Драма жизни Макса Вебера

Вебер сам разъясняет этот образ: «По мере того как аскеза начала преобразовывать мир, оказывая на него все большее воздействие, внешние мирские блага все сильнее подчиняли себе людей и завоевали наконец такую власть, которой не знала вся предшествующая история человечества. Но в настоящее время дух аскезы – кто знает, навсегда ли? – ушел из этой мирской оболочки. Во всяком случае, победивший капитализм не нуждается более в подобной опоре с тех пор, как он покоится на механической основе» (Там же).

О Бакстере мы уже говорили выше. Работай, не жалея сил, в своей профессии, проповедовал Бакстер, ибо ты трудишься не для плотских радостей, а во славу Божию, а для этого можно трудиться и можно быть богатым. Именно такая мотивация за столетия создала современное общество со всей его хозяйственной и производственной организацией, социальной структурой и стилем жизни, то есть способом организации жизни. Внимание к жизненным благам и забота о них в мире христианской аскезы должны были существовать лишь в том объеме, который обеспечивал бы необходимые условия для труда во славу Божию. Я хорошо питаюсь, хорошо одеваюсь и прочее тому подобное только для того, чтобы хорошо работать, а работаю я во имя Господа. По мере десакрализации труда уходил в прошлое его смысл, продиктованный Реформацией, но оставалась сама система трудовых отношений и весь космос современной организации жизни, включающий социальную иерархию, бюрократию, системы жизнеобеспечения и т. д. И в этих условиях мирские блага, в христианской аскезе мыслившиеся как средства достижения цели (богоугодной жизни), сами стали целью. То есть из-под гигантского здания современной социальной и экономической организации, созданного за века господства капиталистического этоса, был вынут его фундамент. У Бакстера мирские блага, требующиеся для успешной экономической работы, были как легкий плащ, который ничего не стоит сбросить с плеч, а у Вебера они превратились в жесткий как сталь панцирь. Мы еще вернемся к этой метафоре, одной из центральных для веберовского понимания современного мира.

Представление о «профессиональном долге» бродит по миру, как призрак прежних религиозных идей <…> Человек обычно просто не пытается вникнуть в суть этого понятия. В настоящее время стремление к наживе, лишенное своего религиозно-этического содержания, принимает <…> характер безудержной страсти <…> Никому не ведомо, кто в будущем поселится в этой прежней обители аскезы: возникнут ли к концу этой грандиозной эволюции совершенно новые пророческие идеи, возродятся ли с небывалой мощью прежние представления и идеалы или, если не произойдет ни того ни другого, не наступит ли век механического окостенения, преисполненный судорожных попыток людей поверить в свою значимость. Тогда-то применительно к «последним людям» этой культурной эволюции обретут истину следующие слова: «Бездушные профессионалы, бессердечные сластолюбцы – и эти ничтожества полагают, что они достигли ни для кого ранее не доступной ступени человеческого развития» (курсив мой. – Л.И.) (ИП, 206–207).

Мы видим, что у Вебера печальный прогноз. Воодушевленная когда-то протестантской этикой техническая цивилизация постепенно утрачивает основу собственного развития – свой религиозноэтический пафос: она уже совершенно забыла Бога и во все ускоряющемся темпе забывает человека как этическое существо. Молодой современник Вебера оригинальный философ Людвиг Клагес пришел к подобным же мыслям независимо от Вебера. Он писал, что наступает эпоха «постисторического» человечества, где люди перестают быть людьми вообще, превращаясь в манекены и роботов. Подробнее об этом говорится в последней главе (с. 343). При этом особенно важно, что Вебер видел именно в протестантской этике и ее путях в современном мире начало и основание этого печального превращения. И еще не надо забывать, что именно сам Макс Вебер с его идеей «расколдовывания» мира и тотальной рационализации жизни (с. 221) стал одним из основоположников познания и успешного продвижения этой достойной сожаления «культурной эволюции». Это, по мнению Клагеса, в конечном счете и убило Вебера (с. 347).

Американский перевод

Сочинение Вебера «Протестантская этика и дух капитализма» было опубликовано в «Архиве социальной науки и социальной политики» в номерах за 1904 и 1905 гг., а в 1905 г. издано отдельной книгой. Оно сразу было с огромным интересом воспринято в Германии, где шла активная дискуссия о капитализме как не только экономическом, но и прежде всего культурном явлении, его природе и возникновении, и существенно повлияло на труды ученых, что называется, первого ряда, таких как Э. Трёльч, В. Зомбарт и др., уже в первое десятилетие после своего выхода в свет. Но авторитет Вебера в мировом масштабе начал складываться лишь после того, как «Протестантская этика» была открыта и, можно сказать, широко разрекламирована в американской научной среде молодым социологом (а впоследствии классиком американской социологии) Толкотом Парсонсом. В предисловии к первому тому русского издания «Хозяйства и общества» сказано, что молодой Парсонс открыл Вебера, продолжив в 1926 г. после года в Лондонской школе экономики академические занятия в Германии. В Гейдельберге он познакомился с наследием Вебера. При чтении «Протестантской этики» его настолько захватила мощь веберовской аргументации, что он решил добиваться у вдовы и издательницы Вебера прав на английский перевод. В результате трудных переговоров с лондонским издателем Стенли Анвином (Unwin), который возражал против непрофессионального переводчика, к тому же американца, в конце концов, появилось во многом спорное, но имевшее несомненный успех первое американское издание ПЭ. Успех этого издания среди социологической публики повлек за собой новые переводы статей и фрагментов больших работ, в связи с чем возник своего рода миф о Вебере как о единственном классике немецкой социологии. Кроме собственных неоспоримых достоинств труда Вебера успех «Протестантской этики» в Америке был предопределен еще тем, что в центре внимания автора стоит фигура Франклина, представлявшего собой в определенном смысле икону американской предпринимательской идеологии. В результате после Второй мировой войны интерес к работам Вебера вернулся в Германию и вообще в Европу вместе с волной хлынувшей туда американской социологической литературы. Уже к тому времени сложилась существующая уже более века ситуация: подлинно значимо в мире то, что значимо в Америке. Тем более что в самой Германии признание Вебера и осознание его роли, начавшееся в 20-е гг. уже посмертно, когда Марианна издавала обширные тома «Хозяйства и общества» и «Хозяйственной этики мировых религий», затормозилось и почти остановилось во время господства нацизма. Поэтому, когда после войны происходило возрождение науки в Германии и Европе вообще, Макс Вебер вернулся (разумеется, не лично, а своим творческим наследием) из Америки в родную страну и уже в роли классика социологии (ХИО, 1, 11–12).

Так выглядит ситуация, представленная в общих чертах в предисловии к русскому изданию первого тома «Хозяйства и общества». На самом деле все было гораздо сложнее. Во-первых, относительно того, что освоение Вебера почти остановилось во время нацизма. Конечно, такие слова, как «социология», «социум», «социальная система» и пр., не укладывались в рамки национал-социалистической идеологии. Термин «общество» как Gesellschaft не приветствовался, но «общность» как Gemeinschaft оказалась просто даже очень ко двору. (Подробнее об этих понятиях см. в главе 7, с. 241.) Человек не винтик в механическом обществе, а неотъемлемый член общности как живого целого. Ну и, конечно, социологические исследования разного рода велись, хотя часто в альтернативном, так сказать, лексическом оформлении.

(Кое в чем похожей была ситуация в позднем Советском Союзе, когда, например, под руководством поставленного партией руководить социологией профессора М. Н. Руткевича развернулась борьба против иностранных терминов в отечественной социологии. Было указано писать социальное расслоение вместо социальной стратификации или социальные перемещения вместо социальной мобильности и т. п. Под раздачу попала, как легко видеть, в основном общенаучная латынь. На реальные исследования это лингвистическое насилие повлияло не очень сильно.)

Что же касается имени и наследия самого Вебера, то он при национал-социалистах отнюдь не был проклят и забыт. Как говорит Радкау, указаний по партийной линии насчет Вебера не имелось, его книги не сжигались, его имя ниоткуда не вымарывалось (R, 846). Многие крупные ученые – среди них Карл Шмит, считавшийся одним из ведущих философов права как в нацистской Германии, так и после нее, – развивали идеи Вебера, не в последнюю очередь его социологию господства. В правильном или как с точки зрения сегодняшнего либерализма неправильном направлении они их развивали, это другой вопрос, для нас важно, что освоение Вебера двигалось вперед не только в Америке, но и в Германии.

Теперь об американском Вебере. Здесь все тоже выглядит не так просто: Парсонс увидел, ему понравилось, начал переводить, и мысль была только о том, чтобы Марианна разрешила и договориться с издателем. Перед тем как «пришел, увидел, победил», была огромная исследовательская работа, да и после выхода английского издания победа не казалась такой однозначной. Парсонс был в Гейдельберге не мимоходом на манер научного туриста – в 1925–1926 гг. он работал в Гейдельберге над докторской диссертацией «Капитализм у Зомбарта и Макса Вебера», представленной на немецком языке и защищенной в 1926 г.[19] Затем в 1928–1929 гг. в американском Journal of Political Economy были опубликованы две его большие статьи, воспроизводящие принципиальное содержание английского варианта диссертации, защищенного в 1929 г. в Амхерст-колледже в Кембридже, Массачусетс. Но о переводе ПЭ на английский язык до поры до времени речь не заходила. Согласно материалам У. Герхард[20], Парсонс начал работу над переводом, когда в 1926 г. готовил учебные материалы в Амхерсте для студентов, не знающих немецкого, по своему курсу социологии с упором на новейших европейских авторов. Для уточнения имеющихся собственных переводов он попросил профессора Бергштрассера в Гейдельберге выслать ему почтой оригинал его собственной хранящейся в Гейдельберге диссертации. Считается, что профессор отправил, но пакет так и не прибыл в Кембридж. Так или иначе, прибыв в 1927 г. в Гейдельберг на диспут по защите диссертации, Парсонс попросил у Марианны Вебер разрешение на перевод ПЭ, которое, несомненно, и получил.

Во-вторых, приход Вебера на американский «научный рынок» отнюдь не был ознаменован триумфом. Его там, грубо говоря, не ждали. Основой развития социологии в то время был позитивистско-натуралистический подход. Вот для примера перечень направлений, представленный Питиримом Сорокиным в его почти тысячестраничном обзоре современных социологических теорий: механистическая школа, географическая школа, биоорганизмическая школа, расовая, наследственная и селекционистская ветви, социологический дарвинизм и теории борьбы за существование, биосоциальная школа, демографическая социология, биопсихологическая школа, инстинктивистская социология, социологистическая школа, неопозитивистская ветвь, формальная социология, экономическая интерпретация истории, психологическая школа, бихевиористы, инстинктивисты, психосоциальная школа[21]. Мимо Макса Вебера Питирим Сорокин не прошел. Хотелось бы предложить читателю угадать, в какую группу он включил Вебера. Правильно, в психосоциальную школу. Это такая сборная группа, ее содержание описывается так: «Различные интерпретации социальных явлений в терминах культуры, религии, права, общественного мнения, обычаев и прочих психосоциальных факторов»[22]. Сорокин достаточно детально анализирует ПЭ и другие работы Вебера (в частности, ХИО) наряду с трудами других представителей психосоциальной школы, например У. Самнера, У. Росса и других ученых, которые сегодня представляются фигурами из далекого прошлого социологии. Он приходит к выводу: «…анализ Вебера не показывает <…> какова доля религиозного фактора в формировании хозяйственной этики и, соответственно, степень его участия в определении ее влияний в сфере экономических явлений. Таким образом, после работы М. Вебера мы так же мало знаем о степени эффективности религиозного фактора, как и прежде. В этом отношении работа Вебера имеет те же самые недостатки, что и остальные теории»[23]. Я не буду комментировать вывод Сорокина, каждый может, если есть желание, ознакомиться с ходом его аргументации. Важно, что Вебер не мог быть правильно понят, поскольку не мог быть даже правильно классифицирован в тогдашней социологической систематике. В Америке тогда и сам Сорокин был в определенном смысле фигурой из прошлого, а фигурой на следующие 30 с лишним лет был Парсонс, на научное становление которого Вебер оказал едва ли не решающее влияние.

О возвращении Вебера в Германию после войны в цитированном отрывке из предисловия к ХИО было сказано правильно.

Поп-социология

К настоящему времени ПЭ постигла удивительная судьба – она стала одним из центральных элементов того, что можно назвать поп-социологией. Поп-социология – это когда из сложных отношений и мыслей извлекают некую примитивную схему чаще всего идеологического содержания и используют ее для обоснования собственных целей и интересов. Примером такой поп-социологии является, например, основанная на идеях Карла Поппера схема «социализм равно тоталитаризм». Ну и Макс Вебер пал жертвой такого же «короткого замыкания» в мозгах людей, которые не заинтересованы в том, чтобы думать, но ищут самый короткий путь для обоснования или подтверждения собственной позиции. Им ясно, что на Западе хороший капитализм, потому что там хорошие, усердно трудящиеся люди, каковы суть протестанты с их особенной этикой, а на Востоке нет протестантской этики, и потому ничего хорошего там быть не может. Об этом говорят журналисты, телеведущие и даже светские львицы (все это в общем одного поля ягоды). Эта схема представлена в разного рода научных, публицистических, пропагандистских трудах, давно уже превратившись в идеологическую формулу. Замечательный пример: цитата из книги небезызвестного Дональда Трампа, экс-президента США, задуманной как консультационная книга по бизнесу и опубликованной еще до того, как он стал президентом: «Многие, возможно, считают, что нельзя на одном дыхании говорить о Боге и о профите, но Бог всегда играл центральную роль в том, что мы думали о капитализме. Протестантская трудовая мораль веками была основой успеха… Стремление к благосостоянию – неотъемлемая часть нашей религиозной культуры»[24]. В нашем случае то, что доступно Юпитеру Трампу, в силу интеллектуальной простоты доступно и быку, то есть практически каждому студенту. Студенты иногда даже удивляются: как это просто – и Макс Вебер, и вообще природа современного капитализма! Если бы сейчас провести опрос в среде интеллигенции и гуманитарного студенчества относительно факторов возникновения современного мироустройства, думаю, оказалось бы, что тезис Вебера о том, что протестантская этика породила капитализм, был бы на первом месте в обоснование представлений о современном мире. Или его обогнал бы тезис Поппера о соотношении социализма и тоталитаризма? Надо только, сравнивая оба этих тезиса, учитывать, что в случае с Поппером мы имеем дело с удавшейся пропагандистской акцией, а в случае с Вебером – с вульгарно-упрощенной интерпретацией серьезного исследования. Книга Поппера писалась как боевой памфлет, как пропагандистское оружие в борьбе с фашизмом, и в этом смысле она своей цели достигла. Более того, она стала орудием и против марксизма, особенно в его советской интерпретации, заложив на мощном фундаменте тезис о том, что социализм – это тоталитаризм. С Вебером история совсем иная. Мы имеем, таким образом, поп-вебера и поп-социологию как составные части широко распространенной поп-культуры. На Западе, прежде всего в США, это популярное объяснение того, почему мы (то есть Запад) такие богатые и успешные, а у нас в стране (то есть в России) это проникнутое фатализмом обоснование безнадежности усилий автохтонов.

