто возможность не скрывать, что Эльза – его подруга. Об этом в широких кругах так никто и не узнал. Альфред умер, будучи в публичном смысле не причастен к Эльзе Яффе – для публики он не был ей ни мужем, ни сожителем, ни любовником. Никем! Поэтому, если кто-то захочет сказать, что в профессиональном отношении Макс Вебер неизмеримо превзошел Альфреда, а в любовном соперничестве, наоборот, победил Альфред, позвольте не согласиться. Что это за победа, о которой никто не знает? Это вовсе даже и не победа.

Но сам Макс Вебер так не думал. Крайне уязвленный любовным выбором Эльзы, он придумал Альфреду прозвище «чичисбей». Так называли молодых мужчин, которых итальянские замужние дамы времен Ренессанса выбирали в качестве сопровождающих для выходов в город, прогулок и приемов. Такой вот мужской эскорт. Обычно эти молодые люди становились любовниками сопровождаемых дам. Макс считал, что этим прозвищем унижает Альфреда, не желая, конечно, признавать, что сам он жаждал занять место чичисбея при той же замужней даме, но дама ему отказала.

Аскона и Монте Верита

Я упомянул, что Макс Вебер столкнулся с Эльзой Яффе в Асконе – курортном местечке на юге Швейцарии на берегу озера Лаго Маджоре. Зачем Вебер ездил в Аскону, ведь это не особо выдающийся по природным условиям курорт, а Вебер привык к великолепию Италии и Лазурного берега. Аскона прославилась другим. Над городком возвышается не очень-то великая гора, скорее большой холм, называемый Монте Веритá, что означает гора истины. Имя горы сыграло не последнюю роль в том, что это живописное место было облюбовано в первые два десятилетия ХХ в. контркультурными группами европейских радикалов, экстремистов и других девиантов, слетавшихся к «мистической горе» как мотыльки на свет. Я употребил всем понятное, но не совсем точное слово «девианты». Есть более подходящий, но, на мой взгляд, не имеющий аналога в русском языке немецкий термин «аусштайгер» (Aussteiger). В буквальном переводе это «тот, кто вышел или выходит, вышедший, выходящий». В важном для нас смысле это те люди, которые вышли из потока общей жизни, отвергли общепринятые нормы и способы поведения и решили жить иначе. С одной стороны, конечно, это следствие протеста против идейного и морального давления общества, погони за прибылью и карьерой, бесконечного потребления и конформизма, уничтожения природной среды и даже уничтожения человеческой природы как таковой. С другой стороны, это продукт всегда свойственного художникам, артистам, философам и вообще творческим людям, начиная, скажем, с переселившегося в бочку Диогена, стремления к исключительному, ни на что другое не похожему способу самовыражения. В Асконе сначала появились разнообразные по своим идейным корням группы натуристов, потом – анархистские коммуны, разные по своим идейным платформам. Насельников и гостей Асконы из разряда «аусштайгеров» (там ведь было и свое постоянное крестьянское и бюргерское население) можно условно разделить на три группы. Первая – экологисты и натуристы. Это те, кто хотел по разным причинам возвратиться к чистоте природного существования: вегетарианцы, сторонники ЗОЖ, натуристы (нудисты) и т. п. Они жили коммунами, поселялись в хижинах, которые строили сами из чего-то там и палок, ходили иногда совершенно голыми, возделывали свой огород и питались своими же морковками и щавелем. Вторая группа – ищущие внутреннего преображения и освобождения. Это приверженцы разных экзотических, чаще всего восточных культов, практиковавшие разные столь же экзотические формы освобождения, оргии например. И третья – т е, кто желал освобождения не только своего, персонального, но освобождения всего человечества. Это анархисты десятка школ и ветвей и множество других экстремистов и утопистов.

В 10-е гг. ХХ в. Аскона становится модным местом в богемных и даже интеллектуальных кругах Европы, трудно даже назвать кого-то из тогдашних духовных вождей и властителей дум, кто не отметился бы подъемом на Монте Верита. Там были Герман Гессе, Франц Кафка, Айседора Дункан, Алексей Явленский, К. Г. Юнг (называю имена наугад не по важности и не по порядку появления в Асконе) и многие другие. В близлежащем Локарно каждый год отдыхал Кропоткин. Там бывали Ленин и Троцкий. Для «швабингитов» (то есть швабингской богемы) Аскона стала своего рода летней резиденцией. Ну и, конечно, знаменитый социолог Макс Вебер удостоил Аскону визитом. Он приезжал в Аскону дважды – в 1913 и 1914 гг.

Для германских анархистов вообще и для швабингитов в частности Аскону и Монте Верита открыл поэт Эрих Мюзам, который был близким другом и единомышленником Отто Гросса, переехавшего из Мюнхена в Аскону в 1910 г. Гросс считал, что Аскона – лучшее место для того, чтобы организовать там анархистскую школу (летнюю школу, сказали бы мы сейчас), где учить студентов распознавать модели патриархального авторитаризма и порождаемые ими невротические комплексы, пронизывающие западную цивилизацию. Мартин Грин рассказывает, ссылаясь на мемуары свидетелей и участников тамошних мероприятий[40], что Гросс арендовал пустой амбар и устраивал там наркотические и сексуальные оргии, что вызывало негодование местных жителей. Оргии имели своей целью самораскрытие их участников, когда люди на пути освобождения первым делом разрушают собственные внутренние запреты. Кроме того, проводились ритуалы культа Астарты, уничтоженного когда-то ревнивыми иудейскими пророками. В конце концов, местные власти по просьбам жителей закрыли это безобразие. Хотя не понятно, почему это произошло, ведь разрушение внутренних запретов проводилось не на виду у жителей, которые в Асконе и так должны были привыкнуть если не к жрецам Астарты, то к голым натуристам, которые по тем временам тоже были еще изрядной экзотикой. Современники говорили, что представителей власти на Гросса натравили из зависти ортодоксальные фрейдисты. Кроме того, возникли серьезные проблемы из-за того, что приезжие анархисты стали воровать у постоянных жителей; кражи превратились в эпидемию, а украденные продукты, в частности сахарин, контрабандой переправляли в Австрию. Важно, что это были часто не просто систематические, но и идеологически обоснованные кражи. Во многих изводах анархизма преступность считалась предтечей революции, приближающей последнюю, поэтому организовывались настоящие преступные группы, совершавшие бандитские налеты и ограбления. Но и это еще не все. Гросса допрашивали из-за самоубийства его любовницы Софи Бенц, которая приняла яд, данный ей Гроссом. И это был не первый случай. Еще в начале 1906 г. в Мюнхене Отто дал яд другой своей подруге – Лотте Шатемер. Для него это был вынужденный шаг – он старался избавить подругу от других, страшных способов самоубийства, и лишь после того, как она отказалась ехать с ним в Грац в психиатрическую клинику. Утверждают, что ему удалось избежать наказания только благодаря влиянию отца, который заставил его самого прибегнуть к помощи психиатров. Тогда-то доктор Штекель, о котором мы уже говорили (с. 160), признал у него сильный невроз, а К. Г. Юнг позже – шизофрению. Собственно говоря, все это и стало тем основанием, по которому начал действовать отец – Ханс Гросс, добившийся, как уже говорилось, депортации сына в Австрию и помещения его в психиатрическую клинику. На защиту Отто Гросса от сатрапа-отца поднялись свободные умы Европы, добившиеся его освобождения. И нет повода для гордости в том, что это произошло не без участия Макса Вебера. Конечно, Макс, как мы уже видели, не был ни другом, ни единомышленником Отто Гросса, не был он и светским адвокатом, стремящимся оказаться в центре любого судебного скандала. Он, скорее всего, с удовольствием остался бы в стороне от этого процесса. Но его ведь просили о помощи и Марианна, и Эльза, и жена Отто Гросса Фрида, которая тоже была в прошлом его студенткой во Фрайбурге.

Его визит в Аскону в 1913 г. преследовал две цели. Прежде всего Фрида просила ей помочь, потому что Ханс Гросс, отец Отто, теперь уже ее бывшего мужа, вознамерился по суду отобрать у нее ребенка – сына Отто Гросса Петера. (По странной причуде оба сына Отто Гросса – от жены Фриды и от ее подруги Эльзы, родившиеся с разницей в несколько месяцев, получили имя Петер.) В общем-то Ханса Гросса можно было понять – он пытался спасти своего внука от его родителей. Отец Петера, Отто Гросс, был пока что в психиатрической больнице, мать, Фрида Гросс, жила в Асконе со своим другом швейцарским анархистом Эрнстом Фриком. Но именно в этот самый важный момент Фрик находился в тюрьме, будучи осужден на 12 месяцев заключения за демонстративный взрыв бомбы в Цюрихе у полицейского участка, где сидел арестованный русский анархист. Фрик вроде бы случайный человек в нашем рассказе. Но если присмотреться, это не совсем так – он связан со многими нашими героями и показывает их в определенном свете, иллюстрируя как ситуацию героев, так и обстановку, в частности духовную, эпохи. Фрик был одним из учеников Отто Гросса, Фрика в качестве любовника рекомендовал своей жене Фриде сам Отто Гросс, сказав, что Фрик лучше, чем он, Гросс, соответствует ее эротическим потребностям, а до Фриды Гросс любовницей Фрика была уже упоминавшаяся Фрида Уикли, также довольно часто наезжавшая в Аскону. Приезжала она туда и позже, став женой Дэвида Лоуренса, уже вместе с мужем. Фрик был членом анархистской группы, называемой «Группа Аскона», с тайными филиалами во многих крупных городах Европы, в ней также участвовали и писатели, например Генрих Манн, Карл Вольфскель и другие швабингиты. Группа впоследствии принимала участие в мюнхенской революции 1919 г. Все это напоминает знаменитую в свое время пьесу «Хоровод» Артура Шницлера. Но только Шницлер изображает эротический хоровод, где герои меняются партнерами и местами друг с другом и женщины ходят по кругу от одного мужчины к другому, а у нас здесь получается эротико-политический или сексуально-политический хоровод, где секс и политика постоянно вместе и меняются местами и участниками. Это было еще лучше видно в период Мюнхенской революции, о которой применительно к месту Вебера в ней мы расскажем далее.

