Тысяча порезов

Сначала он притворялся, потому что защищал свою мужественность. Мужчина должен был быть в восторге от моих причуд. Конечно, предполагалось, что тот должен быть готов сделать гораздо больше, чем хочет женщина… по крайней мере, в обычных отношениях.

Но все это было только для виду. Мужики болтали со своими братанами обо всех вещах, которые они хотели бы сделать со своими женами или девушками, но в ту секунду, когда им это предлагали, они пугались.

И боязливый мужчина быстро становился опасным, воинственным, отчаянно пытающимся возложить вину и позор на женщин, которые представили им доказательства того, насколько хрупка их мужественность.

Пит дал мне представление об этом. Через ехидные комментарии, тонкие намеки на то, что мне, возможно, придется обратиться к психотерапевту. Я поджимала губы, подавляла желание закричать о том, что он трусливый нарцисс, и натянуто улыбалась. И больше ни о чем не просила в постели, и мы оба притворились, что ничего не было.

С ним, с этим человеком, имени которого я не знала, мне не нужно просить. Он дал все это мне. И потом забрал.

Хотя чувствовала, что, возможно, как раз с ним я не в безопасности в других отношениях, и знала, что мои самые темные секреты останутся между нами двумя.

Незнакомец молчал после того, как я заговорила, ожидая дальнейшего объяснения. Что послужило такому поведению. Потому что ни один нормальный человек не хотел того, чего хотела я. Этот мужчина давал понять, что ему нужно не только мое тело. Он принял его. И овладел им. И мне было ясно, что он не остановится на моем теле. Я могла бы промолчать. Могла бы хранить свои секреты, как делала это десятилетиями. Могла бы уйти. Я не привязана к кровати. Ещё нет.

Но вместо того чтобы сделать все это, я заговорила.

— Я потеряла девственность с парнем своей мамы, — призналась я, медленно выдавливая слова, чтобы почувствовать их вкус, услышать, как они звучат в воздухе.

Я много раз ходила на терапию, и решила опустить некоторые события в моем прошлом и мои сексуальные наклонности, потому что знала, что у терапевтов будет чертовски трудный день с этой информацией. И говорила себе, что все держу под контролем. Оставила все в прошлом и теперь живу нормальной, здоровой, скучной жизнью.

И утверждала, что мне стыдно обсуждать это вслух.

Но на самом деле мне не было стыдно. Я ничего не говорила, потому что не хотела, чтобы какой-нибудь психотерапевт пытался меня вылечить. Попытался превратить мои переживания в травму. Я хотела сохранить все это внутри себя, растущее, гниющее, цепляющееся за мои внутренности.

Поэтому держала все это в себе, думая, что если продолжу притворяться нормальной, то это останется внутри навсегда.

Но теперь правда выплыла наружу.

Его тело слегка напряглось, но он по-прежнему ничего не говорил. Не выказал никакого отвращения или гнева по поводу того, что я сказала.

Я облизнула губы, внезапно загоревшись желанием продолжить.

— Мне было шестнадцать, — сказала я. — Ему под тридцать.

Снова тишина.

— И это было не изнасилование, я этого хотела. Хотела его, — продолжила я, уже не шепча.

Мои мысли вернулись назад, думая о том дне.

Я тогда только вернулась домой из школы, в форме чирлидерши. Мама настаивала на том, чтобы я пошла в группу поддержки, может быть, потому что думала, что у меня будет меньше шансов пристраститься к наркотикам и попасть не в ту компанию, как это сделала она. Как будто блестящие, избалованные блондинки с богатыми родителями были подходящей компанией. Они употребляли больше наркотиков и чаще занимались сексом, чем любой из «девиантов» из нашего трейлерного парка. Я тусовалась с ними, потому что мне нравились вечеринки, нравилось лгать своей маме и говорить ей, что мы занимаемся уроками, хотя на самом деле пили какую-то дорогую выпивку в особняке Хизер, пока ее родители были в отъезде.