Веберовская карусель

Если таким образом истолкованная ПЭ оказывается образцом популярной социологии, то другая крайность в подходе к ней состоит в (тщетных) попытках опровергнуть содержащиеся в ней (якобы) ошибочные выводы и идеи. Достаточно полный обзор опубликованных на Западе опровержений «Протестантской этики» в экономическом аспекте дан в отечественной работе профессора Р. Капелюшникова, который в общем и целом к этим опровержениям присоединяется, полагая, что тезис Вебера – это мифическая конструкция, сама книга (ПЭ) состоит из сплошных ошибок и натяжек, а ее воздействие на умы имеет гипнотический характер[25]. Капелюшников в этом смысле не первый – книги и статьи подобного рода заполнили бы не один шкаф в библиотеке. Это такая карусель опровержений, контропровержений, опровержений контропровержений и т. д., которыми кормятся уже поколения исследователей. Примером может служить книга с парадоксальным названием «Неопровержимые ошибочные конструкции Макса Вебера», на которую я уже ссылался выше. Ее автор – немецкий профессор Г. Штайнерт. Он берет так называемый тезис Вебера и приступает к его разоблачению. (Позже нечто подобное будет делать профессор Капелюшников.) В своей демонстративной (или лучше сказать демонстрационной) форме, пишет Штайнерт, тезис выглядит так: «Реформация благодаря своим религиозным доктринам в качестве парадоксального побочного эффекта вызвала к жизни капитализм. И протестантская этика вела к экономической успешности в этом (капиталистическом) типе производственной организации». Как у нас уже отмечено выше (с. 108), сам Вебер так примитивно не формулировал, но, считает Штайнерт, особенно в первых вариантах текста Вебера это предполагалось или внушалось, и внушалось успешно, как показала последующая рецепция. Но если начать читать внимательно, говорит Штайнерт, то неизбежно приходишь к мысли о необходимости более слабой формулировки тезиса. Ослабление состоит в том, что у Вебера речь идет не о Реформации вообще, а о кальвинизме и не о капитализме вообще, а о капиталистической трудовой и хозяйственной морали. В конечном счете, вводится характерное для аскетизма понятие профессии, как оно понималось диссидентскими протестантскими сектами в Англии (в противоположность Лютеру и всем официальным евангелическим церквям); именно это аскетическое понимание и стало тем фактором, который в конкретном месте и в ограниченный период времени (XVII в.) определил характер имевшей место трудовой морали. «Если бы, – пишет Штайнерт, – Вебер опубликовал этот серьезно ослабленный тезис, это стало бы и осталось бы одним из многих специальных сообщений, которое прочли бы еще тогда пять других специалистов, а мы сегодня о нем бы не знали, как о множестве других пылящихся в архивах подобных сообщениях»[26].

Штайнерт при этом признает, что опровергать тезис Вебера сейчас на Западе уже давно безнадежное дело, что «каждый текст, который на это претендует, либо рассматривается как желанное приглашение на еще один оборот веберовской карусели, либо просто игнорируется»[27]. Он, однако, не выдвигает гипнотического объяснения, а полагает, что причина такой ситуации в том, что идея внутреннего родства аскетического протестантизма и западного капитализма – это один из элементов большого нарратива модерна, современной западной культуры. Можно сказать, что популярность и неопровержимость «ошибочного» тезиса Вебера – два его качества, взаимно поддерживающих друг друга. Это подтверждает и недавняя полемика в отечественной критике вокруг ПЭ и идеи гипноза Вебера. Упомянутая выше разоблачительная в отношении Вебера статья Р. Капелюшникова была подвергнута критике (то есть в определенном смысле разоблачена) отечественным исследователем И. Забаевым[28]. В свою очередь, Капелюшников опубликовал критику критики, то есть детальный ответ на критику Забаева[29]. Это просто восхитительная иллюстрация того, как работает веберовская карусель в научном парке культуры и отдыха. Я не хотел бы становиться в позу арбитра, но вынужден признать, что аргументы И. Забаева представляются более основательными; ПЭ – это прежде всего трактат по этике, а не по экономике; как таковой его и надо изучать. Хотя, конечно, и эту мою позицию можно оспорить и прокрутить карусель дальше. Так она и движется соединенными усилиями экономистов, философов и социологов разных стран и народов.

Панцирь и клетка

Конечно, у разных стран и народов Вебер (содержание его идей) приобретает свой специфический облик. Это судьба любого перевода на любой язык, причем речь даже не о точности перевода, а о том, что точность в полном смысле слова, то есть соответствие эмпирических референтов переводимых и переведенных языковых терминов, а также соответствие места этих терминов в системе обоих языков и, более того, в системе мира, описываемого каждым из этих языков, принципиально невозможна. Ничего нового в этом нет – об этом говорят буквально все теории перевода. Но все-таки каждый переводчик стремится быть в своем переводе точным. За небольшим исключением, когда в качестве переводчика выступает человек, имеющий собственные представления о предмете переводимого текста и зачастую пытающийся – иногда даже незаметно для самого себя – вложить в переведенный текст собственные представления. Примером может быть перевод веберовского термина Gehäuse. По-русски это звучит как «гехо́йзе». Словарное значение (по Большому немецко-русскому словарю): 1. корпус; кожух; картер; коробка; футляр; короб; 2. скорлупа, раковина (моллюска). И вот Вебер пишет: «По Бакстеру, забота о мирских благах должна обременять его святых не более чем „тонкий плащ, который можно ежеминутно сбросить. Однако плащ этот волею судеб превратился в stahlharte Gehäuse“» (ИП, 206). Если буквально, то это означает: «в твердую как сталь раковину». Или во что-то еще в этом же роде. Переводчица ПЭ на русский язык М. И. Левина перевела это как «стальной панцирь». Это очень близко по смыслу, тем более что панцирь может употребляться и по отношению к раковине моллюска. А вот Т. Парсонс, первым переводивший ПЭ на английский, перевел stahlharte Gehäuse как iron cage – железная клетка. Мало того, что железо и сталь не одно и то же, панцирь и клетка – функционально совершенно разные вещи. Панцирь защищает от того, что снаружи, клетка защищает от того, кто внутри. Панцирь одевают добровольно, а в клетку обычно заключают насильственно. За двумя терминами скрываются две разные идеологии. Если мы говорим о клетке, это означает нечто в духе Руссо и естественного права: человек по природе свободен, но повсюду он в оковах (в клетке). Из Вебера получается утопический революционер, может быть, провозвестник контркультуры, призывающий к тому, чтобы освободить человека из лап бюрократии. На самом деле Вебер если что и ненавидел, так это рассуждения о естественном праве; особенно четко это показано в его социологии права. Если же мы говорим о панцире, то имеем в виду упорядоченный мир, где человек защищен от своеволия и жестокости себе подобных. И бюрократия как раз и является одним из основных средств защиты. Бюрократия, по Веберу, это форма легитимного господства, предполагающего не только власть господствующих, но и желание подчиняться и, соответственно, мотивы подчинения со стороны подчиняющегося. Бюрократия создает не клетку, а как раз панцирь, в котором человек ощущает себя более или менее в безопасности. Это только одна из интерпретаций. На самом деле в веберовском stahlharte Gehäuse могут звучать и звучат другие мотивы, но в любом случае железная клетка – неадекватное обозначение для комплекса этих мотивов.

Но это уже не важно – из идеологии уже сложилась целая мифология; «железная клетка» фигурирует в словарях как «понятие, впервые примененное Максом Вебером для…» и т. д. (Википедия), а также в многочисленных научных работах и везде, конечно, со ссылкой на Макса Вебера, хотя – подчеркну это еще раз – у Макса Вебера этого понятия не было. Его применил Толкотт Парсонс почти сто лет назад. И хотя после перевода Парсонса вышло еще два перевода Вебера на английский язык, где железная клетка отсутствует и stahlharte Gehäuse переводится иначе, ничего уже изменить, похоже, нельзя. Клетка победила.

О другом случае с Вебером рассказал Дирк Кеслер. Когда я однажды раскритиковал, пишет он, достаточно известного автора Д. Александера за то, что его объемистая книга о социологии Вебера демонстрирует полное незнание оригинальных текстов, он ответил мне раздраженной репликой, что ему не важен «исторический Вебер», а его интересует «Вебер как идея». Я в ответ спросил, зачем он тогда цитирует исторического Вебера! Мой разбор его книги в одном из влиятельных журналов никакого эффекта не произвел, говорит Кеслер, он по-прежнему преподает, кажется, в Йеле и, возможно, даже социологию Макса Вебера. Вообще-то, продолжает он, у нас, то есть в Германии, кажется невозможным писать, например, о Парсонсе, не умея читать по-английски[30].

Здесь затронута еще одна сторона проблемы. Практически во всем мире считается, что знание английского языка равнозначно знанию всего, в том числе социологии, и, в частности, социологии Вебера. Железная клетка – это только один пример. Научный процесс вообще протекает по-английски. Я не буду приводить примеры из нашей российской действительности, а опять сошлюсь на Кеслера. Если, говорит он, на большой конференции присутствуют двое коллег, понимающих только по-английски, рабочим языком конференции становится английский. Это в Германии! Недавно, говорит он, в одном из немецких университетов проходил международный коллоквиум по «Феноменологии духа» Гегеля. Поскольку предполагалось присутствие специалиста из Америки, рабочим языком был утвержден английский, а в качестве основной референтной работы предписан английский перевод (!) «Феноменологии духа». Интересно, когда у нас Владимира Соловьева начнут изучать по английским переводам, чтобы чувствовать себя полноценными членами международного научного сообщества.

Кеслер приводит еще один рассказ из собственного опыта. Конференция в честь столетия публикации ПЭ в Буэнос-Айресе. Присутствуют двое немецких вебероведов, один – исследователь из США и примерно два десятка аргентинцев и специалистов из других стран Латинской Америки. Доклады немецких гостей были на английском. Они и американский доклад синхронно переводились на испанский. Потом выступали испаноязычные социологи, они ссылались на испанские переводы Вебера и испаноязычные вторичные источники. Их сообщения синхронно переводились на английский. Переводы, как говорится, туда-сюда-обратно оказались настолько бессмысленными, что один из немецких докладчиков был вынужден принять на себя роль ментора: после каждого испаноязычного сообщения, которое синхронно переводилось на английский, он брал слово и разъяснял, что «собственно и на самом деле» говорил и подразумевал Вебер; он делал это, разумеется, по-английски.

Это рассказ Кеслера. Можно усомниться в том, что разъяснения немецкого коллеги изменят представление латиноамериканцев о Вебере. Они будут по-прежнему работать в русле своего национального знания и понимания и через посредство английского языка доносить его до специалистов по Веберу из других стран и с других континентов. В результате при посредстве языка, которым привычно пользуется международное сообщество, причем часто также и ученое сообщество, и который называется «пиджин-инглиш», возникает и уже возник соответствующий интернациональный образ Вебера, который я назвал бы пиджин-Вебер. Он, наверное, и есть ментальная основа социологии Вебера как поп-социологии.

Глава 5. Любовь в Венеции

«Приватгелерте» – Профессия и призвание – Научная повестка – Новое явление Эльзы – Отто Гросс – Отто и эринии – Макс Вебер и Отто Гросс – Любовь в Венеции

«Приватгелéрте»

ПОСЛЕ болезни внешний, формальный статус Вебера коренным образом изменился. Из ординарного профессора – члена университетской элиты – он превратился в «экстраординариуса», его обязанности в многосложной университетской работе теперь почти сведены на нет, он утратил право участвовать в выработке любых решений в университете – от политики факультетов до оценивания студенческих работ. Именно эта постоянная систематическая многосторонняя профессорская работа после болезни была ему в тягость, именно невозможность ее исполнять стала причиной расставания с университетской кафедрой. Теперь его деятельность в рамках университета, так же как и его заработки, зависели от него самого – от количества слушателей, посещающих предложенные им лекции, и уплачиваемых ими взносов. Казалось бы, в этом прямая выгода Вебера: он талантливый лектор, увлекающийся, изобретательный, импровизирующий, поражающий слушателей эрудицией и богатством ассоциаций, на его лекции толпой валили студенты, да и посторонние слушатели. Но беда была в другом: после болезни чтение лекций стало приносить ему невыносимые страдания. Одну лекцию он еще мог выдержать, хотя в результате требовалось несколько дней восстановления, но о систематических курсах не могло быть и речи. Такое положение сохранилось – с временными улучшениями – практически до конца его жизни. Ведь в октябре 1903 г. именно по этой причине Веберу пришлось полностью прервать отношения с университетом, тем более что в материальном смысле они перестали играть решающую роль: Марианна получила наследство после смерти деда, и семья уже не столь болезненно зависела от университетского жалованья.