Другая цель приезда Вебера в Аскону, помимо оказания юридической помощи Фриде Гросс, состояла в том, чтобы приобщиться к новейшим методикам здорового образа жизни, в частности правильного питания, поскольку он находил, что набирает вес и неплохо было бы похудеть. Как следует из разных источников, помощь Фриде оказалась действенной, а телесного улучшения не произошло. Но была и третья возможная цель. Макс Вебер в эти годы без Эльзы постоянно пытался осмыслить и определить место эротики в жизни, в частности и прежде всего в своей собственной. Он был по своей природе исследователем социальной жизни, а в силу этой своей природы с особым интересом относился к жизни пола. Этого, наверное, не было бы, если бы не болезнь. Он осознавал свою сексуальную ограниченность как препятствие, как преграду на пути к полноценной жизни, и стремление к преодолению было основанием исследования эротики в ее, так сказать, естественной жизненной среде. Если бы не это, он, наверное, так и остался бы жестким рационалистом и ригористическим моралистом, каким был в свою фрайбургскую пору, еще до болезни, и не добрался бы до «учения о любви», как оно сформулировано в «Промежуточном рассмотрении» (см. гл. 7). В этом смысле Аскона выглядит для него объектом заинтересованного наблюдения.

Весной 1914 г. он повторил визит в Аскону, снова пробыв там около месяца. Кто-то даже высказывал подозрение, что у Макса Вебера случилось в Асконе романтическое приключение, тем более что там в эту пору пребывали многие швабингские «волшебницы» и «богини», как, например, писательница графиня Франциска фон Ревентлов, о которой мы уже упоминали и которая, по слухам, испытывала тогда финансовые затруднения. Вебер помогал также и ей – советовал, как ее сыну выйти из германского подданства, чтобы избежать военной обязанности. По просьбе Вебера Марианна даже послала ей триста марок. Поскольку было известно, что несколько раньше Эдгар Яффе передал ей еще более крупную сумму в возмещение, как говорили, «любовных услуг» (с. 163), ничего нет странного в том, что Марианна забеспокоилась и второй визит в Аскону супруги предприняли вместе. Марианна пробыла тогда в Асконе пару дней и уехала в Цюрих по делам Союза женских организаций. Вместе с Марианной беспокоилась о жизни Вебера в Асконе новая гейдельбергская подруга четы Вебер молодая швейцарская пианистка Мина Тоблер.

Пианистка

Мина Тоблер сблизилась с кругом Вебера летом 1909 г. Ее привел философ Эмиль Ласк. В гейдельбергской ученой среде Ласк слыл идеологом и практиком свободной любви. Молодой красавец с усами, как у Ницше, имел огромный успех у женской половины профессорского сословия. В частности, его роман с Линой – женой профессора Радбруха (впоследствии классика правовой мысли и министра юстиции Веймарской республики) привел к распаду семьи профессора, что, конечно, вызвало бурные споры и обсуждения в кругах академической общественности. Ригористы, в том числе Ясперс, требовали исключить Ласка из числа рукопожатных. Интересно, что Вебер, теперь уже значительно более толерантный, чем раньше, не примкнул к ригористам. Радкау намекает, что романтической жертвой Ласка оказалась даже Марианна Вебер. Вместе они были в Энгадине в Швейцарии, а еще раньше, как писала Марианна Елене, «мы встречались в Риме, когда Макс был болен» (R, 484). Ласк был убит на войне в 1915 г., тогда же было написано цитируемое письмо. Ради полноты информации нужно сказать, что биографы Марианны считают это предположение необоснованным. Продолжим о Мине Тоблер. Семья Мины владела школой с интернатом в Цюрихе. Музыкально одаренная девушка училась музыке в Лейпциге, Брюсселе и Берлине и, завершив обучение, приехала в Гейдельберг, где тогда, работая ассистентом в университетской детской клинике, завершал медицинское образование ее брат Людвиг. Она могла стать учителем музыки в одной из гимназий или общеобразовательных или музыкальных школ, но выбрала путь представительницы свободных профессий – пианистки, аккомпаниатора. Через брата она смогла сблизиться с академической средой, а свободная профессия повышает шансы свободной любви. Во всяком случае, прелестная музыкантша не избежала внимания любвеобильного Ласка, который привел ее в дом Веберов на одно из собраний кружка «Эранос».

Как пишет Кеслер, Мина попала в опасное место. Макс Вебер тогда оставался крайне проблемным, нестабильным и в психологическом смысле достаточно опасным для окружающих персонажем. Кеслер составляет целый список причин, а потом и следующих из них опасностей. Будучи уже давно больным, Вебер часто оказывается вызывающе прямым и даже скандальным в глазах окружающих человеком. Я показывал это на примере его сражений с Руге и Кохом (с. 48). Достигнув вполне зрелого возраста, он не в состоянии создать для семьи устойчивый финансовый базис существования. Будучи уже двадцать лет женат, Вебер не имеет детей, что заставляет многих сомневаться в его мужественности. Его ночные демоны, которые время от времени продолжают являться, и связанные с ними поллюции были, возможно, ничем иным, как результатом самоудовлетворения, полагает Кеслер. Последнее, впрочем, весьма популярное во времена Вебера объяснение неврологических и психиатрических проблем (с. 97). Но дальше у Кеслера следует очень серьезный вывод. «Мамин сын – так он характеризует Вебера, – порождает проблемы идентичности, создает сексуальный вакуум и распространяет эмоциональный холод, что угрожает всем, кто к нему приближается» (DK, 691). Первыми жертвами этой напасти, продолжает он, еще в далеком прошлом стали Эмми Баумгартен и Марианна Шнитгер, следующей должна была стать Мина Тоблер. Мне кажется, что это довольно точное описание характерной для того времени ситуации внутри Вебера и вокруг него. У Кеслера Вебер выглядит своего рода эмоциональным вампиром (на манер современных так называемых энергетических вампиров, еще их называют психовампирами), вакуум и холод, распространяемые им, охватывают близких ему женщин и высасывают из них или, лучше сказать, замораживают в них эмоциональную динамику, влечения, здоровую сексуальность и превращают их либо в неврастеничек, как Эмми, либо в бесполые функции, как Марианну.

Но мы сейчас знаем, что Веберу не удалось таким вот образом заморозить Мину Тоблер – она не превратилась ни в нервную больную, ни в асексуальное существо, и хотя Вебер в конце их связи поступил с ней в некотором смысле неблагородно (с. 218), но это неблагородство слишком обыкновенное – хорошо это или плохо – в любовных отношениях, а не потусторонний холод такого, как показано выше, психовампиризма. Вообще Вебер в этом кеслеровском (в целом правильном) изображении напоминает героя сказки Ханса Христиана Андерсена «Снежная королева» мальчика Кая, которому попал в глаза осколок волшебного зеркала, и он душевно навсегда заморозился, ему нравились только математически совершенные снежинки (ни одной неправильной линии!) и по требованию Снежной королевы он выкладывал из льдинок слово «вечность». Различие в том, что Вебер выкладывал из льдинок слово «рациональность» (см. об этом в гл. 7). Девочка Герда, по Андерсену, спасла Кая из царства вечного льда. Так вот, «девочка» Мина Тоблер в некотором смысле спасла Вебера от его собственного вечного холода. Почему ее не постигла судьба Эмми Баумгартен или Марианны Шнитгер, чего следовало ожидать, если верить Кеслеру? Ответ прост: потому что Мина, несмотря на не слишком большую разницу в возрасте, принадлежала к другому поколению, чем Эмми, Марианна, да и сам Вебер. И у этого поколения были совсем иные взгляды на жизнь, чем у предшествующего. Из дальнейшего рассказа станет ясно, насколько иные.