Богатые, высокомерные болельщицы приняли меня, несмотря на мое воспитание в трейлерном парке. Они приняли меня, потому что им нравилось дружить с девушкой из трейлерного парка, как будто это была какая-то гребаная благотворительность или что-то в этом роде. Они были тупыми, и я легко подобралась к ним. Я унаследовала внешность своей матери. Она все еще была красива, несмотря на свою жизнь, потому что чаще всего ее красота давала нам пищу, жилье, одежду. Мне достались ее густые светлые волосы, загорелая кожа, голубые глаза и тонкое строение костей. Такой образ действовал на мужчин, потому что мы выглядели маленькими, беспомощными, словно мы нуждались в заботе. Моя мама всегда нуждалась в заботе. Я — не так уж сильно.

Мама отчаянно хотела, чтобы я выглядела как одна из богатых девочек из школы. Поэтому она мониторила «Goodwill» и «eBay» на предмет подержанной дизайнерской одежды. Она зашивала ее, стирала и отдавала мне, широко улыбаясь, как щенок. Я надевала эту одежду, потому что бунтовать против нее казалось слишком большим усилием, и потому что не хотела ссориться со своей матерью. Я любила ее. Она была доброй, веселой и хотела для меня только самого лучшего. Мама была для меня всем с тех пор, как мой отец сбежал еще до моего рождения.

Это не ее вина, что она не могла жить без мужчины. Что ее жизнь пошла под откос, когда она забеременела в пятнадцать лет. И она никогда не обвиняла в этом меня, ни разу. Но у нее не было шанса повзрослеть и понять себя. Так что во многих отношениях она оставалась подростком, постоянно ища мужчину, который спас бы ее, полюбил, подарил бы кольцо и построил белый забор.

В доме моего детства и за его пределами было много мужчин. Мама заставляла называть их всех «папой». Когда мне исполнилось тринадцать, я поняла, что это странно, и это создало много проблем с мужчинами в более поздние годы. Но опять же, я не была против. Я была послушной дочерью, помня о деликатном душевном состоянии матери и отчаянно желая сделать ее счастливой, лишь бы она не заперлась в своей спальне и не отказывалась вставать с постели, как делала время от времени.

С Джошуа она была счастливее, чем я когда-либо видела. Он хорошо к ней относился, имел постоянную работу, вносил свой вклад в домашнее хозяйство и разговаривал со мной так, будто ему действительно было интересно.

Он был невероятно привлекательным. Светлые волосы песочного цвета. Лазурно-голубые глаза. Загорелый от работы на солнце. Мускулистый от той же самой работы. Морщины на его лице только увеличивали привлекательность. Его угловатый подбородок всегда покрывала жесткая щетина, а одежда была поношенной, облегающей мышцы. Он был старше моей мамы почти на десять лет. Разведенный. Никаких детей. Мама что-то бормотала о том, что у него пока нет детей. Они встречались несколько месяцев, и она уже придумала имена детям, которые у них будут. Она украшала ранчо с тремя спальнями, в которое мы все переедем после того, как они поженятся.

Я была более реалистична, когда дело касалось маминых парней. И каким бы милым, уравновешенным и искренним ни был Джошуа, знала, что это ненадолго. Потому что видела, как он смотрел на меня. Его взгляд задерживался на моих ногах, когда я сидела на диване и смотрела телевизор. Он проводил пальцем по моей руке, когда мама была на кухне, иногда его колени касались моих, когда мы втроем ужинали.

Он ни к чему меня не принуждал. Не таким грязным, отвратительным способом, как пытались сделать пара маминых бойфрендов. Джошуа давал понять, что я ему нравлюсь. Что тот считает меня привлекательной. Что он хотел меня. И давал мне возможность отвергнуть его таким же тонким способом, каким мужчина приставал ко мне. Я могла бы отодвинуть свое колено от его за обеденным столом. Могла бы отпрянуть от его прикосновения, когда он касался моих волос. Могла бы выпрямиться на диване и уставиться на него, пристыдив за то, что тот пялился на несовершеннолетнюю девочку. Несовершеннолетнюю дочь его девушки.