Финансовая сторона болезни была совсем не простой. Болеть вообще всегда недешево, а каково это белеть месяцы и годы! Главное, конечно, это сохранение профессорского содержания. Во Фрайбурге (Вебер был еще здоров) ему полагалось 4000 рейхсмарок (РМ) в год, а в Гейдельберге, где болезнь настигла его уже на втором проводимом им семестре, профессор Макс Вебер получал 6000 РМ в год плюс 760 РМ квартирных (R, 449). (Для сравнения: средняя годовая зарплата наемного работника в 1895 г. составляла 714, а в 1898 г. – 796 рейхсмарок[31]). К этому нужно было бы добавить активную работу ученого по контрактам с правительственными и общественными организациями, публикации в газетах и журналах, доклады в политических и религиозных собраниях и т. п. Все это приносило дополнительный доход. В целом это были очень хорошие деньги для молодого профессора, и чета Вебер чувствовала бы себя в финансовом отношении беззаботно, если бы не болезнь, бесконечные гонорары медицинских светил, оплата процедур и санаториев, а также многомесячные периоды пребывания в Италии и на Лазурном берегу. Надо отдать должное Гейдельбергскому университету, который проявил максимум лояльности к своему профессору, предоставив ему по причине болезни практически бессрочный отпуск с сохранением содержания. Но даже этих денег не хватало, и Веберам приходилось прибегать к помощи матери Елены, частично финансировавшей лечение Макса из своих средств.

Повторю: только в 1903 г. благодаря полученному Марианной наследству семья стала финансово независимой. И такая ситуация сохранялась вплоть до 1914 г., до начала войны. Вместе с войной пришла инфляция. Деньги стоили все меньше, состояния обесценивались на глазах. Марианниного наследства уже не хватало на обеспеченную жизнь профессорской четы, привыкшей ни в чем себе не отказывать. Профессору пришлось заняться поисками места. Но это было позже, и мы поговорим об этом далее. Пока лишь подчеркну, что именно здоровье сыграло едва ли не главную роль как в расставании с университетской работой в 1903 г., так и позже, когда эту связь пришлось восстанавливать. Когда в 1916 г. Вебер заключал профессорский контракт с Венским университетом, там была даже оговорка о возможности одностороннего и без всяких санкций разрыва контракта Вебером, если состояние здоровья не позволит ему выполнять свои обязанности. Пункт оказался не лишним, при всем успехе лекций и популярности лектора состояние здоровья не позволило и контракт был прерван досрочно. Да и позже, в Мюнхене, именно лекционные курсы – если «отравляли» будет слишком сильным словом – очень осложняли его жизнь. Там контракт тоже был прерван досрочно, на этот раз – не сочтите это циничной шуткой – по причине смерти профессора.

Но об этом позже. Пока мы еще в начале нулевых прошлого, двадцатого столетия. Расставшись с университетом и не примкнув к какой-либо иной институции, Вебер обрел статус Privatgelehrte, то есть в буквальном переводе с немецкого приватного, или частного, ученого. Сейчас его можно было бы назвать независимым ученым, независимым исследователем или независимым специалистом. Главным признаком такого независимого специалиста является отсутствие формальной принадлежности к какому-либо университету или иному государственному либо частному учебному или научному учреждению, либо, как это иногда называют, аффилированности с таковым. Для ученого это не всегда положительное обстоятельство. С одной стороны, отсутствие четкой специализации и круга задач, диктуемых обычно организацией, часто лишает ученого необходимой ориентации. Но это применительно к слабым духом, нуждающимся во внешнем руководстве и направлении. С другой стороны, что важно для Макса Вебера, организация может играть роль смирительной рубашки или, можно даже сказать, железной клетки, ограничивающей возможности развития. Тематика кафедры – у Вебера национал-экономия – заставляет придерживаться определенной области исследований. Обязательные функции университетского профессора – от приема экзаменов у студентов до участия в заседаниях разного рода советов – поглощают гигантское количество времени и при этом часто изматывают физически. Просто не верится, что Вебер смог бы создать такие важные и при этом огромные по объему труды, как «Хозяйство и общество» и «Хозяйственная этика мировых религий», не будь он свободен от факультетской рутины!

От всего этого Вебер после 1903 г. оказался свободен. Обратим внимание: в тот период, когда он создавал и выпускал в свет главный труд (ПЭ), как бы подводящий итог первой половине его профессиональной жизни, Вебер будто бы нарочито порывал со своей профессией. Что такое профессия? Под профессией обычно понимают род трудовой деятельности, являющийся источником средств существования человека. Работа энергичного молодого профессора, как о ней рассказывается в первой главе, собственно и есть профессиональная работа университетского профессора как таковая. Переход Вебера в статус приватного или независимого ученого означал, по существу, прощание с профессией в указанном смысле: он стал финансово независим, и научная, а равным образом и преподавательская деятельность перестала быть для него основой средств существования.

Получается так, что, публикуя труд, венчающий первую половину своей профессиональной жизни, Вебер своим реальным жизненным поступком (то есть отказом от университетской карьеры, причем не важно даже, по какой причине) как бы отрицал собственную теоретическую конструкцию. Ведь рассматривая в «Протестантской этике» процесс становления профессий, Вебер показывал, как аскетический протестантизм формировал не просто культуру Запада, но в определенном смысле ее ядро, состоящее в единстве профессии, личности и образа жизни. И это как раз в тот момент, когда ему пришлось порвать не только со своей профессией как средством жизнеобеспечения, но и с диктуемым профессией образом жизни, а также и с прежней своей личностью, которая складывалась также из диктуемых профессией привычек, установок и ориентаций!

Профессия и призвание

Здесь надо разъяснить возможную двусмысленность. Стало общим местом, рассуждая о веберовском понятии Beruf, указывать, что это немецкое слово, чаще всего переводимое как профессия, имеет в немецком языке два значения: профессия и призвание. В Большом немецко-русском словаре: «1. профессия, специальность 2. высок. устарев. призвание». Именно эта двусмысленность понятия Beruf заставила переводить на русский язык названия двух знаменитых веберовских статей Wissenschaft als Beruf и Politik als Beruf не «Наука как профессия» и «Политика как профессия», что было бы правильно, а добавляя одно лишнее слово – «Наука как призвание и профессия» и «Политика как призвание и профессия». После замечательного издания Вебера 1990 г. (ИП) такой перевод стал воспроизводиться во всех отечественных публикациях этих работ. Первопереводчики так объяснили это свое нововведение: «Немецкое слово Beruf может быть переведено как профессия и как призвание. На основании анализа протестантизма Вебер пришел к выводу, что эта двузначность термина Beruf не случайна: она вырастает из понимания профессиональной деятельности как божественного призвания и приводит к весьма существенным для европейского общества и европейской культуры последствиям. Поэтому мы для перевода Beruf используем оба указанных значения данного слова» (ИП, 715).

На первый взгляд это правильный перевод и приемлемое объяснение. Но на самом деле ситуация с профессией и призванием у Вебера гораздо сложнее. В принципе мы пытались в общих чертах разобраться с этими двумя понятиями в предыдущей главе, но на тонкостях не сосредоточивались. Но вот как выглядят эти тонкости и детали. Что такое профессия, достаточно хорошо известно. В привычном для нас значении слова, а также и в том смысле, в каком его обычно применяет Вебер, это род занятий, четко ограниченная сфера деятельности, являющаяся для человека, работающего в этой профессии, основой жизнеобеспечения. Вебер буквально: «Профессией следует называть ту спецификацию, специализацию и комбинацию трудовых усилий индивида, которая является для него основой возможности непрерывного жизнеобеспечения или получения дохода» (ХИО, 1, 187). Во втором смысле Beruf это не просто род занятий, а призвание в некоем возвышенном смысле. Но призвание не есть нечто единообразное, а имеет две разновидности. Это или 1) внутренне осознаваемое стремление (в силу того, что все хорошо получается, все нравится или делается с удовольствием или даже страстью) заниматься именно этой профессией, какой человек занимается, а никакой другой (в словарях так и пишут: призвание – это склонность, предрасположенность к какому-либо делу), или 2) осознание человеком своей профессии как священного долга, извне навязанного или предназначенного Богом или судьбой. Назовем это (1) внутренним и (2) внешним призванием.

Теперь о само́м веберовском понимании соотношения профессии и призвания. Он противопоставляет друг другу одно и другое значение немецкого термина Beruf. «Профессия» – это категория социологии, конкретнее, экономической социологии, «призвание» – категория религиозно-психологическая. Профессия определяется через жизнеобеспечение и доход, призвание – через харизму. Это коренное расхождение. Харизма, пишет Вебер, «специфически чужда всякому хозяйствованию. Там, где она есть, она конституирует не профессию, а призвание в эмоционально-напряженном смысле слова – как миссию, как задачу» (ХИО, 1, 282)[32]. Два значения термина Beruf как призвания здесь тоже расходятся: внутреннее призвание оказывается частью профессии (в зависимости от того, как практикуется профессия, например истово, с любовью и преданностью делу или, наоборот, механически равнодушно), а внешнее – одним из проявлений харизмы. Сам Вебер, хотя концептуально не прописывал, но на практике различал внутреннее и внешнее понимание призвания, более того, он даже применял сами эти термины («внутреннее» и «внешнее»). Это можно увидеть в его детальных многостраничных филологических примечаниях к основному тексту ПЭ, например «…что касается романских языков, то лишь применяемое вначале к духовному сану испанское слово vocacion, в смысле внутреннего призвания к чему-нибудь, отчасти родственно по своему этическому значению немецкому Beruf, однако оно никогда не употребляется для обозначения призвания в его внешнем аспекте (курсив мой – Л.И.). В романских переводах Библии испанское vocacion, итальянское vocazione и chiamamento применяются в значении, близком лютеранскому и кальвинистскому словоупотреблению <…> лишь для перевода новозаветного χλήσις[33], то есть в тех случаях, когда речь идет о предназначении к вечному спасению посредством Евангелия (то есть о внешнем призвании. – Л.И.)» (ИП, 124). Эти примеры можно умножать многократно.

Но дело не в количестве примеров, а в том, что в обеих веберовских статьях-близнецах – о политике и о науке – никакого даже упоминания о внешнем призвании, как оно здесь описано, не содержится. Он там об этом не высказывается. Отсюда могут следовать два вывода. Первый: объяснение переводчиков относительно протестантизма и открытий Вебера, в связи с чем нужно переводить Beruf и как профессия и как призвание (ИП, 715), является излишним. Потому что понятие призвания есть всюду, например в России, где ни лютеранство, ни другие протестантские секты или исповедания особенно не сыграли. Это внутреннее призвание, о котором, в частности, писал Вебер в обеих этих статьях. И второй вывод: обе указанные статьи надо называть так, как их назвал Вебер: «Наука как профессия» и «Политика как профессия». Потому что, повторю, призвание, которое упоминает в них Вебер, это внутреннее призвание, а оно, собственно, есть часть психологического состава профессии. Так и хочется сказать: не надо умничать, как Макс Вебер назвал, так и хорошо.

Как было показано Вебером в ПЭ, профессия в определенных социальных обстоятельствах начинает восприниматься как призвание (во втором, внешнем смысле). Аскетический протестантизм именно выполнение профессионального долга в рамках мирской профессии понимает как наивысшую религиозно-нравственную задачу человека. Поэтому неизбежным следствием (или, наоборот, основанием) объединения двух разнородных понятий – профессии и призвания – было провозглашенное Реформацией представление о религиозном значении мирского труда. С самим же Вебером дело обстояло не очень понятно. Во-первых, он разорвал после болезни связи со своей профессией. С воображаемой точки зрения протестантского Бога это было немыслимым самоуправством. Вебер ведь сам осмысливал христианскую позицию: «Человек <…> должен оставаться на своем месте и в своем звании (χλήσις), подчиняясь властям, если они не понуждают его к греху» (ХИО, 2, 267), и именно на этом месте, добавим, искать спасения души. Такова, в частности, точка зрения аскетического протестантизма. Без этого «клезис» не может быть Beruf, то есть призвания. Призвания не бывает без места, на котором призван. Сам же Вебер не только разорвал после болезни связи со своей профессией, но и собственную научную деятельность тогда и в дальнейшем не оценивал как харизматическую миссию, задачу, то есть как призвание во втором, внешнем смысле. Удивительно даже, как много осталось свидетельств того, насколько холодно и даже отчужденно он относился к собственной научной деятельности и собственным достижениям. Знаменитому национал-эконому Луйо Брентано, кафедру которого в Мюнхене он принял в 1919 г., Вебер писал: «Когда я достигаю на академическом пути „успехов“, к которым лично не стремился и на которые не претендовал, это оставляет меня довольно холодным и, главное, не отвечает на вопрос, на этом ли именно пути я на своем, предназначенном мне месте» (DK, 458). Что можно вывести из этой цитаты? Во-первых, что признание в первом, внутреннем смысле его не очень волнует (собственно профессиональный успех «оставляет холодным»), и, во вторых, его заботит вопрос, находится ли он на том самом месте или в том самом звании (χλήσις), которое необходимо для «спасения души». Последнее, конечно, применительно к Веберу нужно понимать как метафору. Это беспокойство ученого о том, правильно ли им избрана наука как сфера деятельности, в которой он может реализовать свой внутренний потенциал с максимальной пользой для себя и общества. Собственно религиозно-психологическое объяснение смело можно исключить – иррелигиозность Вебера хорошо известна. Сам он такой термин не употреблял, он говорил, что в религиозном отношении совершенно «немузыкален», то есть что религиозные ноты не имеют созвучия в его душе. Получается, что Макс Вебер не был уверен в том, что в науке он, что называется, на своем месте, что наука – это его призвание. Я не могу подобрать иного объяснения веберовской озабоченности, особенно в его собственных веберовских категориях.

Научная повестка

Сочинение «Протестантская этика и дух капитализма» стало первым крупнейшим успехом Вебера после болезни. Первоначально работа была опубликована в журнале «Архив социальной науки и социальной политики» в первом номере за 1904 г. (первая часть) и в первом номере за 1905 г. (вторая часть). Сама по себе интересна история журнала. Его издавал с 1888 г. социал-демократический политик Генрих Браун под названием «Архив социального законодательства и статистики». В 1903 г. журнал купил за 60 000 марок бывший студент Вебера предприниматель и финансист Эдгар Яффе, о женитьбе которого на Эльзе фон Рихтхофен мы говорили в первой главе. Эдгар имел кроме финансовых еще и научные амбиции. Чтобы получить представление о стоимости покупки, нужно представить себе, что, по сведениям статистического бюро, средняя месячная зарплата наемного работника составляла в 1903 г. 71 марку в месяц или 855 марок в год. Журнал был переименован и стал называться «Архив социальной науки и социальной политики» и издавался под редакцией Макса Вебера, Вернера Зомбарта и Эдгара Яффе. Многие работы Вебера вплоть до самой его смерти печатались в «Архиве». Журнал просуществовал до 1933 г., когда был закрыт нацистами.