В начале 1911 г. Марианна вновь, как в пору любовной горячки Вебера из-за Эльзы, оказалась в центре бушующих вокруг нее, но не затрагивающих ее непосредственно любовных бурь. Именно ей Мина, что называется, плакалась в жилетку, рассказывая, что Ласк ее разлюбил, что она жаждет высокой любви и в этом видит свое женское призвание. Не известно, предвидела ли Марианна, что это высокое призвание осуществится в любовной связи Мины с ее мужем, во всяком случае, она не переживала эту связь так, как переживала возможный роман Вебера с Эльзой. Она понимала, что их браку связь Макса с Миной ничем не грозит, и принимала ее как нечто неизбежное. Более того, она полагала, что такая связь будет способствовать выздоровлению мужа, его избавлению от последствий страшной болезни. Дальнейшие события показали, что именно так это и было. Марианна иронически комментирует поведение мужа в письме Елене летом 1912 г.: Макс Вебер «бегает как охотничья собака и всегда в хорошем настроении» (DK, 694). Она пишет о своем впечатлении от Мины: «Я рада, что Макс нашел в ней освежающую подругу, и в музыкальном, вообще в художественном отношении она тоже дает ему кое что свое <…> Вообще в Мине много нераскрытого, и я могу только гадать, что будет в дальнейшем. В ней есть душевная сила – во многом она похожа на Эльзу Яффе, хотя у нее нет свойственного Эльзе богатства и способности выражения» (Ibid.). Сама же новая возлюбленная несла в дом профессора не бурю, а скорее мир и покой. Она не доминировала, как Эльза, ее любовь не была отягощена проблемами с Эдгаром, Отто или Альфредом, как это было в случае с Эльзой. Эльза оказалась не то что забытой, но исключенной из круга повседневных, постоянных разговоров. Именно ненавязчивая легкость ее любви делала Мину Тоблер удобной возлюбленной для Макса и приемлемой подругой мужа для Марианны. Когда мать Мины из Швейцарии писала своей «кочевнице»-дочери, что та уже не в юном возрасте и ей пора найти себе мужа, дочь отвечала, что «прекрасно обходится мужьями других женщин» (R, 567). В семье Вебера она с удовольствием приняла роль младшей жены. Вебер сам писал, что в патриархальных семьях статус старшей жены был достаточно неопределенным, тогда как возможности и обязанности младших жен были строго формализованы (ХИО, 3, 65). В семье Вебер суббота была законным днем Мины Тоблер или Тобельхен, как ласково звали ее в семейном кругу. Вебер проводил этот день в мансардной квартире в доме на Бисмаркштрассе, 17 в Старом городе, которую снимала Мина и ключ от которой получил Вебер. Однако на ночь он не оставался никогда, к ужину всегда был дома. Будто бы естественным образом, без драм и особых душевных мук сформировался стиль жизни в любовном треугольнике – такой ménage à trois по-гейдельбергски. Былo приобретено пианино; когда Мина играла, Макс и Марианна рука об руку сидели на диване. Когда происходил ежегодный академический бал, «я выбрала лучшую часть», писала Мина матери: «Марианна танцевала, а я с 7 до 10 лежала на диване с Максом Вебером» (R, 568). Если в Мюнхене у «бесстыжей» Эльзы имел место «баварский брак втроем» с конкурирующими и недовольными друг другом партнерами, то здесь у Макса все происходило «при полном непротивлении сторон».

Эта поразительная легкость, которую Мина принесла в жизнь Вебера, бесконечно контрастировала с тем, чего ждал от жизни сам Вебер, что он внушал невесте Марианне и во что превратил впоследствии ее и свою жизнь. Напомню строки письма, в котором он предлагает Марианне выйти за него замуж: «Пойдем со мной, мой великодушный товарищ, выйдем из тихой гавани резиньяции в открытое море, где в борьбе душ вырастают люди и преходящее спадает с них. Но помни: голова и сердце моряка должны быть ясны, когда под ним бушуют волны. Нам нельзя допускать какую-либо фантастическую отдачу неясным и мистическим настроениям души. Ибо если чувство захлестывает тебя, ты должна обуздать его, чтобы трезво управлять собой…» (с. 26). И Марианна с тем же воодушевлением клянется следовать этому завету. А эпизод с Эмми Баумгартен, когда двое любящих друг друга молодых людей, ослушавшись родителей, уединяются в отдаленной сельской местности и «переживают там, в поэзии весны несколько дней чудесной близости. Оба они чувствуют взаимность любви, но об этом не сказано ни слова; ни один жест не нарушает целомудренную дистанцию, только при прощании на глаза молодого человека набегает слеза» (с. 24). Этот молодой человек и есть юный Макс Вебер. Следует ли удивляться, что через некоторое время Эмми заболевает, ее преследует меланхолия и физическое изнеможение? Религиозная мораль и жесткая этика, которую с молоком матери впитывала Эмми в доме Баумгартенов, а Макс Вебер в собственном доме и которая была усвоена Марианной, стали «стальным панцирем» (слова самого Вебера), из под которого не могла выбраться собственная трепетная душа каждого из них. Мина принадлежала к другому поколению и к другому кругу морали. Она не клялась обуздывать свои чувства и считала «лучшей частью» лежать с Вебером на диване, а не представительствовать на мероприятии. Для того чтобы стать неуязвимыми для веберовского морального льда, прежним девушкам не хватало доли здорового цинизма, имевшейся у Мины, которая не выходила замуж, потому что обходилась мужьями других женщин. «Мы брать преград не обещали, мы будем гибнуть откровенно» – это девиз другой морали, другой психологии, другого поколения.

В то же время легкость и мягкость Мины Тоблер все чаще оказывались мягкостью в том смысле, в каком ныне говорят о мягкой силе. Это женская мягкая сила. Марианна неоднократно замечает в дневнике и в письмах, что Макс работает в этот период необычайно много, отодвигая от себя все прочие заботы, отказываясь от встреч и т. п., и только Мина получает то, что ей причитается (музыкальные субботы), причем не стесняется на этом настаивать. Похоже, она видит в этом свою миссию, причем естественную, природную миссию. Мужчине Максу Веберу нужна любовь, и она дает ему эту любовь. Марианна в ее глазах – синий чулок, и дать ему это не может. Имеется в виду не метафизическая и даже не романтическая, а нормальная половая любовь. В этом, наверное, и состоит, на взгляд Мины, женское призвание. «У меня опять все получилось», – цитирует Радкау ее письмо (подчеркнуто здесь самой Миной. – Л.И.). Иногда у Макса «ничего не получается, но зато потом он держится все дольше – так долго, как можно только мечтать! От недели к неделе он все лучше чувствует себя в этом новом и для него нехоженом мире, и захватывающе красиво видеть, как он овладевает им со всей силой и глубиной своего существа» (R, 568–569). Такое эстетически виртуозно исполненное описание впечатления женщины от полового соединения, которое выглядело бы бесстыдным и пошлым, будь оно сформулировано в более обыденных, что ли, выражениях! И это в обычном частном эстетически не обязывающем письме! Возникает впечатление, что Мина Тоблер представляла собой нечто большее, чем просто промежуточный эротический эпизод в жизни Вебера, эрзац, заменитель отсутствующей Эльзы. В ней была глубина и одаренность, причем не только музыкальная, о чем много писали, но и эстетическая в самом широком смысле и, главное – необычайная душевная одаренность.

Надо признаться, что Макс Вебер в любовных отношениях с Миной если и нашел свое собственное сексуальное Я, то в моральном смысле, в конечном счете, оказался не совсем на высоте. Человек, который сначала считал ответственность главным принципом в эротических отношениях (с. 179), а потом пошел, так сказать, навстречу реальности, пропустив на первые места страсть и судьбу, за которыми все равно стояла в качестве заградотряда ответственность (с. 219), в условиях реального судьбоносного выбора постарался снять с себя ответственность за собственные поступки. Мы забегаем в нашем рассказе немножко вперед – речь идет о 1917–1919 гг., когда Вебер получил профессуру в Мюнхене и вступил в тайную связь с Эльзой Яффе (хотя, наверное, правильнее было бы сказать, что Эльза Яффе вступила в тайную связь с Максом Вебером). Об этом мы еще расскажем далее, а пока заметим, как это все отразилось на отношениях с Миной. Вебер действительно оказался тогда в ситуации, когда приходилось поменять весь уклад жизни: расстаться с Гейдельбергом, окунуться в бурю поствоенных и революционных событий, пойти на ухудшение собственного финансового положения и т. д. и, если прибегнуть к «метафизике» философии жизни, выбрать собственную смерть. Он вполне осознавал масштабность выбора. Это был, как стали говорить впоследствии, экзистенциальный выбор. В этом выборе Мина оказалась проигравшей, то есть отвергнутой стороной. И дело даже не в том, что она оказалась отвергнутой во имя другой женщины. Любовь и измена– две стороны одной медали. Дело в том, как она была отвергнута, как малодушно вел себя Вебер перед лицом выбора. Дирк Кеслер в своей биографии Вебера уделил этому моменту большое внимание. Так, комментируя очередное письмо Вебера Мине (29 января 1919 г.), он пишет: «Вебер не в состоянии должным образом ответить на прямые и страстные признания подруги, которая младше его на 16 лет. Он мог или сказать ей, что не любит ее так же сильно, как она, или просто сообщить ей, что они должны расстаться. Вместо этого он пускается в рассуждения о ценности жизни и о значении счастья в жизни. При этом его, похоже, не тревожат угрызения совести по отношению к собственной жене, которая якобы не позволяет ему воздать должное Мине, а отнюдь не его собственные нерешительность, неспособность и нежелание принять решение» (DK, 695). По поводу другого письма (от 15 марта 1919 г.) Кеслер высказывается еще резче: оно показывает Макса Вебера как «эгоцентричного, жалкого, трусливого, изобретающего фальшивые отговорки человека, который не способен ясно сказать возлюбленной, с которой был семь последних лет, что для него это окончательно в прошлом» (DK, 696). Действительно, Макс Вебер ссылается на то, что переезд в Мюнхен был вынужденным (это, как мы увидим, неправда!), на переезде к тому же настаивали коллеги (ничего похожего не было!). Переезд в Мюнхен был собственным выбором Макса Вебера. Конечно, как мы покажем далее, существенные изменения назрели, выбор был неизбежен, хотя до самого момента решения открытыми оставались несколько опций.