Я была сильным человеком, не боялась власти и, конечно же, не боялась мужчин. И хотя осознавала опасность, которую они представляли, также знала, что, чем слабее я кажусь, тем опаснее они были. Последний парень заработал удар по лицу за то, что положил руку мне на бедро.

С Джошуа все было по-другому.

Я стукалась ногами о его ноги, пока мама обедала рядом со мной. Тянулась к его руке, когда он убирал волосы с моего лица. И когда увидела, что он наблюдает за мной на диване, я раздвинула колени, чтобы он мог увидеть мои белые трусики. Он потер рукой подбородок, когда это произошло, и поерзал на стуле.

Я знала, что возбудила его. И если бы мама не ворвалась в комнату несколько мгновений спустя с попкорном для вечера кино, мы бы сделали нечто интимное.

Мы оба резко отскочили друг от друга, пытаясь скрыть происходящее, но мама была слишком невежественна. Тогда мне следовало устыдиться. Но нет. Конечно, я что-то почувствовала. Но этого было недостаточно. Совсем недостаточно.

Я извинилась и пошла в ванную. Это был не первый раз. Мой сексуальный аппетит был здоровым и сытым. Я лелеяла множество фантазий в темноте ночи, держа руку между ног.

Когда я вернулась, раскрасневшаяся и почти не удовлетворенная, я встретилась взглядом с Джошуа, давая понять, что сделала. Тот закашлялся, его глаза вспыхнули, и он снова заерзал. Мне это понравилось. Нравилась власть, которую я имела над ним.

— Знаю, что сейчас, в наши дни, многие люди говорят, — продолжила я, вернувшись в настоящее. — Они спихивают все на «ты же была ребенком». И для большинства других девочек такого возраста это звучит правдиво. Но я не была ребенком. У меня никогда не было возможности побыть ребенком.

Слова продолжали литься, пока я рисовала круги на его твердой груди. Незнакомец обнимал меня за талию, хватка его рук становилась все крепче и крепче, пока я говорила.

Мне это понравилось. Якорь для настоящего. Боль от незнакомца, которому я отдавала все. Я никогда никому не отдавала все. Черт, даже не отдавала и половины себя. Я охраняла свои секреты, свое истинное «я». В том, что я собиралась ему сказать, не было никакого смысла. Стороннему наблюдателю это показалось бы безумием. Нереалистичным. Сумасшествие — делиться таким с незнакомцем, который, очевидно, был богат, могущественен и опасен.

Но в этом-то и была моя особенность.

Главное, что я охраняла с удвоенной силой, — я была безумной. Сломанной. Неправильной. И я каким-то образом распознала нечто подобное в этом человеке, поэтому все мои стены рухнули. Теперь, начав, я не собиралась останавливаться. До тех пор, пока у него не будет власти полностью и окончательно уничтожить меня.

— Я должна была быть взрослой, потому что моя мама, как бы сильно я ее ни любила, не была такой. — Мой голос был резким на фоне мягкой ночи. — Я не обижаюсь на нее за это. Ни капельки. Но вся ответственность на моих плечах, все мужчины, с которыми я сталкивалась… Я знала, каков мир. Знала свое место в нем. Знала, что у меня на уме. Даже тогда я знала, что мои желания — ненормальные. Мои потребности не совпадают с потребностями чирлидерш, с которыми я тусовалась, которые рассказывали о том, как отвратителен минет.

Я опустила руку вниз, хватая его член, который был наполовину твердым.

— Мне нравилось сосать член, — пробормотала я. — Чертовски нравилась идея о том, что мужчины нападают на меня. Трахают всеми возможными способами.

Я сделала глубокий вдох, мое тело покалывало от воспоминаний о том, как меня трахали всеми возможными способами.