Кроме того, в 1909 г. Вебер вместе с Зомбартом, Зиммелем и другими выдающимися коллегами основал Немецкое социологическое общество. С этого времени он прямо стал называть себя социологом, а свою науку – социологией. До тех пор он именовал свой род занятий неопределенным термином Sozialwissenschaft (социальная наука). Имелась в виду еще не та позитивистская social science, сложившаяся к середине ХХ столетия в основном в США. Но все равно отделение социологии от социальной науки было полезным. Нужно только пояснить, что представление о том, что такое социология и как она должна развиваться, у разных отцов-основателей Немецкого социологического общества было часто совершенно различным.

Тогда же, в 1909 г., известный издатель Пауль Зибек предложил Веберу стать редактором планируемого многотомного коллективного труда «Очерк социальной экономики». «Очерк» должен был стать социально-экономическим компендиумом, энциклопедией самых актуальных представлений об экономике и обществе, составленной самыми знаменитыми учеными своего времени. Задача оказалась крайне сложной. Вебер разработал общий план издания и подобрал авторов, среди которых были наиболее авторитетные германские специалисты. Нельзя сказать, что этот грандиозный проект провалился – нет, первые тома очерка появились на свет еще при жизни Вебера, а последующие выходили даже через десятилетия после его смерти. Но этот результат меркнет по сравнению с тем, что было сделано лично Вебером на основе материалов, которые он готовил для своих собственных авторских частей и разделов «Очерка». На основе этих работ родилась, можно сказать, великая книга – opus magnum Макса Вебера «Хозяйство и общество». Это книга с невероятно сложной судьбой, рассказ о которой – впереди.

Также достойной упоминания инициативой – теперь уже не столько научного, сколько научно-организационного, а затем и научно-популяризаторского плана – стала организация кружка «Эранос». Словом «эранос» древние греки называли совместную трапезу или еду вскладчину. Инициатором «Эраноса» был историк религии Густав Дайсман; Макс Вебер был одним из главных участников и одним из первых докладчиков кружка, в который входили также теолог и историк религии, а впоследствии и ближайший сосед Вебера Эрнст Трёльч, правовед, теоретик конституционализма Георг Еллинек, философ Вильгельм Виндельбанд и другие видные гейдельбергские профессора, в большинстве своем немолодые – средний возраст участников, пишет Марианна, достигал сорока пяти лет, сорокалетний Вебер был самым молодым. Как организация, так и атмосфера в кружке была строго формальной: соблюдался, говоря современным языком, дресс-код, длительность докладов, дискуссионных выступлений и реплик строго регламентировалась. Женщины на заседания, как правило, не допускались, хотя и были исключения. 5 февраля 1905 г. на очередном заседании кружка выступил Макс Вебер с докладом «Протестантский аскетизм и современная хозяйственная жизнь». Марианна писала: «Макс отвечал за протестантскую этику, а я – за ветчину в бургундском для участников» (МВ, 301). Эта запись Марианны стала основанием для множества околонаучных анекдотов об объявлениях с извещением о семинаре типа «Профессор Макс Вебер выступит с докладом „Протестантская этика и аскетизм“. После доклада – ветчина в бургундском».

Гейдельбергский «Эранос» с его строгими нравами просуществовал относительно недолго. Позднее, уже в 30-е гг., в Швейцарии возле Асконы на берегу озера Лаго Маджоре возникло не имеющее ничего общего с гейдельбергским кружком общество «Эранос». Его основательницей стала британская исследовательница эзотерики и теософии Ольга Фребе-Каптейн. Новый «Эранос» с его общеевропейским размахом и большими ежегодными конференциями работал практически до конца столетия.

В Гейдельберге же в 1911 г. возникло как бы продолжение прежнего «Эраноса», но уже совсем в ином формате. После переезда четы Вебер в просторную квартиру в бывшем доме Фалленштайнов на берегу Некара (с. 40) был установлен журфикс, и по воскресеньям квартира Веберов стала местом встречи самых разных людей. Здесь сходились уже не пожилые солидные профессора, а в основном молодые люди научного и вообще творческого склада, не только философы, но и поэты, не только немцы, но и русские и восточноевропейские эмигранты, женщины – и не только феминистки, но и сторонницы учений о «новой чувственности» (с. 155). Там завязывались романы; в результате одного такого романа распался брак участника первого «Эраноса» выдающегося юриста профессора Радбруха (с. 210). Не случайно в широкой публике слово «эранос» ассоциировалось скорее с эросом, чем со складчиной в древнегреческом стиле. Макс Вебер для многих неожиданно оказался открытым и общительным человеком. Но кое-кого эта открытость настораживала (с. 211–212).

Новое явление Эльзы

Рассказ об Эльзе фон Рихтхофен, ставшей Эльзой Яффе, мы прервали на ее замужестве (с. 33). Все это время она оставалась близка семье Вебер, особенно дружна с Марианной. Уже во Фрайбурге они были на «ты», притом что одна была студенткой, а другая – женой профессора, хотя при этом тоже студенткой. Когда случилась страшная болезнь Вебера и Марианна, приходя иногда в отчаяние, практически в одиночестве влачила на себе этот ужасный груз, душевное участие Эльзы оказывалось очень важным. Женщины были влюблены друг в друга. Марианна для Эльзы (как, заметим, и для Макса) была «мордашка», а Эльза для Марианны – «воробушек». Марианна ее обожала, и некоторые ее письма Эльзе выглядят просто любовными письмами. Правда, все это только вербально. Как несколько прямолинейно замечает Радкау, «Эльза любила только мужчин и телесных нежностей не допускала» (R, 485). Хотя нетрудно представить, как нужны были Марианне телесные нежности! В дневнике она записала: «Наше отношение было нежным и целомудренным – ей не нравилось обнаруживать нежность, и я никогда не добилась от нее даже поцелуя» (R, 937). Замечу, несколько забегая вперед, что хотя Эльза и «любила только мужчин», но и с ними ей, вероятно, тоже не всегда нравилось «обнаруживать нежность», иначе Макс Вебер впоследствии не восторгался бы ее «несентиментальной манерой» любить (с. 305), свойственной скорее до́мине, чем нежной возлюбленной. А более поздние письма Марианны Эльзе (с. 340) еще отчетливее, чем приведенная дневниковая запись, показывают, сколь безнадежной и жертвенной оказалась и эта ее, Марианны, любовь!

Эльзу отнюдь нельзя было назвать милой девушкой. Она не только была интеллектуалкой хотя бы в силу серьезного образования, полученного во Фрайбурге, Берлине и Гейдельберге, в частности у профессора Макса Вебера, у нее был быстрый ум и ироничность. Она была трудной женщиной для любого мужчины, и не удивительно, что со временем у выдающегося профессора зародилась более чем обычная симпатия к своей бывшей студентке, впоследствии перешедшая в страсть. Как пишет дама-историк профессор Билефельдского университета, ум и характер Эльзы «стали для Вебера вызовом, а ее красота и грация его покорили»[34]. Впоследствии, как мы увидим, именно эти противоречивые стимулы стали, если выразиться научно глубокомысленно, конститутивными чертами любовной драмы Макса Вебера.

Это со стороны Вебера, для которого чувственность Эльзы стала эротическим стимулом, а острота ее скептического ума – интеллектуальным вызовом. В свою очередь, для Эльзы Вебер представлял лишь часть решения ее персональной женской задачи. Эдгар Яффе таковым решением не стал; он гарантировал исходные материальные предпосылки ее женской реализации. Он, очевидно, устраивал Эльзу как отец ее детей. Но этого было мало. Эдгару не удалось стать большим ученым, а Эльзе был нужен мужчина, для которого она была бы и любовницей, и спутницей в его интеллектуальной жизни. Отсюда ее роман с братьями Максом и Альфредом Вебер. Она выбирала то одного, то другого. Насколько можно судить, Макс был проблематичен в сексуальном и эротическом смысле, а Альфред – при сравнении с Максом – в интеллектуальном и творческом. Что касается Макса, то Эльза как подруга Марианны и вообще почти что член семьи, была, конечно, прекрасно осведомлена о браке Вебера, его болезни, о его физиологических и моральных проблемах. Также она хорошо знала Альфреда со времен ее берлинской учебы и еще с тех пор испытывала к нему (неизвестно, насколько далеко заходившую) симпатию. В общем, Эльза высоко ценила и, как показали последующие годы, любила обоих.

Но до этого еще далеко. Пока же, как сказано еще в первой главе, Эльза становится женой Эдгара Яффе. Она приносит ему двоих детей, в 1909 г. – третьего, и – неожиданно! – в промежутке рожает еще одного ребенка от анархиста и психоаналитика Отто Гросса – восходящей звезды на европейской богемной сцене. Макс Вебер по просьбе Марианны стал крестным отцом этого не просто незаконнорожденного, а, можно сказать, вызывающе незаконнорожденного сына. Брак при этом (как и в дальнейшем, когда Отто Гросс остался позади) не был расторгнут. Супруги, конечно, не живут вместе; Эдгар покупает Эльзе и детям дом в пригороде Мюнхена недалеко от собственной загородной резиденции и ставит условие: для внешнего мира, общества брак существует, как и прежде. В случае публичного разрыва, формального развода он заберет детей себе. И это джентльменское соглашение соблюдалось сторонами так последовательно и строго, что вплоть до 60-х гг. предыдущего, ХХ в., то есть сорок с лишним лет после смерти Макса Вебера (1920) и Эдгара Яффе (1921), любовная жизнь Эльзы Яффе оставалась тайной для широкой публики и ученого сообщества.

Но и в более тесной буржуазной и профессорской среде откровенная связь замужней женщины и матери двоих детей с известным скандалистом, анархистом, наркоманом и поборником свободной любви, каким являлся Отто Гросс, конечно, не могла вызвать одобрение. А супруги Вебер как раз принадлежали к этой среде. Более того, Марианна, уже игравшая важную роль в женском движении, обрела определенный политический вес и становилась, выражаясь по-современному, спикером от имени всех женщин, ищущих достойное место в этом все еще мужском мире. Эльза, с этой точки зрения, мало того что дезертировала из рядов борцов за права женщин, но и вообще оказалась как бы этически неполноценным существом. В книге о Максе Вебере Марианна описывает констелляцию ценностей, характерную для этого времени, и косвенно ставит диагноз «моральной болезни» Эльзы. «Современные течения, – пишет она, – приходили извне к радушному берегу маленького города (Гейдельберга. – Л.И.) <…> Молодые люди вводят новый стиль жизни, не соответствующий условности. Началось развитие свободы в обществе, известной до сих пор только в кругах мюнхенских людей искусства (Семья Яффе в это время уже в Мюнхене. – Л.И.). Новые типы <…> поставили под вопрос „буржуазное“ мышление и образ жизни. Значимость общеобязательных норм действий ставилась под сомнения. Искали либо „индивидуальный закон“, либо отрицали всякий „закон“, чтобы предоставить действие <…> только чувству. Это нападение на традиционные ценности прежде всего ставило своей целью освободить окрыленный Эрос» (МВ, 313–314).

Марианна не ограничивается общей констатацией идейных течений эпохи, а старается зафиксировать свое место в этом потоке. «Чета Вебер обладает прочными убеждениями и считает себя ответственной за общую нравственность. Но они еще достаточно молоды, чтобы с живым интересом следить за борьбой молодежи» (Там же. С. 314). Это вроде бы попытка понять борьбу молодежи, признать за ней некоторую правоту и приспособить к ней традиционные ценности (или ее к традиционным ценностям), то есть приспособить и как-то привязать друг к другу холодный этический закон и жаркий Эрос. Это соединение происходит в браке. «Высокое счастье существования, даруемое Эросом», должно сопровождаться, пишет Марианна, как бы предостерегая увлеченную борьбой молодежь, «готовностью к серьезным задачам: общность жизни, ответственность супругов друг за друга и за детей» (Там же). Марианна будто бы описывает собственный, так и недостижимый для нее идеал любви и брака. Но она не остается на высоте примирения традиционной нравственности с новыми тенденциями, то есть морального закона с Эросом, а становится на сторону закона. «Кто к этому не стремится или отказывается от нее (этической нормы. – Л.И.), становится виноват, виноват перед конкретными людьми или перед идеей высшего порядка, которая стоит во главе всей социальной нравственности» (Там же). Дальше звучат уже тяжкие на манер Савонаролы обвинения в адрес тех, кто уклоняется от своего человеческого предназначения. «Тому, кто объявляет себя здесь свободным от долга, грозит опасность стать фривольным и брутальным <…> Тот, кто, будучи побежден, теряет ощущение этического различия, приближается к глубинам человеческой ничтожности, где для него гаснет свет путеводных звезд» (МВ, 315).

Для Марианны это вроде бы объективное рассмотрение моральных проблем современной жизни на самом деле есть как бы маскировка собственных глубочайших переживаний, где в центре всего стоит не абстрактный закон и не греческий крылатый Эрос, а образ Эльзы – неверной сотрудницы, близкой подруги и недостижимой идеальной возлюбленной. Эльза слишком много значит для Марианны, и с ее отдалением мир Марианны теряет надежность и определенность своего существования. Позднее она запишет в дневнике: «Сопереживание ее эротической судьбе и ее погружению в это новое „чувство жизни“ точно оказалось для меня опасным <…> Прежние пламенные идеалы: половая чистота, одухотворение женщины, ее возвышение в царство надличного – все это судьба и развитие Эльзы обратило в пепел» (R, 491). Но под этим пеплом, если воспользоваться выспренней метафорой Марианны, продолжал тлеть настоящий огонь. Через несколько лет, уже в 1911 г., Марианна писала: «Опять как всегда: если я ее не вижу, растет протест против ее дел, если она со мной, само ее присутствие поглощает меня настолько, что любая критика исчезает в ощущении чистоты и благородства ее души. Волшебство ее бытия непреодолимо» (R, 493).