Но я не склонен навешивать ярлыки, как это делает брутальный Кеслер. Нерешительность – не самый страшный грех в любовных делах, нерешительностью мужчина обычно вредит самому себе, выбирать из двух женщин действительно трудно, тем более что на Эльзу ни один мужчина никогда не мог целиком положиться, и Вебер уже испытал это на собственном опыте, а Мина оставалась все же надежной землей в этом царстве неопределенностей. Но и оправдать его – хотя кто его судит?! – в соответствии с его собственными принципами тоже нельзя. Судьба судьбой и страсть страстью, но от ответственности они не освобождают. Радует хотя бы то, что Вебер, стремясь уклониться от ответственности, все же в согласии с собственными принципами не создает теории или права, легитимирующих его решение. Он просто выдумывает предлоги и ссылается на непреодолимые силы, как это, наверное, делал бы любой мужчина на его месте.

Хотя расставание произошло, переписка Вебера с Миной не прекратилась. Вплоть до самой его смерти шли письма из Гейдельберга в Мюнхен и обратно. Но это были спокойные письма, примерно как у мирно расставшихся супругов, все равно дорожащих симпатией друг к другу и мнением друг друга. Этим они отличались от безумно страстных писем Вебера Эльзе Яффе. Но в последние месяцы жизни Макса письма Мине стали чаще, чем письма Эльзе. (Хотя нельзя исключить, что по разным причинам сохранилось больше писем Мине.)

Когда Вебер умер, Мина испытала огромное потрясение. В отличие от Эльзы, которая держала в секрете свою связь с Вебером, Мина не только с гордостью заявляла: «Меня любил Макс Вебер!», но и после смерти Вебера ощущала и даже представляла себя его вдовой. Она так и осталась его вдовой, не выйдя замуж после его смерти. И не только вдовой, но и врачевательницей, учительницей, в определенном смысле матерью и верной подругой, в конечном счете спасительницей Макса Вебера из бездны безлюбовного мира, в котором он оказался в силу то ли своей природы, то ли особенностей развития. Надо сказать, что возлюбленная Эльза не захотела, да опять же в силу своей природы не смогла бы его спасти. Мраморная богиня не может спасти живого человека, а может только погубить, Эльза и выглядела мраморной богиней в сравнении с живой и теплой Миной. Роль последней в жизни Вебера не всегда видна и очевидна, но Марианна оценила ее, вписав посвящение Мине Тоблер в третий том «Хозяйственной этики мировых религий», появившийся в свет после смерти Вебера. (Первый том сам Макс Вебер посвятил своей матери Елене Фалленштайн, второй – жене Марианне Вебер, а третий и четвертый тома уже Марианна как душеприказчик умершего писателя и издательница его трудов посвятила соответственно Мине Тоблер и Эльзе Яффе.) Биограф Вебера Радкау очень точно замечает, что Мина воспринимала Вебера и любила его так, будто она у него была первой (R, 570). Так молодая пианистка любила импозантного профессора, который был на шестнадцать лет старше ее самой. Как видно из приведенной выше цитаты из ее письма (с. 216), она была еще и проводницей профессора в «джунглях» секса на пути его к собственному эротическому Я. Эльза так не смогла бы, она предпочитала предоставлять мужчинам решать свои проблемы самим.

Глава 7. «Болдинская осень» Макса Вебера

Расколдовывание – Рационализация как сверхидея – Opus magnum – Понимающая социология – Власть и господство (традиция, харизма, бюрократия) – «Промежуточное рассмотрение» – Эротика и сексуальность

КОНЕЧНО, о Болдинской осени говорится здесь фигурально. Имеется в виду, что как для Пушкина вынужденное пребывание в деревне по причине карантина стало самой плодотворной порой его творчества, так и у Вебера эти семь лет без Эльзы стали самым плодотворным временем всей его творческой жизни. Именно тогда были созданы самые значительные труды: «Хозяйство и общество» и многотомная «Хозяйственная этика мировых религий». Хотя это было время без Эльзы, оно было наполнено постоянным заботливым присутствием Марианны и любовью Мины Тоблер. Возникает вопрос: если основные труды Вебера писались без Эльзы, кого же нужно считать его подлинной музой, помогающей раскрыться его творческому дару без риска впасть в нервную катастрофу? Но оставим этот вопрос риторическим.

Расколдовывание

Расколдовывание – это своего рода пароль, по которому можно разделять своих и чужих в великой многовековой мировоззренческой борьбе сциентистов, рационалистов, позитивистов, атеистов и т. п., с одной стороны, и антисциентистов, иррационалистов, экзистенциалистов, религиозных философов, просто гуманитариев и просто верующих – с другой. Чтобы избегнуть слишком наукообразных терминов, скажем так: расколдовывание мира имеет место, когда усилиями логики и науки, прежде всего в варианте science (c. 85), мир зачищается до такой глубины и чистоты, что в нем не остается места для непознаваемых сущностей, таких, например, как Бог, душа, а также таких смутных для эмпирической науки персонажей (или сущностей), как боги, демоны, духи и пр., которые якобы управляют миром и человеческими жизнями. Таким образом, расколдовывание – это зачистка мира от непознаваемого.

Так вот, для нашего времени Макс Вебер – один из главных расколдовывателей, можно сказать, пророк расколдовывания. Для него этот процесс складывается из нарастающей интеллектуализации и рационализации мира. Он пишет в статье «Наука как профессия»:

возрастающая интеллектуализация и рационализация не означают роста знаний о жизненных условиях, в которых приходится существовать. Она означает нечто иное: люди знают или верят в то, что стоит только захотеть, и в любое время все это можно узнать; что, следовательно, принципиально нет никаких таинственных, не поддающихся учету сил, которые здесь действуют, что, напротив, всеми вещами в принципе можно овладеть путем расчета. Последнее, в свою очередь, означает, что мир расколдован. Больше не нужно прибегать к магическим средствам, чтобы склонить на свою сторону или подчинить себе духов, как это делал дикарь, для которого существовали подобные таинственные силы. Теперь все делается с помощью технических средств и расчета (ИП, 714).

Это замечательная и выразительная цитата, которая всюду приводится как идеальное описание процесса расколдовывания, на самом деле содержит одну очень важную оговорку, едва ли не ставящую под сомнение самое существо процесса расколдовывания. Вебер пишет: «Люди знают или верят». Это значит, что расколдовывание основано на вере, на которой, собственно, основана и магия, являющаяся главной мишенью для расколдовывателей. Но мы не будем здесь на этом останавливаться, поскольку это слишком большой и важный вопрос, о котором нельзя говорить бегло. Я, то есть автор этой книги, написал в свое время большую статью о постепенном, можно сказать, ползучем восстановлении прав и авторитета магии в современном мире, о его, этого мира, новом заколдовывании, которое сопутствует вроде бы тотальному господству науки и научного мировоззрения[41].

Расколдовывание придумал не Вебер. Он сам пишет о «великом историко-религиозном процессе расколдовывания мира, начало которого относится ко времени древнеиудейских пророков и который в сочетании с эллинским научным мышлением уничтожил все магические средства спасения, объявив их неверием и кощунством» (ИП, 142). Следующим грандиозным этапом расколдовывания мира стала Реформация. В разделе о протестантской этике мы даже поместили таблицу и комментарий к ней (с. 118), где прямо указано, что едва ли не главный смысл Реформации состоял в отмене сакраментальных, то есть священных вещей и ритуалов, то есть, по сути, пережитков магии и дохристианских верований в католицизме. Вебер разъяснял, иллюстрируя этот процесс, что истый пуританин даже у гроба своих близких отказывался от всех религиозных церемоний и хоронил их тихо и незаметно, «дабы не допустить никакого superstition, никакой надежды на спасение путем магических сакраментальных средств» (ИП, 142). Дальнейшее развитие религиозной жизни, по крайней мере, на Западе ведет в двух направлениях. Одно, развивающееся в некоторых протестантских сектах, идет к постепенному полному расколдовыванию, когда не только религиозная мораль, но даже сам Бог становится не нужным, а остаточные ритуалы превращаются в ритуалы совместности, служащие поддержанию общности, и только, или ритуалы успеха как такового. Более консервативные группы просто теряют свое влияние и свою духовную территорию, оставаясь островками заколдованности во все более и более расколдовывающемся мире.