— Мужчины, — повторила я, заставляя себя вернуться к рассказу. — Я хотела, чтобы мужчины трахали меня. Вот почему не подпускала к себе парней. Знала, что этот опыт будет неловким, грязным и все ради их удовольствия. Кроме того, я знала, что именно этого все от меня ждали. Симпатичная болельщица. Это была моя судьба — либо встречаться с квотербеком с богатыми родителями, забеременеть, чтобы выйти замуж, либо спать с мужиками. Я не хотела делать то, что от меня ожидали. Мне хотелось того, что считалось неправильным. — Я сделала паузу, потирая его бедра. Они были сильными, крепкими, мускулистыми.

— Я хотела табу. Даже тогда.

Мои мысли вернулись в прошлое. К тому трейлеру. Я знала, что это только вопрос времени, когда что-нибудь случится. И едва могла заснуть, думая о том, как это осуществить. Тот факт, что я предавала маму самым отвратительным образом, не давал мне покоя. Это беспокоило меня, но недостаточно. Недостаточно, чтобы игнорировать побуждения.

Оказалось, что Джошуа тоже думал об этом, потому что всего через несколько дней после вечера кино я вернулась домой из школы, а он был там, сидел в гостиной. Мама была на работе, подменяла коллегу в закусочной.

На нем была белая футболка и джинсы с пятнами краски.

Мужчина по-прежнему молчал. Ждал большего. Ему нужна была не просто информация, ему нужны были подробности. Что-то подсказывало мне это.

— Я только вернулась домой с тренировки, — пробормотала я. — Он сидел в старом кресле моего дедушки и ждал. Как только я закрыла дверь, встал. Долгое время единственным звуком был скрип стула.

Мое дыхание было поверхностным, а трусики промокли от предвкушения. Пути назад не было, даже если я попытаюсь пойти в обратную. Мы оба это знали. Он ждал, когда я сделаю первый шаг. Потому что не хотел быть человеком, который приставал к дочери своей девушки. Итак, через несколько секунд, глядя на быстрое поднятие и опускание его груди, твердость его челюсти и заметную выпуклость в его джинсах, я шагнула вперед.

— Мы трахались на полу в гостиной, — сказала я, мой голос был хриплым.

Тяжесть воспоминаний давила мне на грудь, напоминая о том, как он был внутри меня.

— Это было в середине дня, — продолжила я. — Вокруг были люди, в трейлерном парке нет уединения. Но мне было все равно. Мне это чертовски понравилось.

Джошуа был подготовлен. Это не был момент страсти, когда тот просто потерял контроль. Он взял с собой презерватив, потому что хотел быть ответственным, трахая подростка.

Тело незнакомца казалось гранитным, он не произнес ни слова за все это время. Я не знала, нравилось ли ему это или вызывало отвращение. Отчаянно хотелось это узнать. Хотелось дать ему то, что он хотел. Доставить ему удовольствие.

— Было больно? — Его голос был низким, скрипучим, мужским. Я почувствовала его в своей киске.

— Немного, — призналась я. — Но он сначала подготовил меня. Потом накинулся. Прямо там, на полу. Задрал мою юбку чирлидерши и заставил меня кричать. Он нашел подушку, чтобы прикрыть мне рот, потому что мы не хотели, чтобы кто-нибудь пришел и остановил нас.

Я сглотнула, мой лоб был влажным, а сердце бешено колотилось, не только от воспоминаний, но и потому что я впервые произносила все это вслух. Это тайный стыд, который держишь внутри, скрываешь от мира, потому что мы все притворялись нормальными, порядочными. Ведь то, что ты говоришь, определяло тебя. Твои секреты тебя же формировали. И когда ты делишься ими, это сродни вырезанию самых гнилых и кислых частей себя и выкладыванию их на блюдо.

Это давало любому человеку некую силу уничтожить тебя.

И это был незнакомец. Тот, имени которого даже не знала. Я давала ему очень много.

— Это продолжалось месяцами, — сказала я, мой голос был хриплым. — Он находил отговорки, чтобы не проводить ночи с мамой. Был рядом со мной. Засовывал руку мне под юбку, пока мы ужинали. Трахал меня в спальне на четвереньках, пока мама ходила в магазин.