А что сам Вебер? На него также существенно повлияли любовные эскапады его бывшей студентки. Но сначала нужно сказать несколько слов об их виновнике Отто Гроссе.

Отто Гросс

Родившийся в 1877 г., звезда европейской радикальной богемы и enfant terrible психоаналитического движения Отто Гросс был сыном одного из основателей современной криминалистики знаменитого австрийского ученого и криминалиста Ханса Гросса, который, будучи недовольным сомнительной карьерой и дурной славой кокаиниста-сына, даже упек его на некоторое время в сумасшедший дом, а потом пытался отнять у него сына (своего внука), что ему, несмотря на все его полицейские и судебные связи, не удалось. Макс Вебер принимал участие в судебной защите Отто Гросса в его тяжбе с отцом.

Эльза познакомилась с Отто в 1907 г. через его жену Фриду Шлофер, которая, как сказано в первой главе, была еще школьной подругой Эльзы и ее соседкой на студенческой скамье во Фрайбурге. Вскоре после знакомства Эльза стала любовницей Отто. Чуть позже также через Фриду Шлофер с Отто познакомилась другая Фрида – Уикли, урожденная фон Рихтхофен, родная сестра Эльзы, а в то время жена профессора Уикли из университета Ноттингема. Фрида Уикли тоже стала любовницей Отто. При этом, как точно следует из имеющихся писем и свидетельств, Фрида Шлофер, она же Фрида Гросс, не противилась, во всяком случае, открыто, любовным увлечениям своего мужа. Уже это краткое экспозе демонстрирует характер среды, которую создал вокруг себя Отто Гросс и которая преображала многих интеллектуальных и разнообразно одаренных женщин, пробуждая их чувственность и даря ощущение новой, другой, необыкновенной судьбы.

Сначала несколько слов о самом Отто Гроссе, как его описывает Мартин Грин, который, сочиняя в 60-е гг. XX в. книгу о сестрах фон Рихтхофен, беседовал со всеми героинями этого повествования – Эльзой Яффе, Фридой Уикли и Фридой Гросс. Дальше по возможности близко к словам самого Мартина Грина. Отто был исключительно одарен с самого детства, по словам Эльзы Яффе, отец воспитывал его как принца. Он обучался в школе, а также с частными учителями и рос умным и индивидуалистичным для своего возраста. Отвергал мясо и алкоголь, но рано пристрастился к кокаину и опиуму. Был красив и атлетически сложен, многие замечали его пружинистый, скачущий шаг, хотя по причине каких-то анатомических нарушений был признан не годным к воинской службе. В студенчестве Отто был спокойным, прилежным, разборчивым в друзьях, не компанейским, избегал вина и женщин. Но это не означало гомосексуальных склонностей. Его любимыми предметами были ботаника и биология. В общем, до определенного возраста Отто Гросс был, что называется, ботаник, как в прямом, так и в переносном смысле. Он прекрасно говорил, хотя еще лучше слушал, был мягким и располагающим к себе юношей. После университета стал судовым врачом и часто ходил в Южную Америку. Фрау Яффе, пишет Мартин Грин, вспоминала в 1971 г. его рассказ, как он стоял на берегу в Пунта-Аренас, глядел в бесконечную тихоокеанскую даль и чувствовал себя на самом краю цивилизации. Отто продолжил свои ботанические исследования в Патагонии, но перед 1900 г. неожиданно оставил их в пользу психоанализа, что означало вообще поворот интересов в сторону культурного и политического развития, где главным стал анархизм. Высокий, стройный, светловолосый и голубоглазый в свои сорок он выглядел по-мальчишески. Лицо и манеры выражали открытость и благородство. Его профиль, как о том писал не один автор, напоминал хищную птицу, фантастического ястреба, ибо у него был большой крючковатый нос и отступающий назад подбородок. Но и черты, и цвета были мягкими и напоминали о фарфоровых статуэтках. Многие из знавших его говорили о мягкой серьезности взгляда, который он останавливал на лице собеседника, читая его с совершенным уважением и услужливостью (MG, 62).

Гремучая смесь, составленная из таких компонентов, как кокаин, революция и свободная любовь, не могла не привести к взрыву. По просьбе Ханса Гросса германские власти депортировали его сына в Австрию, где отец поместил его в психиатрическую больницу.

В материалах обследований содержится самохарактеристика больного:

Мои отношения хорошо известны в Германии и Швейцарии, мой круг друзей состоит из анархистов, и я верю в анархию. Мой опыт психоаналитика подсказывает мне, что существующая семейная модель ошибочна. Фактически семейная власть как источник власти вообще должна измениться. Мы все являемся жертвами внушения, известного как образование. Я верю в природные законы и их связь с естественной сексуальностью и в то, что эта естественная сексуальность отличается от той, что навязана нам <…> Сексуальность моих родителей вызывала во мне отвращение. Когда мне было около пяти лет, я обычно думал, что это похоже на убийство цыплят, и думал, что это насилие <…> В раннем детстве я испытал давление родительской власти, ощущение неспособности освободиться. Люди нуждаются в чем-то, чтобы преодолеть подавление, поэтому я обратился к кокаину. Я больше не могу употреблять алкоголь, потому что он развязывает мне кулаки. Когда я принимал кокаин, я мог думать свободно и говорить ясными словами <…> Я не хочу отказываться от приема кокаина, потому что у меня нет ничего, кроме моих мыслей <…> Вся моя жизнь была сосредоточена на свержении власти, прежде всего власти отцов. Для меня существовал только матриархат, закон орды. Вот почему я всегда боролся против правил, против сегодняшнего общества (СР, 95).

И тут же свидетельство его более позднего консультанта, известного психоаналитика Вильгельма Штекеля:

Отто является пионером матриархата и считает, что все социальные проблемы могут быть легко решены путем введения матриархальной системы. Его книги – в основном сильно проработанные теории – посвящены триумфу и окончательной эмансипации женщин. Если кто-то оскорбил даму, он немедленно бросает вызов этому человеку, несмотря на то что он против дуэлей и во всех остальных ситуациях поклоняется анархистским идеям. Он требует свободы во всех формах. Но это относится не ко всем людям <…> поскольку он питает горячую ненависть ко всем гомосексуалистам, т. е. педерастам. Если бы он был королем, он бы запер их, сжег и истребил. Таким образом, эта довольно странная концепция, применяемая только к людям, которые вписываются в его схему. Для него гомосексуалисты жестоки, потому что они презирают женщин, делая их ненужными (Там же. С. 96–97).

Чтобы закончить краткую характеристику образа жизни и взглядов Отто Гросса, приведем несколько высказываний из его собственной статьи 1913 г.:

…Ни одной революции, принадлежащей уже истории, не удалось установить торжество свободы индивидуальности. Все они прошли впустую, в лучшем случае явились предтечами новой буржуазии и завершились в суетливом псевдожелании навести порядок в общепринятом его понимании. Они провалились потому, что прежний революционер носил авторитет в самом себе. Сегодня мы уже можем сказать, что рассадником всех авторитетов является семья, что связь между сексуальностью и авторитетом, отчетливо просматривающаяся во все еще существующем патриархате, сковывает любую индивидуальность <…> Все кризисы высокоразвитых культур сопровождались жалобами на распад института брака и ослабление семейных уз <…> в этой «тенденции к безнравственности» между тем не слышно жизнеутверждающего этического призыва к избавлению человечества. Все опять вернулось на круги своя, а проблема избавления от смертного греха, проблема порабощения женщины ради детей осталась нерешенной <…> Сегодняшний революционер, вооруженный психологией бессознательного, видит отношения полов свободными и счастливыми, он борется против изнасилования в его первобытном виде, против отца и отцовского права. Грядущая революция – это революция, утверждающая права матери. И не важно, в какой форме и какими средствами она будет совершена[35].

Что значит свободные и счастливые отношения полов? Чтобы не цитировать далее, подытожу мысли Отто Гросса своими словами: эротика сама по себе представляет столь высокую ценность для человеческой жизни, что ее надо освободить от всяческих формальных и неформальных ограничений, законов, бытовых привычек и предрассудков, усвоенных в школьном и семейном образовании, которые опутывают ее, как веревки лилипутов Гулливера, и не дают ей развернуть свою творческую потенцию. Брак не надо отменять сразу, его экономический смысл как института для материального обеспечения детей и женщин очень важен. Но эротика должна быть выведена из области брачных отношений. Она есть продукт свободных человеческих симпатий и склонностей, а не результат исполнения внешних предписаний. Каждый из супругов может предоставлять любому желающему то, что у него есть эротически ценного, если это не вызывает у него негативной эмоциональной или физиологической реакции. То есть, согласно известному лозунгу, «надо делиться» – эротическим капиталом надо делиться так же, как и финансовым. Результатом будет не только всеобщее удовольствие, но и справедливость. Можно состоять в сексуальных отношениях с несколькими людьми одновременно и быть с каждым из них искренним и каждому верным. Каждый новый возлюбленный/ая не исчерпывает и не опустошает резервуар твоей любви, а, наоборот, пополняет и заполняет его. Ревность – вульгарное чувство. Верность одному конкретному человеку, постоянство чувства к нему и, соответственно, необходимость полового общения исключительно с ним – иллюзия воспитания. Резервуар любви пустеет, не будучи постоянно пополняемым. Это даже отражается на психике. Моногамное удовлетворение желаний вытесняет естественные влечения и опасно для психического здоровья.

В общем, это достаточно знакомые нам сегодняшним вещи, только лексикон немного другой. Сейчас говорят, что традиционный порядок (моногамия, патриархат, романтическая любовь, любовь мужчины и женщины и т. п.) – это не «иллюзия», как у Гросса и других сексуальных революционеров начала ХХ в., а социальная конструкция, которая как была сконструирована, так и может быть деконструирована с целью возвращения к здоровому и счастливому естественному состоянию. Чтобы не пытаться заочно спорить с давно ушедшим из жизни автором, посмотрим, как он сам осуществлял на практике жизнь по собственному учению о свободной любви.

Отто и эринии

Чуть выше сказано, что в 1907 г. Отто Гросс жил в любовной связи с тремя любимыми им женщинами, которые любили его и нежно относились друг к другу. Не это ли прекрасное подтверждение проповедуемых им порядков любви! Но важна не констатация, а, как говорится, история в деталях. Дьявол ведь в них, в деталях. Далее я расскажу ее, опираясь на публикацию писем Гросса к Эльзе и письмá (одного единственного) Эльзы Гроссу в 1907 г. Но сначала о чисто фактической стороне дела. В конце 1906 г. Эдгар и Эльза Яффе переехали из Гейдельберга в Мюнхен (Эдгар получил профессуру в Мюнхенской высшей торговой школе), примерно тогда же из Берлина туда прибыл Гросс с женой Фридой. Трое из них (Эльза, Эдгар и Фрида Гросс, она же до замужества Фрида Шлофер) были знакомы или дружны еще со студенческих времен (с. 29), и все четверо сблизились ранее в ходе хлопот по спасению Отто от психушки, а его сына Петера – от опеки злого деда. Гросс и Фрида были одним из центров богемной сцены в мюнхенском квартале богемы – Швабинге. Эдгар и Эльза, конечно, к богеме не принадлежали. Эдгар по многим причинам: по социальному статусу – он профессор, финансист и предприниматель, по психологии – о н был, как это называлось и называется в определенных кругах, control freak, то есть маньяк контроля, стремящийся всегда держать себя в руках, а также контролировать ситуацию вокруг, что не относилось к добродетелям богемы, а кроме того, на языке Швабинга, он был не эротоморфен. Зато его жена Эльза была эротоморфна в самой превосходной степени. В начале 1907 г. началась любовная связь Эльзы и Отто Гросса. У Эдгара, правда, предположительно возник оказавшийся недолговечным роман с одной из знаменитых гетер Швабинга Франциской фон Ревентлов. «Предположительно» потому, что слишком уж не подходил он для роли ее любовника. Известно одно: Франциска получила от Эдгара деньги, как считается, за любовные услуги. Отто Гросс занимался тогда психопатологией в клинике великого психиатра Крепелина, он уже разочаровался в академической психиатрии, отверг теорию происхождения неврозов Фрейда и планировал превзойти Фрейда, включив его идеи в собственное учение. Еще у него было поистине ницшеанское самомнение. Он сам страдал от нервных нарушений. Жена Фрида говорила Эльзе, что он принимает морфий и кокаин. Ко времени их романа Отто уже прошел два или три курса лечения. Но его острый ум еще не был съеден наркотиком, он был изобретателен и энергичен и рассматривал Швабинг с его свободой литературных, художественных и вообще жизненных «стартапов» как в некотором смысле экспериментальную площадку для испытания собственных теорий социального и сексуального освобождения. Отто имел, так сказать, и профессию, и призвание, он был и видел себя пророком нового мира, и не удивительно, что близкие друзья его и Фриды попали в орбиту его харизматического призыва.