Расколдовывание – один из важнейших процессов в современном мире, у него много псевдонимов: секуляризация, десакрализация, интеллектуализация, демифологизация, модернизация, рационализация и др. Последнее – рационализация – еще одно наряду с расколдовыванием ключевое слово к темам Макса Вебера.

Рационализация как сверхидея

Рассматривая в главе 4 «Протестантскую этику…» (ПЭ) Вебера, мы увидели, что религиозная этика направляет и организует (рационализирует) человеческое поведение, придает ему характерные черты и, в конечном счете, отливает его в форму институтов и организаций, которые, в свою очередь, способствует его устойчивости и стабилизации, и все это вместе порождает целостную историческую эпоху или, если применить марксистские термины, социально-экономическую формацию, называемую капитализмом. Я сознательно упрощаю дело, снимая все оговорки, уточнения, отметая более или менее частные возражения и пр., поскольку речь должна идти о сверхидее веберовского творчества. Вебер сам сформулировал эту сверхидею в небольшом тексте, который он назвал «Предварительные замечания» и предпослал новой публикации ПЭ (1920), ставшей первым томом «Хозяйственной этики мировых религий».

Для европейского человека, пишет Вебер, встает естественный вопрос: «Какое сцепление обстоятельств привело к тому, что именно на Западе, и только здесь, возникли такие явления культуры, которые развивались <…> в направлении, получившем универсальные смысл и значимость?» (ИП, 44). Далее он перечисляет важнейшие сферы жизни общества, где больше всего бросаются в глаза различия между Западом и другими, как он выражается, культурными регионами. Первая из них – наука. Эмпирические знания, тонкая мудрость, философское и теологическое размышление, глубина умозаключений – все это, считает Вебер, было и есть повсюду. Но нигде, кроме Запада, не сформировалось научное знание в его методически-рациональном аспекте: математическое обоснование астрономии у эллинов, рациональное доказательство в эллинской геометрии, механике, физике, рациональный эксперимент (Античность и Возрождение), лабораторная культура, рациональная химия, «прагматическая» историография (Фукидид), систематика и рациональные понятия в учении о государстве, рациональная теория права в схемах и формах римского права, каноническое право как таковое, то есть наука в том ее виде, в каком мы знаем ее сегодня. «Сегодня» здесь – начало XX столетия.

Другая сфера – искусство. Здесь можно процитировать одно из писем Вебера, которое Марианна Вебер приводит в предисловии ко второму изданию «Хозяйства и общества»: я буду писать, читаем у Вебера, «об определенных социальных условиях музыки, которыми объясняется то, что только у нас (курсив мой. – Л.И.) есть „гармоническая“» музыка, хотя у иных культурных кругов более тонкий слух и более интенсивная музыкальная культура» (ХИО, 1, 37). Гармоническая рациональная музыка, рациональный расчет в архитектуре «как основа стиля», рационализация живописи (перспектива), литература, «рассчитанная только на печать» – все это появилось на Западе. Следующая сфера – образование. Высшие учебные заведения, формально напоминающие западные университеты и академии, известны многим народам (Китай, страны ислама). Но рациональная систематическая подготовка к определенного рода деятельности, в частности научной, а также профессиональная научная деятельность, то есть работа специалистов – ученых, на которых по идее стоит современное государство и современная экономика, – это известно, согласно Веберу, лишь Западу. В других культурах, считает он (надо помнить, что этот текст писался более 100 лет назад!), есть лишь «начатки» этого явления. Далее – управление. Профессиональные чиновники, в частности даже специализирующиеся в определенной области и даже проходившие для этого особое обучение (как, например, в Китае), известны во многих культурах. «Однако полной зависимости всей жизни, всех ее политических, экономических и технических предпосылок от организации профессионально подготовленных чиновников, подчинения всего человеческого существования технически, коммерчески и прежде всего юридически образованным государственным чиновникам, которые являются носителями основных повседневных функций социальной жизни, не было ни в одной стране, кроме современного Запада» (ИП, 47). Далее – государство. Уже сословное государство, по Веберу, характерно лишь для Запада, как и впоследствии институт парламента. Вообще же государство как политическое учреждение с рационально принимаемой конституцией, рационально устанавливаемыми законами, управляемое профессионально обучаемыми чиновниками, известно лишь Западу, хотя, как постоянно предупреждает Вебер, «начатки» этого встречаются и в других культурах.

И наконец, хозяйство. Главное, что отличает западный мир в области хозяйства, – это капитализм, «самая судьбоносная» сила современной жизни. Нужно, конечно, пояснить веберовское понимание этого крайне многозначного термина, причем его же собственными словами:

«Стремление к наживе», «стремление к прибыли», к денежной прибыли, к наибольшей денежной прибыли само по себе ничего общего не имеет с капитализмом. Это стремление наблюдалось и наблюдается у официантов, врачей, кучеров, художников, кокоток, чиновников-взяточников, солдат, разбойников, крестоносцев, посетителей игорных домов и нищих – можно с полным правом сказать, что оно свойственно all sorts and conditions of men вcех эпох и стран мира повсюду, где для этого существовала или существует какая-либо объективная возможность. Подобные наивные представления о сущности капитализма принадлежат к тем истинам, от которых следовало бы раз и навсегда отказаться еще на заре изучения истории культуры. Безудержная алчность в делах наживы ни в коей мере не тождественна капитализму и еще менее того его «духу». Капитализм может быть идентичным «обузданию» этого иррационального стремления или, во всяком случае, его рациональному урегулированию. Но капитализм, безусловно, тождествен стремлению к прибыли в рамках непрерывно действующего рационального капиталистического предприятия: к постоянно возобновляющейся прибыли, к рентабельности (ИП, 47–48).

Чтобы четко усвоить, что представляет собой капиталистическая прибыль, надо запомнить следующее определение: «Капиталистическим хозяйственным действием прежде всего должно считаться такое, которое основано на ожидании прибыли путем использования возможностей обмена, т. е. возможностей (формально) мирного приобретения. Формально или на деле насильственное извлечение дохода следует своим особым законам, и нецелесообразно подводить его под одну категорию с действиями, ориентированными на возможность получения прибыли посредством обмена» (Там же). Далее Вебер рассматривает целый ряд не столько экономических, сколько социальных характеристик капиталистического типа хозяйственных действий, без чего нельзя объяснить историческое значение капитализма. Это: 1) рационально-капиталистическая организация (формально) свободного труда; 2) наличие формы рационального предприятия, ориентированного на товарный рынок; 3) разделение предприятия и домохозяйства; 4) рациональная бухгалтерия. Обо всем этом подробно говорится в ХИО.

Все это подводит нас к веберовской характеристике той самой специфики Запада, которую он описывает, перечисляя особенности развития всех этих сфер социальной жизни на Западе, приобретшие универсальное значение для всего мира. В чем эта специфика? В самом общем виде ее описание можно свести к нескольким тезисам.

1. Специфика культурного и социально-экономического развития Запада, придающая этому развитию универсальные смысл и значимость, состоит в рационализме Запада и западного образа жизни.

2. Рационализм пронизывает все сферы и аспекты западной жизни, по-своему проявляясь в каждой из них, а наиболее ярко и выразительно в сфере хозяйства. Именно этот рационализм является причиной исторического влияния западной цивилизации.

3. В других культурных регионах элементы рационализма появлялись и исчезали в разных сферах жизни в разных исторических обстоятельствах, но по многим причинам этот рационализм нигде не сложился в качестве универсальной характеристики, определяющей самые разнообразные сферы жизни.

Собственно, эти три положения можно считать выражающими в наиболее общей и абстрактной форме содержание как общесоциологической концепции Вебера, так и его представлений о развитии современной цивилизации. Мы назвали это сверхидеей Вебера, хотя можно назвать проще – сущностью его концепции социально-исторического развития. Именно благодаря этим идеям Вебер стал рассматриваться как один из основоположников идеологии модерна. Собственно, идеология модерна сложилась из совокупности идей нескольких философов и ученых. Составляют разные «наборы» основоположников. Мне кажется разумным такой: Карл Маркс с его учением о революциях, Фридрих Ницше с идеей сверхчеловека, Зигмунд Фрейд с учением о бессознательном и Макс Вебер с идеей западного рационализма[42].

Вопрос, прав ли Вебер в своей оценке роли и места западного рационализма в развитии современной цивилизации, ни в коей степени не относится к теме нашей книги. Но тем не менее обойти его нельзя, поскольку не раз я встречал оценку исторической концепции Вебера как способа обоснования превосходства Запада в современном мире. Это вообще очень распространенный прием. Признав превосходство западного рационализма над другими цивилизационными моделями жизни и развития, мы как бы автоматически ставим другие цивилизации или, как аккуратно говорил Макс Вебер, другие культурные регионы на место исторических неудачников, исторических лузеров, выбравших неправильные пути к успеху и забравшихся поэтому в невероятные тупики, откуда им теперь уже не выйти на верную дорогу. Но это абсолютно неправильная позиция. Наоборот, именно путь западного рационализма, как оказывается, становится для других культурных регионов способом выйти на ведущие места в необъявленном соревновании цивилизаций. Обогнать Запад становится возможным только и исключительно на пути западного рационализма, соединенного, как правило, с культурно-историческими особенностями того или иного региона. Примеров, достаточно: Япония, Китай, другие страны ЮВА.