Я сделала неровный вдох.

— Я хотела бы сказать, что это прекратилось, потому что меня переполняли чувство вины и стыда за то, что я делала со своей матерью. Но дело было не в этом. Да, были моменты, когда меня тошнило от всего этого. Но даже это отвратительное чувство возбуждало меня. Это прекратилось только потому, что он мне наскучил. Джошуа слишком привязался. Я хотела нового испытания. Чего-то еще. Кого-то другого. Он порвал с моей мамой, как только я дала это понять.

Она плакала несколько дней. Именно тогда я почувствовала вину. Это одолело меня до такой степени, что мне захотелось содрать с себя кожу, лишь бы избежать своих грехов. Своим голодом по мужчинам я причинила боль матери. Я поклялась, что никогда больше так не поступлю, не причиню боль единственному человеку, которого любила, чтобы удовлетворить свои потребности.

— Следующим был отец одной из чирлидерш, — сказала я. — Он был женат, но подруга рассказала, что их брак показушный. У ее матери был роман с тренером по теннису. Это не заняло много времени. Я пару раз ночевала у нее дома и постаралась дать ему понять, что хочу его. К тому моменту я уже была экспертом в этом деле. И становилась все более дерзкой. Я последовала за ним в ванную, пока остальные приводили себя в порядок. Он наклонил меня над раковиной.

Я облизнула губы при этом воспоминании. В порыве, который я почувствовала, услышав звон падающей косметики и шлепки о кожу, его пальцы, впивающиеся в мои бедра, низкий стон, когда он кончил. На нем был презерватив. Я сунула его в карман, готовая к тому, что должно было произойти.

— Этот секрет так и не стал достоянием общественности, потому что никто не хотел узнать, что кто-то трахает несовершеннолетнюю девочку. Им всем было что терять, — объяснила я. — В конце концов, я переросла это и уехала. В другое развращенное место.

Я сделала паузу, осознав, как много болтаю. Это не я. Мне никогда не хотелось делиться этим со своими партнерами или даже с подругами. Не нравилось, когда меня узнавали. Два самых близких мне человека даже не знали о существовании этого прошлого. Что эта версия меня существовала.

Люди слишком много рассказывали о себе, думая, что незнакомцам не все равно. Однажды женщина в очереди в автоинспекцию, рассказывала мне о том, что ее бросил муж, и что это лучшее событие в ее жизни. Или человек, сидевший рядом со мной в самолете, сказал, что собирается уволиться с работы, потому что ненавидит своего босса и ему нужно что-то сделать со своей жизнью, прежде чем он умрет.

Не говоря уже о бойфрендах, разглагольствующих о том, какой впечатляющей была их жизнь. Женщины делали то же самое с партнерами. Я и представить себе не могла, что этот могущественный, явно богатый и, безусловно, опасный человек захочет знать все подробности моего грязного прошлого.

— Продолжай, Сиенна, — приказал он.

В какой-то момент я назвала ему свое имя. Не помню, когда именно. Он потребовал этого, и я охотно отдала его. И не спросила, как зовут его. У меня не было сил. Или, может быть, я хотела, чтобы он остался незнакомцем.

Мой желудок сжался от приказа, от его глубокого, хриплого голоса. Он снова был тверд. Грехи и порочность заводили его.

— Я переехала, потому что отчаянно хотела сбежать из города, находясь на расстоянии одной пропущенной зарплаты от бедности, — продолжила я, мой голос был грубым и низким. — Я хотела денег. Люди, которые говорят о том, что за деньги не купишь счастья, всегда рождаются богатыми. За деньги можно купить все. Безопасность. Поддержку. Дом. Это все, что нужно, чтобы быть счастливыми. И в любом случае, я не гналась за счастьем. Я гналась за чем-то другим.

Я провела рукой по своим растрепанным волосам.

— Когда я переехала в город, то нашла клуб. «Империя».