История романа Отто и Эльзы была бы неполной без учета почти одновременно возникшего романа Отто с ее младшей сестрой Фридой, о чем мы кратко упоминали. Фрида тогда – приличная дама, миссис Эрнест Уикли, жена профессора филологии из Ноттингемского университета. Ноттингем, конечно, провинция, но ведь знаменитая провинция (Робин Гуд и ноттингемский шериф)! Биографы высказывают предположение, что ей так наскучила жизнь британского среднего класса, что она радостно вдохнула полной грудью (какая прекрасная двусмысленность!) наэлектризованный эротикой воздух Швабинга. И было забавное противоречие в том, что миссис Уикли с фамилией, подходящей немолодой солидной даме в какой-нибудь из пьес Бернарда Шоу, вела себя в Швабинге как неистовствующая менада. Можно представить себе, что́ вспоминает Отто Гросс, когда пишет Фриде (не жене, а подруге) позже, уже летом: «Ты еще помнишь, как выбрала меня на манер гордой аристократки?» Ему импонировала любовь аристократки, да еще и не одной, а сразу двух (включая сестру Эльзу)? Или он воображал сцену римской оргии, где аристократки выбирали себе рабов для телесных наслаждений? Уже через несколько лет, когда Фрида давно уже вернулась в Ноттингем, она вновь выбирала себе любовного партнера. Это был паренек из бедной рабочей семьи – один из студентов ее мужа профессора Уикли. Согласно имеющемуся в интернете изложению биографического романа, который так и называется «Фрида», дело выглядело так: «несмотря на ярко выраженное косоглазие, она ему сразу понравилась, а когда спустя неделю после знакомства затащила его в дальнюю комнату и бесхитростно предложила ему себя, то и вовсе очаровала»[36]. «Бесхитростно» здесь кажется синонимом слова «бесстыдно». Наверное, с Отто Гроссом несколькими годами раньше произошло то же самое. В любви и сексе у женщин (впрочем, как и у мужчин) формируются поведенческие стереотипы. Они отдаются разным мужчинам одинаково. Просто партнеры оценивают это по-разному – каждый в силу своей биографии, образования и социального положения. У Гросса это выглядело «на манер гордой аристократки». Так или иначе через некоторое время (уже в 1914 г.) последовал скандальный развод с филологом Уикли и Фрида стала женой того самого «паренька», будущего знаменитого писателя Дэвида Лоуренса, автора романов «Любовник леди Чаттерлей», «Сыновья и любовники», «Женщины в любви» и др. Для нового мужа, в отличие от скучного немолодого Уикли, Фрида стала подлинной музой, все его романы, многочисленные рассказы и пьесы, многократно запрещавшиеся в Англии, Штатах и повсюду в мире по причине их эротического содержания, были в буквальном смысле вдохновлены, «вдохнуты», вдуты губами Фриды. Это что касается пневмы, воздуха романов, а их содержание черпалось тоже (но не исключительно, конечно) из опыта и событий биографии Фриды, ее сестры, их друзей и знакомых, в частности Отто Гросса. Для Дэвида Лоуренса, как и для Мартина Грина, описывающего через полвека с лишним перипетии судьбы Фриды и ее сестры, Фрида – воплощение эротики. Женщиной будущего называл ее Лоуренс. Грин вообще считает, что Фрида – это воплощение Афродиты, богини любви, тогда как Эльза – воплощение Афины, богини мудрости. Он, очевидно, полагает, что иначе быть не может при том, какое у Эльзы образование и в каком интеллектуальном обществе она чувствует себя как дома. Самородок Лоуренс так и остался кое в чем рабочим пареньком, которого соблазнила баронесса Фрида фон Рихтхофен, в браке – Фрида Уикли. При таком повороте и в присутствии Фриды, и в скрытом соперничестве с ней эротический блеск Эльзы немножко тускнеет. Получается так, что Эльза – умная женщина, а Фрида – эротичная женщина, но это не соответствует действительности, обе дамы (это дамы, а не девушки, обе замужем, Эльзе – 33 года, Фриде – 28) эротичны, но не каждая эротична больше или меньше по сравнению с другой, а эротичны по-разному, что станет видно далее. Трудно, фактически невозможно сравнивать красавиц, а у нас ведь не входит в рассмотрение еще и третья, младшая из сестер Рихтхофен – Йоханна. По свидетельствам очевидцев, она была самой красивой из троих сестер, при взгляде на нее хотелось заслонить глаза рукой, как при взгляде на солнце. Ее биография оказалась самой банальной из биографий сестер Рихтхофен. Она еще в 17 лет выскочила замуж за офицера из командного состава расквартированного в их городе полка и стала королевой местного общества, славящейся своей красотой и множеством любовных романов. Правда, Эльза и Фрида прославились в основном тоже по причине их любовных романов. Но их жизнь вдохновляет романистов и исследователей, а жизнь Йоханны никого не вдохновляет. Дело, конечно, в первую очередь даже не в красоте или эротичности женщин или в количестве их любовных приключений, а в том, кто герои их романов. От этих мужчин падают сверкающие лучи на их женщин, и сами эти красавицы и богини при всех их исключительных качествах и достоинствах сияют отраженным светом.

Так вот, клуб любовниц Отто Гросса сложился: две Фриды и Эльза. Хронологию событий не всегда можно установить даже по письмам героев друг другу. Не все детали дальнейших событий нашли свое отражение в письмах. Известно, что миссис Уикли, то есть сестра Эльзы Фрида, приехавшая в гости к Фриде Гросс, появилась в Мюнхене в апреле. Очевидно, скоро начался ее роман с мужем подруги. При этом уже в апреле Эльза, очевидно, знает, что беременна. Публикаторы подсчитали: «Поскольку Эльза родила сына от Отто 24 декабря, можно предположить, что в апреле она уже знала, что беременна» (WH, 132). Скоро, судя по письмам, появляется некий Шиман, который требует от Фриды (жены) денег, данных в долг Отто. Фрида предупреждает Эльзу, очевидно, как члена семьи, чтобы та не давала денег Шиману. Еще она говорит, что у них с Отто договор об абсолютной свободе. Это, считает Фрида, большое облегчение, потому что она уже не в состоянии чувствовать себя ответственной за Отто. При этом все же она не может быть от него свободной: «…у меня в душе уголок, который, безусловно, зарезервирован за Отто» (Ibid.). Фрида (жена) в депрессии, у нее ведь трехмесячный сын Петер, она все время думает об Отто и не знает, что у Эльзы роман с ним. Далее – в стиле оперного либретто. Эльза признается Фриде, что у нее роман с ее мужем и она от него беременна. Добрая Фрида не впадает в злобу и ярость, а говорит, что все равно любит Эльзу. «Бетель, – пишет она, – я не знаю почему, я поняла, что на самом деле люблю тебя больше, чем мужчин» (WH, 133) (Бетель так же, как и Эльза, производное от Элизабет, но на южный, австрийский манер.)

Виновник драмы Отто Гросс почти исчез из виду. Он работает с гранками своей новой книги с головокружительным названием «Фрейдовский идеогенный фактор и его значение при маниакально-депрессивном состоянии по Крепелину» и над докладом «Вторичные церебральные функции» для психиатрического конгресса в Амстердаме, который состоится в сентябре. Фрида (жена) просит Эльзу не мешать ему закончить работу. Отто трудится как одержимый. Обе предполагают, что он держится только на наркотиках. Но Фрида верит в его будущее. Именно тогда-то и начинается роман Отто с миссис Уикли (Фридой – сестрой Эльзы). Согласно договору об абсолютной свободе, Отто не скрывает своего нового увлечения. Он считает, что тайные связи характерны только для старой репрессивной культуры.

Предполагается, что примерно в мае сестры Эльза и Фрида встретились в Гейдельберге и обменялись своими представлениями о происходящем. Эльза сообщила Фриде, что беременна от Отто, а Фрида Эльзе – что она любовница Отто. Эльза была оскорблена. Наверное, назло Отто она стала любовницей гейдельбергского хирурга доктора Фёлькера (от которого потом долго не могла отделаться) и сообщила об этом Отто. Отто, как следует из очередного его письма, понял, что знает этого человека, и пришел в ярость. Он оскорблял Фёлькера, утверждал, что тот из низшей касты, а Эльза – преступница и извращенка. Но уже в следующем письме он клянется Эльзе в любви и убеждает, что, по его глубочайшему мнению, эротика – это не просто влечение, которое порождает животное удовлетворение у обеих сторон, а тесный союз, представляющий собой нечто большее, чем просто двое.

А в следующем письме (это уже ближе к осени, июль или август, трудно сказать точнее, Отто своих писем не датирует) он подтверждает, что любит всех трех женщин. Но не совсем уверен в любви всех троих к нему. Он вроде даже понимает, насколько все это стало опасно, ибо полагает, что именно любовь этих трех женщин вознесла его к интеллектуальным и духовным вершинам. Отказаться ни от одной из них он не может, потому что в определенном смысле он – продукт этого союза. Странно, не только он, но все они понимают это так же. Вроде бы должна быть только ревность, отчуждающая женщин друг от друга. Но вот Фрида Уикли пишет в одном из писем: «…такая любовь не должна сойти на нет, посмотри только на других – таких, как мы трое, не встретишь ведь на каждом углу» (WH, 134). Она, конечно, права. Отто сам осознал эту опасность и зависимость, он отвечает: «Я почувствовал в себе слишком много творческой силы, слишком много высоких интенций. Есть такое суждение у Гераклита, ужасно верное: солнце не осмелится сойти с предназначенного ему пути, иначе его схватят эринии, богини мести. Мне кажется сейчас, что вы готовы меня схватить» (WH, 132). Похоже, Отто начинает бояться – бояться своих женщин, которые его накажут, если он покинет назначенный ему путь, бояться наркотиков, которые не дадут остаться на пути, бояться самого пути, сойдя с которого потеряет женщин. Скорее всего, это порождаемый наркотиком циклоидный психоз, при котором моменты бреда, величия, эйфории и экзальтации от собственного всеведения и всесилия сменяются моментами депрессии, страха и чувства вины. Тогда он боится даже Фёлькера, который может отнять у него Эльзу. Это похоже на творческую болезнь, о который говорилось выше (с. 104), но только без грандиозного творческого финала: не преддверие взлета, а начало конца.

Поскольку умная и сильная Эльза стала отчуждаться от Отто, жена Фрида ощутила, насколько она одна беспомощна перед мужем. Уж если Эльза не может удержать его на плаву, то есть без наркотиков, на что надеяться Фриде? И зимой 1907–1908 гг. Фрида переехала к Эльзе в Гейдельберг, тем самым продемонстрировав Отто, что это уже настоящее расставание. Отто еще год переписывался с другой Фридой – Фридой Уикли, демонстрируя намерение освободить ее от мужа. Эльза предостерегала сестру: «Ты должна помнить, что яркий свет порождает страшные тени <…> Разве ты не видишь, что он почти разрушил жизнь Фриды (жены. – Л.И.)? И что он не может сосредоточиться более чем на четверть часа все равно на чем – на человеке или на <…> мысли? Конечно, он несравненный любовник, но ведь человек состоит не только из этого. Боже, бессмысленно что-то говорить. Ты находишься в ужасающей тени его внушения, которое я сама ощущала» (MG, 53). Вот в отрывках печальное прощальное письмо Эльзы Яффе Отто Гроссу, которое приводится у Грина (MG, 56–57):

Дорогой Отто, я не хотела бы давать Тебе основания для оправданного упрека в том, что «мы» не отвечаем на Твои письма <…> О Фриде я ничего сказать не могу, спрашивай сам, ты же сам знаешь, как тяжело любому другому тебя понять. Ты не должен поэтому в том, что я пишу, видеть, будто это непрямым образом исходит от нее <…> Я охотно тебе признаюсь, что я сначала решила, что нужно тебя как-то принудить прервать отношения с Регой У. (Регина Ульман (1884–1961), швейцарская поэтесса, родившая дочь от Отто Гросса. – Л.И.), сейчас, однако, я вижу конфликт иначе: эти отношения, твоя (мы не можем истолковать это иначе) беспощадность к Фриде – все это симптом глубоких изменений, происходящих в твоей натуре. Фриделе была совершенно права, когда летом мне говорила: разве ты не видишь, что Отто – пророк, для которого только одно значимо – кто не со мной, тот против меня. Теперь этот пророк сжег, так сказать, в своем огне последние остатки человека Отто и отнял у него способность любить человека, индивидуума, индивидуально, приспособляясь к его своеобразию. Это старая, старая история – ведь тот другой пророк (Христос. – Л.И) сказал о своих братьях: у меня нет братьев – вы (ученики) мои братья! Для тебя есть теперь (кое в чем так и было всегда) только последователи твоего учения, а не определенная женщина, любимая только потому, что она такая, какая есть, то есть в ее индивидуальности <…> Осталось только верить, что женщина откажется от себя как личности в любви и полностью охваченная священным пламенем пойдет на любые жертвы, чтобы быть возле того, в чью цель она верит. Если бы только ты сам мог верить в эту цель полностью, Отто! Если же она не может верить полностью, она могла бы, наверное, ради своей собственной любви остаться с людьми. Но сможет ли пророк это вынести, не сражаясь постоянно за ее душу, не исчерпав самого себя в этой борьбе? <…> Кажется, еще и потому бессмысленно жертвовать чем-то тебе и твоему делу, что ты сам в бессмысленной ненависти к своему здоровью разрушаешь собственную способность чего-то достичь. Мы ведь даже не знаем, как многое из того, что делает твои идеи для нас неприемлемыми – нежелание критики, полное отсутствие нюансировки и способности различать оттенки в людях, – в конечном счете идет от морфия <…> Я печалюсь, Отто, когда думаю о тебе <…> Твоя Эльза.

Это прощание не было полным разрывом. Переписка на этом не завершилась, было еще и ответное письмо Отто, приводимое Грином (MG, 58–59), заставляющее почувствовать силу его ума и способность убеждения. Женщины еще виделись с Отто – кто в Мюнхене, кто в Гейдельберге, но все уже существовали порознь. Харизматическая общность последовательниц эротического пророка Отто исчезла. Распад этой общности стал, на мой взгляд, приговором (в тогдашнем контексте, конечно) идее тотального господства свободной любви. Нет, идеи сексуальной революции не умерли и, наверное, не умрут никогда, но эксперимент Отто Гросса показал, что свободная любовь существует только тогда, когда ее субъектами становятся не живые мужчины и женщины, особенные в своей индивидуальности (как пишет Эльза в письме Гроссу), а те, кто отказывается (опять же, как пишет Эльза) от самого себя как личности в любви и становится чисто инструментом идеи или, лучше сказать, инструментом конструирования такого отношения, как свободная любовь. Любовь, собственно, на этом кончается, остается конструкция, свободной любви, как оказывается, недостает мелочи – любви. А с этим, оказывается, исчезает и свобода. Эльза Яффе не претендовала ни на какие открытия в письме к Гроссу, она просто с печалью констатировала перерождение человека, в объятия которого она за год до того упала безоглядно, презрев все условности. И это перерождение, как ей кажется, не случайно – в свободной любви теряется индивидуальность, а с ней и любовь. Поэтому не случайна и беспощадность в отношении Отто к Фриде. Свободная любовь беспощадна. Таковы, опять же на мой взгляд, итоги швабингского эксперимента Отто Гросса. Там можно прийти к еще многим интересным выводам, но здесь, в этой книге, сказанного достаточно. Добавлю только, что с Отто случилось то, чего он боялся и предвидел. Он боялся, что, если он, как солнце, по Гераклиту, сойдет с назначенного пути, его схватят эринии, богини мести. И я боюсь, что вы меня схватите, говорил он своим женщинам. И они его, фигурально говоря, схватили, покинув общность, в которой только и могла жить его харизма.