Причин тому как минимум три. Первая: рационализм – в значительной степени прикладная ориентация, то есть сама по себе она не обязательно требует переосмысления «местной» модели жизни, но, возможно, только ее рационализации, как бы последняя ни понималась. Вторая: рационализм может осваиваться секторально, то есть, к примеру, инновационно-рациональные модели могут существовать в одних сферах жизни, а традиционные – в других. Китай, на наш взгляд, достиг успеха именно на пути такой вот секторальной рационализации. И наконец, если следовать именно веберовской модели рациональной организации общества, то четко видно, что она базируется на идее соперничества, конкуренции, борьбы, причем не только экономической. Борьба – не случайное понятие в понятийном арсенале Вебера. Социальное отношение, пишет он, называется борьбой, «если действие имеет целью реализацию собственной воли вопреки сопротивлению партнера (или партнеров)» (ХИО, 1, 96). Мирная борьба называется конкуренцией, «если состоит в использовании формально мирных средств для получения права распоряжения возможностями, обладать которыми стремятся и другие» (Там же). Пусть даже не осознаваемая в качестве таковой борьба (латентная) человеческих индивидов или типов за выживание называется отбором. Это социальный отбор, если речь идет о жизненных шансах живущих, и биологический отбор, если речь идет о шансах выживания материала наследственности (Там же).

Только там, где действительно имеет место конкуренция, можно говорить о борьбе. И лишь в смысле отбора борьба, как показывает весь предшествующий опыт, фактически неизбежна. Отбор вечен потому, что нельзя придумать средства, чтобы совсем исключить его из жизни. Последовательно пацифистский порядок может регулировать орудия, цели, направления борьбы, исключая какие-то из них. Но это значит, что иные орудия борьбы, будь то материал наследственности или результаты воспитания, в ходе открытой конкуренции или, если представить себе ее устранение (возможное только в утопии), в ходе латентного отбора в борьбе за жизненные шансы либо за выживание помогают тем, в чьем распоряжении они находятся. «Социальный отбор эмпирически, а биологический – принципиально ставят преграду стремлению исключить борьбу из жизни общества» (ХИО, 1, 97). Нужно еще раз повторить за Вебером: борьбу невозможно исключить из жизни общества, и это делает неактуальными доктрины, где современный Запад трактуется как абсолют, которому все остальные страны и регионы должны подражать и к которому покорно адаптироваться.

Поэтому превосходство современного Запада не абсолютно, оно оспариваемо, что предполагается самой концепцией Вебера. Поэтому она не может служить обоснованием современной геополитической ситуации в интересах Запада. Надо только отказаться при этом от так называемой теории модернизации, которая предполагает модернизацию целиком, включая как экономику, так и политику (в том числе внешнюю), и от дискредитировавших себя концепций «демократического транзита», ровно по которым восточноевропейские лимитрофы проследовали прямиком из Варшавского блока в НАТО.

Opus magnum

Невероятно причудлива судьба «Хозяйства и общества» – книги, представляющей собой opus magnum Макса Вебера. Как это ни парадоксально, то, что мы сейчас читаем под этим названием, – не та книга, которая была написана и издана автором; на деле она была после смерти автора сконструирована из разрозненных кусков другими людьми, потом конструкция была разрушена, потом вновь как-то соединена уже другим синклитом ученых знатоков, которые претендовали на то, что лучше знают, что хотел сказать Макс Вебер.

Если коротко, история книги начинается задолго до «болдинской осени» (1912–1919) и приходится на 1909 г. (с. 149), когда известный издатель Пауль Зибек предложил Веберу стать редактором запланированного многотомного коллективного труда «Основы социальной экономики» (Grundriss der Sozialökonomik), который должен был состоять из четырех отделов, по нескольку томов в каждом, и описывать все возможные стороны взаимодействия экономики с ее социальным контекстом. Это сложное, многотомное и «многоэтажное» издание включало 81 раздел, из них, как запланировал Вебер, 14 предстояло написать ему самому. Он сам разрабатывал общий план, сам подбирал авторов. Молодому ученому Веберу – сравнительно молодому, конечно, ему было уже за сорок – приходилось иметь дело с огромным числом настоящих знаменитостей, живых классиков, в связи с чем возникали трудности. Как он писал издателю, «я объясняю старым господам, что не буду фигурировать в качестве редактора», и в другом письме: «По некоторым причинам я представляюсь ему (здесь называетcя один из старых господ. – Л.И.) и другим таким же как ответственный за переписку, а не редактор <…> Для молодых же я – редактор» (ХИО, 2, 7).

Сдача готовых рукописей была назначена на 15 января 1912 г., но как часто бывает среди ученых, в срок уложились не все. Оказалось также, что некоторые из авторов, на кого Вебер возлагал особые надежды (Карл Бюхнер, например, историкам экономики это имя говорит очень много), представили материалы, его как редактора не удовлетворившие. Вебер предпочел решить проблему кардинально – взять эти темы на себя, включив их в собственный раздел. В результате его собственный раздел неимоверно разросся. Вебер писал издателю, что для завершения работы ему потребуется еще 30 листов, а может быть, и более. Уже современный издатель «Хозяйства и общества» пишет, что трудно избавиться от ощущения, что желание Вебера брать на себя чужие разделы объяснялось не столько трудностями комплектования книги, сколько стремительным развитием его идей. Он ведь параллельно работал над несколькими темами по «Хозяйству и обществу», а также еще над томами собственного сочинения по социологии религии. В результате сроки представления рукописей сдвигались сначала на конец 1912 г., потом на 1914 г., первый том «Основ…» уже увидел свет (в 1914 г.), а главные разделы «Основ…» в целом, которые готовил Вебер, еще не были закончены. Более того, главы по социологии права, религиозным общностям, социологии господства, над которыми усиленно трудился Вебер, уже не подходили «Основам социальной экономики» не только по объему, но еще и по формату. Это были по-настоящему творческие исследовательские работы, не соответствовавшие требованиям систематичности и простоты изложения, необходимым для учебных пособий. А ведь издание мыслилось именно как учебное. В результате к лету 1914 г. на руках у Вебера оказались, как он писал, гигантские пакеты с частично завершенными, но чаще не готовыми к печати рукописями, которые в основном не годились для «Основ…».

Когда началась Первая мировая война, Вебер отложил их в сторону на том основании, что, во-первых, в войну неуместно заниматься такими проектами и, во-вторых, что у него и так теперь нет на это времени. Обер-лейтенант ландвера (территориальной обороны) Вебер был назначен ответственным за подготовку полевых лазаретов по региону Баден, в то же время он готовил к печати тома «Хозяйственной этики мировых религий». Война закончилась, и пришлось возвращаться к отложенным материалам. В октябре 1919 г. Вебер писал издателю Паулю Зибеку: «Толстые старые рукописи ждут основательной переработки» (MWG, 1/22–1, 32). Но 14 июня 1920 г. он умер, успев подготовить к печати лишь несколько глав, составивших впоследствии один их томов MWG и первый том русского издания ХИО. Остальные рукописи, в частности, и те, что включены во все дальнейшие издания «Хозяйства и общества» на разных языках мира, так и остались не переработанными самим автором, а их упорядочение и компоновка – результат «конструкторской» работы редакторов и издателей. Сначала было первое издание под редакцией Марианны Вебер и ее сотрудника молодого Пальи (1921 г.), потом – несколько изданий под редакцией Й. Винкельмана (первое – в 1956 г.). Они достаточно похожи, и книга в обеих редакциях производит впечатление целостного сочинения, где автор с единых позиций рассматривает разные, но одинаково важные вещи. Пока, наконец, не началось издание полного собрания работ Вебера (MWG, Max Weber Gesamtausgabe), в ходе которого самые важные германские специалисты по Веберу решили, что, поскольку все свои разделы, которые он намеревался включить в «Очерк…», Вебер написать не успел, а те, что написал, не успел скомпоновать, как намеревался, то этим займутся они, эти важные специалисты. А для начала они разберут на части ту вавилонскую башню (то есть «Хозяйство и общество» как одну, хотя и очень большую книгу), которую соорудили из оставленных Максом работ прежние редакторы – вдова Марианна, а потом Винкельман. Разобрали, получилось семь больших блоков, составивших семь томов в MWG. Как это часто бывает, после того как разобрали, возникает вопрос, а нужно ли собирать вновь. Тем более собирать вновь иначе, не так, как было у Марианны и Винкельмана, в противном случае все мероприятие по разборке лишается всякого смысла. Поэтому решили не собирать. Так что теперь «Хозяйство и общество» существует в «деконструированном» виде, то есть в виде семи солидных тематически более или менее самостоятельных томов, объединенных общим титулом «Хозяйство и общество», но с разными субтитулами. В русском переводе «Хозяйство и общество» (ХИО) заняло четыре тома, причем весь текст Вебера в него вошел, а за бортом остался текстологический и издательский аппарат, многочисленные введения, предисловия и примечания.