Я ждала, скажет ли он что-нибудь, узнает ли это название. Потом вспомнила фиолетовый свет, толстые ковры и бархатную мебель. Стены, оклеенные темными обоями, создававшие ощущение тишины, как в обитых войлоком комнатах сумасшедшего дома. Клуб был расположен в пустынном месте — некая игровая площадка богачей. Конечно, этот человек должен знать это место. Но он продолжал молчать.

Я перевела дыхание.

— Это не секс-клуб, хотя пуританская публика восприняла бы его именно так. Это было гораздо больше. Репутация и коррупция. Это был разврат, преподнесенный на блюдечке с голубой каемочкой, с икрой и Дом Периньоном. — Я втянула в себя воздух. — Это был солидный отель. Чертовски высокого класса. Он обслуживал самых богатых людей города.

Я сделала паузу, рассматривая мужчину в темноте.

— Странно, что тебя я там не встречала, — сказала я.

Его руки сжались вокруг меня.

— Я грязно трахаюсь, Сиенна, — пробормотал он. — Я самый развратный ублюдок, которого ты когда-либо встречала. Вот почему ты никогда не найдешь меня в подобном месте. — Он протянул руку, чтобы убрать волосы с моего лица. Она была влажной от пота. — Владельцы этих мест охотятся за богатыми придурками. А те идут туда, чтобы почувствовать себя могущественными. Но на самом деле они в безопасности. Там есть выход. Там есть люди, которые их защитят, — его большой палец коснулся моей нижней губы. — Я не люблю подобные зоопарки, Сиенна.

Мое сердце забилось от правды в его словах.

Нет, этот человек никогда не вписался бы в такую среду. Он был настоящим хищником. И бы съел всех живьем.

— Расскажи мне о клубе, Сиенна, — попросил он, после того как я некоторое время молчала.

Я дернулась. Не только от ровного тона его голоса, но и от самих слов. Он хотел, чтобы я продолжала говорить. Хотел узнать больше. Не похоже, что незнакомец собирался вышвырнуть меня из своей постели.

Я сглотнула, взвешивая решение уйти. Прекратить все сейчас. Я достаточно сделала. Более чем достаточно. Больше, чем с кем-либо. Самым безопасным решением было бы встать с его постели и оставить всю эту ночь в воспоминаниях, думая о том, что в то время я была близка к абсолютному краху. Потому что крахом был человек, знающий меня.

Настоящую меня.

Это дает людям истинную силу.

Я никогда не давала мужчине ничего подобного.

— Это была не проституция, — сказала я, слегка причмокивая губами. — Клуб платил мне зарплату независимо от того, трахалась я с кем-нибудь или нет. И мне не нужно было ни с кем трахаться, чтобы хорошо выполнять свою работу.

Я слегка пошевелилась на кровати. Или, по крайней мере, попыталась. Его руки обнимали меня слишком крепко, и он даже не ослабил хватку, когда я извивалась. Мне нравился страх, который пробудился во мне.

— Секс был не обязателен, — сказала я хрипло. — Не со всеми. Они приходили к нам, потому что проститутки не давали им то, что нужно. Им нужны были развратные женщины. Почти бездушные. — Я облизнула губы. — Я была их самым ценным гребаным сотрудником.

Я позволила ему переварить эту часть обо мне, продолжая рисовать круги на его груди. Мне нечего стыдиться. Мне ведь удалось выбраться из трейлерного парка с дипломом средней школы и дерьмовыми оценками.

— Было не так много женщин, которые могли бы удовлетворить самые темные желания мужчин. Они думали, что я работаю на них, хотя на самом деле они работали на меня. Они кормили меня. В течение многих лет.

В моих мыслях прокручивались ночи с мужчинами. Всегда старше меня. Иногда только один в день. Обычно больше. Они делали со мной всякие вещи. И друг с другом. Некоторые наблюдали. Были даже богатые парочки, пытавшиеся спасти умирающий брак. Женщины с такими же потребностями, как у меня, которые были слишком напуганы, чтобы пройти весь путь.