Макс Вебер и Отто Гросс

Вернемся к поставленному выше вопросу: а что Макс Вебер? Марианна в 20-е гг., описывая задним числом борьбу молодежи и новый стиль жизни, имела некоторые основания осуждать все это от имени четы Вебер, которая «обладает прочными убеждениями и считает себя ответственной за общую нравственность». Но сам Макс высказывался гораздо резче и выразительнее, хотя по причине не столько общей нравственности, сколько персонального негодования. На месте Эдгара Яффе, пишет он Марианне, эту женщину (Эльзу), которая его не только бросила, но и скомпрометировала, «я вряд ли оставил бы в живых». Для Эдгара «лучше всего ее убить, что я и сам готов был бы для него сделать, если бы, к сожалению, это не было запрещено полицией» (MWG, II/6, 482). Он еще не раз высказывался в том же духе. Это вербальная и, конечно, декоративная кровожадность. Но все-таки степень его негодования дает основание предположить, что оно было вызвано не только сочувствием к потерпевшему Эдгару, но и возмущением в отношении женщины, бросившей не только Эдгара, но в некотором смысле и его самого ради неосновательного проходимца и Казановы.

Однако, когда дело дошло до сведения счетов в его собственной научной области, Макс Вебер мог позволить себе истинную кровожадность. Летом 1907 г. Эльза, вроде бы достаточно хорошо знавшая Вебера, все же рискнула выступить в качестве посредницы, передав Веберу для возможной публикации в «Архиве» статью Отто Гросса на основе теории Фрейда. Сама статья до нашего времени не дошла, а может быть дошла, но никто не знает, что это та самая статья, опубликованная где-то и без указания, что она уже подавалась, но не прошла в «Архив». Вебер статью отклонил, сопроводив ответ объемной, по размеру тянущей на небольшую ответную статью уничижительной рецензией. Впоследствии Марианна опубликовала ее почти целиком в своей биографической книге о Вебере, поставив вместо «доктор Гросс» везде «доктор X» (МВ, 318–323). Можно сказать, что это второе, самое знаменитое письмо Вебера после первого, самого знаменитого его письма невесте, которое мы изучили в первой главе. Вот это письмо в его основных пунктах. Теории Зигмунда Фрейда, пишет Вебер,

в течение времени сильно менялись и до сих пор не получили своего окончательного определения <…> Тем не менее нет сомнения в том, что идеи Фрейда могут стать источником интерпретации очень большого значения для целых серий явлений истории культуры, особенно явлений в области истории религии и истории нравственности <…> Мы видим, как сторонники Фрейда, особенно господин доктор Х., обращаются отчасти к метафизическим спекуляциям, отчасти, что хуже, с точки зрения строгой науки, к детским вопросам: «Можно ли это есть? То есть нельзя ли сфабриковать из этого мировоззрение практического типа?» Это, разумеется, не преступление: следствием каждого научного или технического открытия было то, что его создатель, идет ли речь о мясном экстракте или о высших абстракциях естествознания, видит в себе открывателя новых ценностей, реформатора этики <…> Но в том, чтобы стирать эти, по-видимому, необходимые детские пеленки в нашем «Архиве», я необходимости не вижу.

Все этики, каково бы ни было их материальное содержание, можно разделить на две большие группы. В одном случае они ставят человеку принципиальные требования, выполнить которые он, в общем, не способен, разве что в особые минуты вершин своего существования: они в качестве направляющих векторов его стремления лежат в бесконечном – это «героическая этика». Или они удовлетворяются тем, что принимают его повседневную природу как допускающую максимум возможных требований – это «этика среднего уровня» <…> Только первую категорию, героическую этику, можно назвать идеализмом, и в эту категорию входит как этика раннего чистого христианства, так и кантовская этика; обе они, исходя из своих идеалов, настолько пессимистически оценивают природу среднего индивида, что фрейдистские разоблачения из области бессознательного этому, Бог мой, ничего «страшного» больше добавить не могут. Поскольку же «психиатрическая этика» только требует: «сознайся, каков ты, чего ты хотел», она поистине не ставит новых требований этического характера <…>

Тому, кто обманывает и хочет обманывать сам себя, кто разучился вспоминать то, чего ему следует в своей жизни стыдиться и что он, если захочет, в значительной части прекрасно может вспомнить, тому этически помочь нельзя и тем, что он месяцами будет лежать на диване Фрейда и позволять ему вызывать в памяти инфантильные или другие постыдные воспоминания, которые он вытеснил. Быть может, лечение Фрейда может иметь для него гигиеническую ценность, но что я, например, мог бы в этическом смысле нечто приобрести, если бы мне помогли восстановить воспоминание о каком-то сексуальном бесчинстве со служанкой (пример Фрейда!) или о грязном движении, которое я забыл и вытеснил, – не знаю, ведь в целом я признаю – и совсем не ощущаю это как нечто «страшное», что ничто человеческое мне не чуждо и никогда не было чуждо, следовательно, в принципе я не узнаю ничего нового <…>

Вся статья переполнена ценностными суждениями, а я не отношусь с уважением к предполагаемым естественно-научным свершениям, не удовлетворяющим требованиям трезвости и объективности, не «свободным от ценностей» <…> Ведь специальная наука – техника, она учит техническим средствам. Там же, где спор идет о ценностях, проблема проецируется в совсем другую, отдаленную от всякой доказуемой «науки» область духа, точнее, предпринимается постановка вопроса совсем иного рода. Ни одна специальная наука и ни одно даже самое важное научное познание и открытия Фрейда – если они окончательно будут доказаны, я, безусловно отношу их к научно важным познаниям, – не дают мировоззрения. И наоборот: в специальный научный журнал не может быть помещена статья, которая хочет быть проповедью и является плохой проповедью (МВ, 318–323).

Получается, что статья Гросса мало того, что полна суждений, которым не достает трезвости и объективности, она еще не удовлетворяет принципиальным методологическим требованиям. Это не столько научный труд, говорит Вебер, сколько попытка создать идеологию и этику, причем на негодных для этого основаниях. По существу того или иного суждения Вебер Гросса не критикует; проблематичным для него оказывается жанр статьи: наука это, идеология это или моральное поучение, проповедь? Оказывается, проповедь, притом плохая, а у нас научный журнал, и это нам не подходит. Вебер ответил очень резко, оскорбительно-покровительственным тоном. В значительной мере его претензии ориентированы ad hominem, поскольку слишком сильна обида на предательницу Эльзу. Хотя преувеличивать персональный момент не стоит. Как пишет один современный автор (А. фон Оленхусен), в глазах Макса Вебера вообще вся группа писателей, художников и интеллектуалов вокруг Отто Гросса, crème de la crème немецких экспрессионистов, были хмурыми дураками и анархистами-развратниками, бесхарактерными персонажами, шутами и пустозвонами, опорочившими доброе имя революции своим хвастливым героизмом на бумаге ради саморекламы (СР, 111). Вебер так и не стал публично сотрудничать с Гроссом, хотя по просьбе его жены Фриды выступил на суде, утверждая, что депортация Отто из Германии и передача в Австрию, инициированная его отцом, была проведена с нарушением закона. Правда, Отто Гросс, в свою очередь, относился к Максу Веберу, как и к его брату, тоже участвовавшему в процессе, не презрительно, конечно, но снисходительно, называл их демократами и считал буржуа, филистерами, ханжами и лицемерами, как это водится у революционеров. Сам же он относится к революционной элите и, наверное, еще и поэтому имеет право спать с их женщинами. А их женщины выбирали его, Отто, а выбор женщины – это выбор самой судьбы.

Вебера, конечно, простые решения Гросса не удовлетворяли, и не только с фактической стороны, то есть в отношении близких людей – Эдгара и Эльзы, но и теоретически. Кроме упреков в письме-рецензии в адрес проповедуемой Гроссом этики, безусловно справедливых, Вебер всегда и независимо от требований момента подчеркивал неприемлемость столь любимого всеми революционерами естественного права. Оно всегда служит обоснованию неправовых решений – неправовых с точки зрения конвенционального права, а если обратиться к эротике (именно в этом контексте рассуждал сейчас Вебер) – аморальных с точки зрения конвенциональной морали. Иными словами, страсть не легитимирует супружескую измену, можно считать, что страсть судьбоносна, это фатум, но из страсти не выводится право. Конечно, моральный ригоризм, свойственный Веберу ранее, особенно в пору его женитьбы, теперь значительно ослаб, он ведь не мог не принимать во внимание как захватившую Европу идеологию «новой чувственности», так и неожиданные, иногда катастрофические повороты в судьбе близких людей. Конечно, в основном он верен себе и по-прежнему считает необходимым мерять людей и их поступки общими нормами и правилами. В разговорах, пишет Марианна, он объяснял это тем, что тот, кто не может ненавидеть зло, не способен действительно любить добро и величие; к тому же обычные суждения о других соответственно своим вкусам значительно менее «братские», чем этические, «ибо они безапелляционны, себя из них исключают, тогда как в этическом суждении и себя тоже подчиняют ему и тем самым сохраняют внутреннюю общность с тем, о ком судят» (МВ, 329). Сейчас это назвали бы отличием инклюзивного от эксклюзивного подхода к этическому суждению. Первый свойствен универсалистской, второй – релятивистской этике. Вебер – сторонник инклюзивности, как и большинство нынешних социальных теоретиков. Он правильно подчеркивает положительную черту такого подхода, но не придает значения (в данном контексте) тому факту, что именно признание общего характера норм дает одним право морально судить других, то есть одним ставить себя выше других по моральному достоинству. Инклюзивный подход не позволяет нарушителю нормы отпасть от общности, оказаться по ту сторону добра и зла, но также не позволяет ему и выпасть из юрисдикции общности, не признать за ее членами права суда над ним.

Правда, сам Вебер по сравнению с самим собой прежним теперь очень снисходительный судья. Марианна пишет, что он теперь обращает внимание не столько на вызванное страстью поведение людей, сколько на их бытие в целом, и если оно приемлемо, стремится их защитить, найти в их поведении положительные черты, а не подвергать нравственному суду на основании только порожденных страстью поступков. Она цитирует самого Вебера: «Этические ценности не единственные в мире. Они могут делать людей, отступивших от них, ничтожными, если требуют отречения. И могут привести к неразрешимым конфликтам, где невиновное действие невозможно. Тогда необходимо (с точки зрения этики) действовать таким образом, чтобы связанные с конфликтом люди испытали по возможности меньшую утрату человеческого достоинства, способности к доброте и любви, к выполнению долга, и личностной ценности, а это часто очень трудно» (МВ, 329). Самое замечательное в том, что это не абстрактное теоретизирование. Это как бы прикладная этика, приложенная к конкретной жизненной констелляции. Марианна уточняет общие положения следующим образом: «В известных случаях Веберу представляется возможным соединить ради детей „прелестное легкомыслие“ меняющихся приключений с сохранением брака. Но если за игрой следует смертельная опасность большой страсти и требует своих прав наряду с браком, он с ужасом предвидит моральное уничтожение более слабых» (Там же. С. 330). В дальнейшем, как мы увидим, Вебер признает это моральное уничтожение более слабых универсальным правилом эротики как сферы ценностей и формы жизни (с. 268). Пока же он формулирует на основе переживания и осмысления событий в любовном треугольнике Эдгара, Эльзы и Отто, а также в собственном союзе с Марианной свое представление об этическом весе того, что происходит в браке и происходит вне его, а также о некоем общем этическом знаменателе брачной и внебрачной сфер жизни:

Этический идеал брака, каким он должен быть в качестве высшей формы эротического союза, остается непоколебимым, но его исполнения невозможно требовать от всех людей различного характера и различных судеб. Установить же формулируемые принципы для этического формирования многочисленных конкретных ситуаций, в которые люди попадают вне брака и наряду с ним, невозможно. Общеобязательными остаются, однако, признание ответственности во всех человеческих отношениях и серьезность нравственных усилий» (МВ, 330).

Ко всему этому теоретическое дополнение в нескольких словах: «И затем, чтобы те, кто становится виновным, попав в плен могущественных сил жизни, не создавали из этого „теорию и право“» (Там же).

Любовь в Венеции

Эльза довольно скоро покинула Отто Гросса, прежде всего из-за его пагубной страсти к наркотику. Эльза вернулась к Эдгару, Эльза вернулась в прежний круг. Конечно, просто сказать такое, но что это «вернулась» должно означать в жизни? Вернулась к мужу, а что это значит: вернулась в дом мужа, к общим детям, в постель мужа? С «кругом» проще: красивую женщину роман, особенно с радикальной знаменитостью, даже украшает и делает желанной в гостиных (не важно, что говорится за ее спиной).

Важно еще, откуда вернулась. Вот это для Макса Вебера было, кажется, самой невообразимой тайной: Эльза путешествовала в Аид, как Орфей, или в ужасный лабиринт, как Тезей, и вернулась невредимой. Для любого нормального мужчины «путешествие» Эльзы длиной в год и возвращение с Петером (Петерле), сыном от Отто Гросса, не составило бы проблемы для понимания и оценки, но не для Вебера, судя по всему так еще и не путешествовавшего в те земли. Думаю, именно желание прикоснуться к новому для него миру, представляемому телом и образом Эльзы, и заставило его влюбиться. А Макс Вебер именно влюбился в Эльзу. Понятно, что такая констатация выглядит по-детски наивной. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Если мужчина смотрит на женщину с обожанием, все время говорит только о ней и старается остаться с ней наедине, выпроваживая ее и своих близких, трудно сделать иное заключение. Они и раньше, несмотря на множество конфликтов и противоречий, были достаточно близки, особенно после того, как Эльза уговорила Марианну упросить Макса стать крестным отцом Петера, и Макс согласился. Но теперь случился какой-то чувственный и духовный прорыв.