Так из собственного, сравнительно небольшого раздела Вебера, который он еще в период планирования многотомного издания озаглавил «Хозяйство и общественные порядки и силы», родился величественный труд «Хозяйство и общество», лишь первые параграфы которого были опубликованы при жизни автора. Но даже после смерти Вебера, в 1922 г., когда стараниями Марианны труд Вебера впервые вышел в полном своем объеме, он все равно носил еще первоначальное название: «Очерк социальной экономики. Раздел III. Хозяйство и общество». Пуповина, связывающая книгу с многотомным «Очерком…», была перерезана только в четвертом издании, когда опус стал называться так, как называется и сейчас.

Через много десятилетий после смерти Вебера, в 1997 г., МСА (Международная социологическая ассоциация) провела среди своих членов опрос под названием «Книга века», интересуясь, какая из книг (социологических, разумеется) больше всего повлияла на их профессиональное становление. Список получился вот какой (первая десятка):

1. Макс Вебер. Хозяйство и общество.

2. Чарльз Миллс. Социологическое воображение.

3. Роберт Мертон. Социальная теория и социальная структура.

4. Макс Вебер. Протестантская этика и дух капитализма.

5. Петер Бергер и Томас Лукман. Социальная конструкция реальности.

6. Пьер Бурдье. Различия. Социальная критика суждений вкуса.

7. Норберт Элиас. Процесс цивилизации.

8. Юрген Хабермас. Теория коммуникативного действия.

9. Толкотт Парсонс. Структура социального действия.

10. Ирвин Гофман. Презентация себя в повседневной жизни.

Для любого социолога и шире – обществоведа этот список в комментировании не нуждается. Роль Вебера в развитии науки из него становится ясной. Книги Вебера – это классика, причем не только социологическая. Мне как-то в одном выступлении довелось высказать яркую, хотя и сомнительную мысль, что будто бы писатель становится классиком, когда объем книг о нем превосходит объем его собственных сочинений. Полное собрание работ Вебера (MWG) насчитывает более шестидесяти массивных томов, каждый объемом в много сотен страниц («много» – это больше пяти, чаще всего гораздо больше). Сколько книг о Вебере издано на разных языках, не берусь оценивать на глазок – оно давно уже перевалило за много сотен. Конечно, к этому критерию разделения классики и не классики можно придраться, сказав, что хотя труд Вебера и был огромен, но его результаты фиксированы и не растут, а для поколений биографов и исследователей налицо открытая перспектива, и когда-нибудь они все вместе хочешь не хочешь, а перегонят Вебера по творческой плодовитости. Но это неправильное возражение. Есть ведь ученые, которые при жизни были знамениты, а потом скоро забыты, и, пройди хоть тысяча лет, мало кто о них вспомнит. А слава Вебера идет по восходящей. Одних только биографий Вебера и только на немецком вышло за последние два десятилетия не менее десятка, и каждая примерно в тысячу страниц!

Понимающая социология

В «Хозяйстве и обществе» наиболее полно и последовательно выражено теоретическое ядро концепции социологии Макса Вебера. Первый том заключает в себе систему основных понятий социологии. Хотелось бы заняться углубленным разбором понятий, но в этой книге такой разбор неуместен. Поэтому я их кратко назову, а кое-что процитирую, а кто заинтересуется, найдет в любой библиотеке и интернете десятки книг и сотни статей на эти темы.

Исходные понятия социологии. Начнем с самого начала: «Социологией… – говорит Вебер, – называется наука, которая стремится, истолковывая, понимать социальное действие и тем самым причинно объяснять его протекание и результаты… Социальным действием называется такое, которое по своему подразумеваемому действующим или действующими смыслу соотнесено с поведением других людей и ориентируется на него в своем протекании» (ХИО, 1, 67–68). То есть социология начинается не с представления о системе, а с социального действия, причем под таковым понимается не только индивидуальное, но и коллективное действие. А социальным действие становится тогда, когда, во-первых, у него есть подразумеваемый смысл (это может быть мотив, расчет, цель, намерение и т. д.) и, во-вторых, оно принимает во внимание действия и интересы других людей (ориентируется на них или соотносится с ними). Устойчивое социальное действие считается социальным отношением. На почве социальных отношений формируются устойчивые структуры и институты. То есть последовательность движения мысли познающего такая: действие → смысл → отношение → устойчивое отношение (институт), и эта последовательность движения познания соответствует в принципе логике процесса становления социальных институтов.

В результате оказывается, что практически каждое социальное действие всегда имеет институциональный характер. Это определяется его подразумеваемым смыслом. Возьмем пример, к которому часто прибегают теоретики понимающей социологии: человек рубит дерево в лесу. Само по себе это действие не является социальным, но оно становится таковым, если мы поймем смысл этого действия, который вкладывает в него сам действующий. А здесь возможны варианты: 1) человеку нужны дрова потому, что настали холода, и нужно топить печку; 2) он хочет нарубить дров, чтобы продать их на ближайшем рынке; 3) он рубит деревья, чтобы сделать гать на общественном поле; 4) он расчищает участок леса для сельскохозяйственных нужд. Может быть, есть еще и другие объяснения поведения этого человека. Ясно, однако, что в каждом из названных случаев его поведение имеет особенный подразумеваемый смысл и особенный социальный, экономический и правовой контекст. В первом варианте мы имеем дело с натуральным хозяйством, где обеспечение дома необходимыми продуктами и средствами жизни есть самообеспечение. Во втором варианте подразумевается наличие денежной экономики, когда крестьянин может продать дрова, чтобы получить средства к жизни, а может вообще не идти в лес, а купить дрова на рынке. В третьем и четвертом вариантах может подразумеваться общинное хозяйство, где дровосек оказывается включенным в систему совсем иных экономических и правовых отношений. Можно найти и иные контексты, например законная это рубка (а) или браконьерская (б). При каждом из этих многочисленных мотивов поведения задействуются свои особые системы отношений, а «понимающий» социолог производит восхождение от простого невыразительного физического действия к сложнейшей системе социальных отношений, а затем структур и институтов, составляющих широкий контекст социального действия.

В стихотворении Н. А. Некрасова «Мужичок с ноготок», где рассказывается о похожей ситуации, важные вопросы, к сожалению, не ставятся.

Однажды, в студеную зимнюю пору,Я из лесу вышел; был сильный мороз.Гляжу, поднимается медленно в горуЛошадка, везущая хворосту воз…

На самом деле нешуточные ведь вопросы: куда везет мальчонка «хворосту воз» – топить избу или на продажу? «Отец, – говорит он, – видишь, рубит, а я отвожу». Возникает вопрос: а есть ли у отца порубочный билет, или это незаконная рубка? Общинный лес или помещичий либо вообще казенный? И т. д. Если учесть главный мотив творчества Некрасова – боление за несчастный народ, то можно предположить, что дрова везутся на отопление избы, а рубка – браконьерская. Это ничего не меняет по сути стихотворения, но социальный смысл его значительно уточняется.

Типы социального действия. Буквально каждое социальное действие содержательно, то есть с точки зрения мотивов его участников должно всегда анализироваться особо. Но вот формальные его характеристики могут быть систематизированы и классифицированы заранее. Вебер выделял четыре главных типа социального действия (ХИО, 1, 84).

1. Действие может быть целерациональным – это когда действующий ориентируется на достижение собственных рационально поставленных и взвешенных целей, рационально рассчитывая при этом существующие обстоятельства (в том числе возможное поведение других людей) и рационально отбирая средства достижения целей. То есть если описывать действие как сочетание целей, средств их достижения и обстоятельств совершения, то все три составляющих элемента здесь обдуманны и рассчитаны рационально. Примером может служить разработка любой военной операции, реализация социальных или коммерческих программ и проектов.

2. Действие может быть ценностно-рациональным – это когда на первом плане стоит некоторая безусловная ценность все равно какой природы (этическая, религиозная, эротическая и т. д.), которая рационально не обсуждается, а воспринимается как ценностный императив, а уже средства и обстоятельства действия рассматриваются рационально, но уже с точки зрения достижения именно этой цели. Следование такой максиме, как «Делай, что до́лжно, и будь, что будет!», это и есть приглашение к ценностно-рациональному типу действования. «То, что до́лжно» – это как раз и есть безусловная цель, не подлежащая сомнению и обсуждению, а все остальное – выбор средств, изучение обстоятельств и отношения окружающих – может анализироваться рационально, но только с точки зрения достижения этой безусловной цели. Лучшим примером здесь может стать поведение самого Макса Вебера на последнем этапе его жизни в 1917–1920 гг., когда вся его жизненная стратегия диктовалась не рационально выбранной целью (нахождение хорошо оплачиваемой работы, дающей время и возможность для научных занятий), а любовным влечением к Эльзе Яффе. Поведение Макса Вебера в этот период было рациональным, но именно с точки зрения близости к Эльзе как безусловной ценности, то есть ценностно-рациональным. Мы увидим это в двух последних главах.

3. Действие может быть аффективным – это когда оно совершается под воздействием, или в результате, или как следствие непосредственных аффектов и эмоциональных состояний. Примеров таких действий на индивидуальном уровне огромное множество. Массовые действия такого типа – это действия, совершаемые под влиянием революционных настроений, охватывающих толпы, большие социальные группы или целые общества.

4. И последний тип – традиционное действие. Это когда действие совершается по привычке или в силу традиции. Все ритуалы как в обыденной жизни, так и в церкви, например, представляют собой традиционные действия. Трудно даже представить себе, насколько огромна та часть нашего поведения, которая представляет собой традиционные действия. Человек, как правило, даже не думает о том, что он делает по привычке и по традиции. Такие вещи происходят вроде бы сами собой, они сами собой разумеются. Поэтому мы их не замечаем и не считаем. А замечаем мы то, что целерационально или ценностно-рационально. В этих случаях ведь приходиться думать, подсчитывать, соразмерять цели и средства.

Общность и обобществление – это следующие важные понятия. Я здесь не цитирую жесткие веберовские определения, а просто передаю их близко к тексту Вебера. Общностью называется социальное отношение, если и поскольку оно базируется на имеющем аффективное или традиционное происхождение субъективном чувстве взаимопринадлежности участников. Обобществлением называется социальное отношение, если оно базируется на рационально мотивированном компромиссе или объединении интересов (ХИО, 1, 98)

Попробую дополнительно прояснить эти формальные определения: общность – это группа, которую определяет (связывает воедино) общий аффективный, эмоциональный или традиционный фундамент. Это может быть общность происхождения (все мы русские, все мы татары, немцы… и т. д.), духовное (религиозное) братство, любовная связь, семейное единство, нация или, например, как говорит Вебер, «спаянное товариществом войско». Если такой фундамент имеется, то на нем и возникает общность. В обобществлении люди соединяются между собой иначе. Здесь на первом месте не чувство общности, вообще не чувство, а рациональный индивидуальный интерес. Чистый тип обобществления, по Веберу, это рыночный обмен или коммерческое соглашение на основе компромисса интересов. Или вообще любое объединение, где люди связываются друг с другом на основе собственных рационально сформулированных индивидуальных интересов. Общность, таким образом, это объединение изначально близких друг другу людей, а обобществление – это, грубо говоря, объединение не близких или даже чуждых друг другу людей. В общности важнее всего «мы», а «я» – лишь производное от «мы»; в обобществлении, наоборот, важнее всего «я», а «мы» существует лишь постольку, поскольку оно нужно «я» для удовлетворения его эгоистических (от лат. ego, что означает «я») интересов.

Не буду сосредоточиваться на дальнейших веберовских понятиях. Уже этих достаточно для первоначального социального анализа. Не то что мы можем сразу разложить все по полочкам: вот это, скажем, общность, а это – обобществление. Семья, скажем, общность, а договор с банком – обобществление. В каком-то смысле это так. Но если присмотреться, дело выглядит сложнее. Есть разные семьи. Если муж и жена в основе совместной жизни имеют брачный договор, где четко прописаны обязанности супругов (например, муж обязан кормить жену пармезаном и хамоном и вывозить ее раз в год на средиземноморские курорты, а жена, в свою очередь, должна быть всегда жизнерадостной и трижды в неделю удовлетворять его сексуально), то такая семья не столько общность, сколько обобществление, где два чужих друг другу человека заключили договор с целью удовлетворения каждым своих личных потребностей. Ну а если в ходе совместного отдыха и многочисленных соитий они почувствовали, что стали родными друг другу, то образовалась семейная общность. Практически всякое реальное человеческое объединение есть частично общность, частично – обобществление. Даже если мы возьмем приведенный выше веберовский пример общности: «спаянное товариществом войско» – мы не должны упускать из виду, что в принципе воинское подразделение, если, конечно, оно не формируется, как в стародавние времена, по принципу родства или соседства, есть обобществление, то есть формальное соединение чужих друг другу людей. И только потом его спаивают общие трудности и ненависть к врагу. Фактически в каждом человеческом объединении можно выявить черты общности и черты обобществления. Вебер совершенно не обманывался в отношении того, что понятия социальных наук являются-де точным отражением того, что происходит в реальности. Наоборот, в реальности все перемешано. Любая семья есть общность, в которой люди всегда родные друг другу. Но в то же время каждая семья – обобществление, потому что у каждого за пазухой есть свой камушек, свой персональный интерес, для удовлетворения которого нужны другие члены семьи, а кроме того, все они связаны правовыми отношениями, предполагающими определенный набор прав и обязанностей. Но это не всегда видно, а описывать эти явления необходимо. Вебер так высказался по этому поводу: «Точные различения в реальности часто невозможны, но именно поэтому (курсив мой. – Л.И.) необходимы ясные понятия» (ХИО, 1, 253). А когда есть понятия, можно определить, почему эти люди или эти объединения, союзы, группы вели себя именно так, а не иначе, или даже можно спрогнозировать поведение тех или иных людей или групп в определенных обстоятельствах. Все вместе эти (и многие другие) веберовские понятия дают язык описания социальных явлений и являются инструментом понимания и прогнозирования.

Приложение веберовских понятий. Очень интересно, конечно, было бы описать в свете этих и нескольких других понятий Вебера события, о которых рассказывается в этой книге. Вообще-то для этого нужна новая, целая и, наверное, совсем другая книга. Но все-таки некоторые эпизоды и отношения можно понять именно с точки зрения описанных закономерностей. Так, я вспоминаю, что в самом начале предыдущей главы было сказано, что Эльза просто не могла уйти к Максу Веберу, но могла и даже должна была уйти к его брату Альфреду. Эти «не могла» и «должна была» определяются именно способом взаимодействия и природой объединения всех описываемых в нашей истории индивидов. Они, конечно, как и все люди, связаны с миром и часто между собой бесконечным количеством формальных связей обобществления. Но внутри своего относительно замкнутого круга (круга людей, перечисленных в начале книги под рубрикой «действующие лица») они все образуют общность. Это не очень распространенное и даже довольно необычное явление. В нашей книге первой фразой первого раздела первой главы, названного «Начало биографии», стала такая фраза: «Удивительным образом все или почти все главные действующие лица, перечисленные выше, сопровождают сознательную как научную, так и личную жизнь Макса Вебера практически с самого ее начала вплоть до ее неожиданного конца». Правда, кроме них появились еще два персонажа, которые вошли в отношения тоже на правах членов общности, а не участников формального обобществления. Это Мина Тоблер и Отто Гросс. Мина вошла и осталась, она даже, как мы увидим в дальнейшем, оставалась членом общности и после смерти Вебера. Отто Гросс появился, побыл активным членом общности и исчез, также не входя ни в какие формальные отношения. Обе Фриды (Фрида Гросс и Фрида Уикли) хотя и упоминаются у нас, но все же маргинальные фигуры. Из всех участников событий только две пары связаны формальными, то есть, по нашей новой терминологии, обобществленными отношениями: это супружеские пары Макс и Марианна Вебер, Эдгар и Эльза Яффе. При этом еще Макс Вебер и Эдгар Яффе являются участниками обобществления, именуемого «Архив социальной науки и социальной политики». Так что здесь достаточно связей, которые могли бы создать прочный формальный институциональный каркас, который связал бы и упорядочил отношения всех достаточно многочисленных участников происходивших событий. Тогда бы, смотришь, и не случились бы все эти многочисленные измены, увлечения и разочарования, драмы ревности и страсти, а герой этой книги, Макс Вебер, не оказался бы столь драматической фигурой. Но именно полное пренебрежение участников своими формальными, обобществленными отношениями и создало эту описываемую нами необычную общность. Если выразиться предельно лапидарно, в коллективе наших действующих лиц общность вытеснила обобществление.

Именно в этом смысле становится ясно, почему, например, Эльза не могла уйти к Максу, но должна была уйти к Альфреду. Именно констелляция любовных и прочих практических отношений на тот момент была такова, что уход Эльзы к Максу грозил разрушить общность и вывести на передний план всю совокупность пренебрегаемых до того обобществленных, формальных отношений. Подробнее об этом мы уже говорили (с. 189). Уход Эльзы к Альфреду сохранял общность и позволял ей продлить свое существование. Но об этом – в следующей главе.

На основе этого краткого и приблизительного анализа можно сделать любопытный, на мой взгляд, вывод: организующим центром и вдохновительницей этой общности был не Макс Вебер, а Эльза Яффе. Мало того что она в этот описанный выше критический момент сделала выбор, позволяющий сохранить общность, она в принципе и до, и после этого момента сохраняла и поддерживала отношения общности за счет отношений обобществления. Другими словами, оставаясь формально женой Эдгара Яффе, Эльза переходила от одного к другому члену общности и (как мы еще увидим) обратно, в результате чего конститутивными оказывались не формальные, обобществленные, а любовные, то есть по природе своей общностные отношения.