Вообще 1908 г. стал для Макса Вебера годом духовного и физического подъема, даже взлета. Годом ранее, как писала потом Марианна, пара отнюдь не испытывала восторга от жизни. «Несмотря на длительный отдых, зима и весна 1907 г. были вновь окутаны мрачными облаками. Для большой работы не хватает сил, Вебер чувствует себя опустошенным и полагает, что такого плохого времени у него не было уже несколько лет» (МВ, 309). Теперь же Марианна так описывает в письмах Елене и в дневнике состояние Макса 1908 г. и его участие в ежегодном общем собрании Союза социальной политики в Вене: «Главное впечатление последних недель – Макс и снова Макс», «…кажется, будто он сбросил свои цепи, и, как титан, дотянулся до неба», «…он как вырвавшийся из запруды неостановимый поток духа» (R, 549). Именно с этого времени, отмечает Радкау, Марианна стала считать, что Вебер – гений, и можно почувствовать, как культ гения помогает ей вытеснить неудовлетворенное чувственное влечение.

Сам же Вебер с его новым ощущением полноты жизни не нуждается в вытеснении. Творческий порыв, как водится, соединился с эротическим порывом. Незадолго до вышеуказанного собрания Эльза пригласила Макса после Вены поехать вместе с ней и Эдгаром на Адриатику в Рагузу (ныне Дубровник). Радкау комментирует: «Не надо быть фрейдистом, чтобы понять причину венской эйфории Вебера» (R, 550). Но планы изменились, и уже не один Макс, а супруги Вебер отправились в совместное путешествие по Адриатике с супругами Яффе. Марианна тогда многое увидела. В предисловии к одному из томов писем Вебера цитируется запись в ее дневнике: «Он любит ее не только братской дружеской любовью, но иначе, более страстно. Но описать его отношение как эротическое – значит использовать слишком грубое слово. Они были столь прекрасны, столь нечувственны и самозабвенны <…> и я поняла слишком даже хорошо, что сущность и судьба Эльзы должны были вызвать и в нем сильное новое чувство, как я это давно знала. Я совсем не подозреваю его в этом, но тем глубже моя печаль – она разбудила в нем те чувства и тот порыв, которые не достались мне. Почему так?» (MWG, II/10, 27). Так что не все получают от путешествия по ласковой Адриатике в начале осени одинаковое удовольствие. Макс Вебер ищет возможность остаться наедине с Эльзой, не находит и вымещает раздражение на Марианне, хочет, чтобы она уехала в Гейдельберг, злится также и на Эльзу, которая не отсылает своего мужа домой. Эльза внешне остается простой и непринужденной и не отвечает на его усилия, хотя и понимает причину его неистовств. Марианна все-таки уезжает, а Макс с четой Яффе отправляется на три дня в Венецию. Марианна писала потом Елене, что она «разрешила это с тяжелым сердцем…» (R, 551). Тяжесть на сердце была оправданной: в Венеции Эльза стала (или почти стала – что может означать это «почти», будет видно из дальнейшего) возлюбленной Макса Вебера. Радкау для ясности (однако порождая неясность) пишет так: они «телесно сблизились и душевно открылись друг другу» (Ibid.).

Биографы обсуждают аспекты телесного и душевного сближения. Но реальных сведений об этом мало. Известно лишь об утренней двухчасовой прогулке Макса и Эльзы на гондоле в день отъезда Макса из Венеции. Радкау пишет, что в одной из более поздних, бегло набросанных заметок, опубликованных Баумгартеном, Эльза упоминает о венецианском эпизоде: «Он (Макс Вебер. – Л.И.) считает, что моя жизнь не закончена. Говорит о возможности и допустимости „приключения“ при известных обстоятельствах. Но одно невозможно – это „мой брат“. Я подумала: хорошо тебе говорить» (Ibid.). Радкау полагает: эта запись свидетельствует о том, что Вебер уже стал партнером в отношениях и чувствует себя вправе ставить партнерше определенные условия. Но при этом, понимая, что Эльза не такая женщина, чтобы удовольствоваться товарищеским вниманием или нежными любовными словечками, и зная о своих возможных затруднениях и, может быть, не будучи уверенным в себе в дальнейшем, заранее оговаривает некий «допуск» в верности: мол, какой-то экскурс, что называется, нá сторону возможен, но отношения с братом (Альфредом) недопустимы. Он по меньшей мере подозревает возможность таких отношений и делает строгое предупреждение на будущее. Реплика Эльзы «хорошо тебе говорить» не совсем понятна, хотя позволяет предположить, что предупреждение Макса относительно невозможности отношений с Альфредом, скажем так, несколько запоздало.

Это, конечно, возможное, но не обязательно правильное объяснение. Уже упоминавшийся выше Э. Демм, рецензируя книгу Радкау о Вебере, счел это вообще чистой фантазией, мол, Радкау из простой прогулки пары на гондоле сконструировал телесное сближение, то есть интимную связь. Радкау защищается, ссылаясь на Эдуарда Баумгартена, который выступает как непререкаемый авторитет по биографии Вебера[37]. Действительно, его разыскания в этой области – с амые масштабные и изданные им материалы в свое время были новы и бесценны. Баумгартен писал, что «в Венеции в нем (Вебере. – Л.И.) произошла революция, которая по своему масштабу сравнима с той, что произошла там же с Альбрехтом Дюрером. Самое важное, что взял Дюрер из Венеции на родину, это убеждение в том, что искусство прочно укоренено в природе; кто может найти его корень, тот им владеет» (EB, 664). Также и у Вебера «самое раннее пробуждение мыслей об эротике и спасении и о напряженном отношении между братской и половой любовью, нашедших позднее свое выражение в „Промежуточном рассмотрении“, произошло в венецианском переживании 10 октября 1909 г.» (R, 552). («Промежуточное рассмотрение» – это одна из глав в социологии религии Вебера, о чем у нас пойдет речь ниже.) Природа в этом сопоставлении венецианского опыта Вебера и Дюрера как «шифр» телесной любви; то, что искусство прочно укоренено в природе, в той же «зашифровке» означает, что духовное творчество проистекает из полноты эротической реализации.

Эта интерпретация кажется весьма натянутой. Параллель, проводимая Баумгартеном между Дюрером и Вебером, неубедительна. Дюрер прожил в Венеции три года, Вебер – три дня. О венецианских подругах Дюрера, которые, конечно, были, поскольку жена его все три года находилась дома в Нюрнберге, и об их роли в его творчестве ничего не известно (возможно, это были натурщицы или совсем посторонние легкодоступные женщины). У Вебера же была обожаемая Эльза. В общем, параллель не просматривается. Тем не менее предположение о первом зарождении мыслей, высказанных в «Промежуточном рассмотрении», в голове Вебера, обуянного любовной горячкой, именно во время прогулки с Эльзой на гондоле кажется вполне реалистичным. Точно так же не исключена и возможность «телесного сближения» во время этой прогулки. Пишут, что она длилась только два часа. Но никто ведь не пишет, что, например, покинув гондолу, пара сразу рассталась – Эльза отправилась к мужу в гостиницу, а Вебер прямым путем на вокзал. Во всяком случае, известно точно: Вебер опоздал на поезд и заранее сданный багаж уехал в Гейдельберг без него[38]. Свидетельства в пользу сближения скорее косвенные, просто оба пишут (в письмах и дневниках) друг о друге так, будто близость состоялась. Или должна была состояться, но не состоялась, или почти состоялась, но все же состоялась в объеме, достаточном для того, чтобы Вебер стал вести себя так, будто он имеет право на Эльзу, а Эльза не отрицает, хотя и не подтверждает его любовные права.

Сам Вебер сообщил Марианне о поездке на гондоле и охарактеризовал свою спутницу: «Быть с ней приятно, и, несмотря на некоторые внезапно проявляющиеся тривиально-грубые черты, в целом она прелестный человечек, и я иногда <…> в часы дурного самочувствия или живого интереса получал бы удовольствие от общения с ней, не будь это связано со многими сложностями»; «я ведь знаю ее достаточно хорошо: она мне очень приятна, я охотно провел бы с ней некоторое время, но „интересной“ я ее не нахожу, и сейчас еще меньше, чем когда-либо. Она очень тонкая личность, но постоянная глубина в ней отсутствует» (MWG, II/6, 284, 285). Это любопытная характеристика, интересная своим снисходительно-покровительственным тоном. Она кажется даже неожиданной, если принять во внимание его страстное стремление к близости с Эльзой в предыдущие дни, не говоря уже о том, как он «рабски» (его собственное слово) простирался у ее ног в письмах к ней впоследствии, в последний год своей жизни. Конечно, можно сказать, что чего только не напишет влюбленный мужчина своей возлюбленной (это о поздних письмах)! Этот аргумент нельзя, мол, принимать всерьез. Это, конечно, верно, но, зная Макса Вебера, трудно предположить в нем такого рода двоемыслие, граничащее с предательством и холодным расчетом. Правда, объяснение такой характеристики есть; один из упомянутых выше авторов комментирует это так: «Макс пытался запорошить Марианне глаза песком»[39]. На русском вульгарном это означало бы: вешал Марианне лапшу на уши, пытаясь скрыть истинное положение дел. Вроде бы с ним можно согласиться. Но возникает вопрос, зачем это было нужно Веберу. Не мог же он считать, что Марианна не знает Эльзу даже лучше, чем он сам, и не знает его истинной оценки Эльзы. На мой взгляд, остается предположить только одно: это истинная и точная, можно сказать, объективная характеристика Эльзы, с которой Марианна, хорошо зная Эльзу, очевидно, не могла бы не согласиться и тем самым рассеять свои подозрения, не знай она, что ее муж околдован и соблазнен этой Цирцеей. Впрочем, даже такая объективность не могла обмануть бедную Марианну, хотя, конечно, могла чуть смягчить горечь ее переживаний.

Прогулка на гондоле случилась 10 октября 1909 г. Примерно через полтора месяца Эльза писала Фриде Гросс, своей близкой подруге, жене Отто Гросса: «Отдых вместе с Веберами (я имею в виду Макса В.), конечно, стал для меня глубоким переживанием. Но это не потому, как ты думаешь, что ему хочется подчиниться. Совсем нет, особенно когда я люблю и восхищаюсь им больше всего, я очень четко чувствую, как по-разному мы смотрим на жизнь. Он настаивает, что я ошибаюсь. И я не могу всегда протестовать и кричать „нет, нет!“ Он был таким трогательно добрым, полным понимания и тепла, и до сих пор остается таким же. Но я не могу не чувствовать, что эти отношения, по крайней мере такие, как сейчас, похожи на недолговечный нежный цветок, которому не хватает корней в почве. Как ни странно, с этой встречи я продолжаю думать с нарастающей тоской об Отто, каким он был когда-то <…> Я покончила с Альфредом Вебером, так как у меня есть Макс, оба вместе быть не могут» (СР, 204–205).

Невозможно не заметить, что в этом частном письме одной подруги к другой, написанном в 1910 г., появилась та же метафора, что и у Дюрера в интерпретации Баумгартена в большой книге последнего, опубликованной в 1964 г.! Более того, метафора применена в том же смысле, что и у Баумгартена! Конечно, не бог весть какая глубокая метафора. Но все равно, ведь Баумгартен проводит параллель между Дюрером с его порожденным Венецией ощущением, что искусство укоренено в природе, и венецианским открытием Вебера, согласно которому любовь укоренена в телесном соединении, то есть в определенном смысле тоже в природе. И вдруг мы читаем у Эльзы, что их с Максом Вебером отношения похожи на недолговечный нежный цветок, которому не хватает корней в почве, то есть тоже, разумеется, в природе. Как ни истолковывай ее признание, но если рассмотреть его с точки зрения освещенного выше сочетания мыслей и интерпретаций по линии Дюрер – Вебер – Баумгартен, остается с кристальной ясностью осознать, что Радкау всю эту историю сконструировал из ненадежных частей и телесного сближения не произошло, а если произошло, то оно оказалось недостаточно полным или совершенным, чтобы стать почвой для такого привередливого цветка, как Эльза Яффе.

Это очень многозначительное признание, и нет оснований усомниться в правильности ощущений Эльзы. Действительно, предположительный союз здесь кажется невозможным; отношение свободной любви, где партнеры ни за что не ответственны и ничем, кроме сиюминутного наслаждения, не обязаны друг другу, с Максом невозможно, долговременное соединение, оставляющее за бортом любимую подругу Марианну, сотрудника и коллегу Эдгара, то есть разрушающее всю систему отношений многих людей, также кажется немыслимым, но главное, пожалуй, состоит в том, что Макс остается по-прежнему физически и ментально недостаточно стабильным существом. Эльза ведь человек, близкий семейству, она переписывается и с Еленой, и с Марианной, делила и делит с ними многие беды и трудности болезни Вебера. Для нее нет тайн, и здравый рассудок подсказывает ей, что как постоянный любовный партнер Макс Вебер слишком проблематичен. Как женщина опытная в делах любви она понимает, что для совместной жизни мало одной нежности и поэтому ее фразу о недолговечном нежном цветке, которому не хватает корней в почве, надо так и понимать, что именно грубых, природных корней каким-то образом недостает или в будущем может недоставать веберовской страсти. Разумеется, как интеллектуальная женщина она не может позволить себе грубо прямолинейно сформулировать то, что кажется ей препятствием для вступления в долговременный сексуальный союз, но в лирическом иносказании она выражает это достаточно ясно для подруги Фридель. Но при этом видно, что Эльза еще не приняла окончательного решения. Она искренне уверена, что покончила с Альфредом Вебером потому, что у нее есть Макс. И искренность этого суждения нимало не отрицается тем фактом, что спустя несколько недель она оставила Макса, выбрав Альфреда.

Глава 6. Без Эльзы