Помоги проекту - поделись книгой:
На выходе из лазарета на Гулякова налетает вестовой Горбаткин:
— Вашбродие, вас велено в батальон! Там… Такое там!
— Не бормочи, что ты как дьяк на пожаре!
— Бунт, вашбродие! Солдатский совет требует на Россию иттить, домой!
— А этот совет на разминирование в ночь не желал бы, а? Сейчас буду…
Ряды палаток выстроились на поляне, возле костров греются солдаты, стоит неясный гул: это не обычный солдатский треп про баб, жратву и тайники в стенах соседнего замка, а обсуждение чего-то важного. Уставного уважения к офицеру, который спешился с лошади — ни на грош. Ну, подъехал конник, и пусть его…
В штабной палатке в воздухе висит напряжение, хотя на первый взгляд кажется, что присутствующие уверены: все утрясется, встанет на свои рельсы и покатится по ним в правильном, единственно возможном направлении.
Два поручика за столом пьют чай из металлических кружек, макая в него сухари. Штабс-капитан расставляет рюмки. Старый подполковник храпит на деревянных нарах. Еще два офицера стоят под свисающей сверху лампой — один перебинтовывает голову другого. Перевязываемый подпоручик Курилло морщится, затягиваясь папиросой.
Гуляков сбрасывает шинель на кровать, достает из кармана кителя портсигар, закуривает.
— Господа, кто за мной посылал? Что за пожар?
— Ротмистр, пожара не случилось по чистой случайности, — говорит Курилло, низко склонивший голову для удобства перевязывания. — У войска не нашлось предводителя. А любое сборище без командира, что монашки без игуменьи. Нижние чины словесно испражняться научились, а вот скомандовать нас перевешать было некому…
Вдруг проснувшийся подполковник громко сморкается в платок размером с портянку и сообщает Гулякову:
— Александр Иванович, надо спасибо подпоручику сказать, поставил их на место (кивает на Курилло). Солдаты заблажили: «Даешь Россию!» Стали прокламации какие-то идиотские зачитывать об отправке на родину для помощи братьям-рабочим. А Курилло их построил, вынул наган, взял его за ствол и пошел вдоль строя, рукояткой в морды тыча: «Кто готов стать убийцей офицера на фронте — бери, стреляй. Кто в условиях военного времени возложит на себя звание организатора беспорядков?» Шантрапа замолчала, засопела в обе дырки. Потом стали расходиться. Но гнида нашлась — подпоручика сзади чем-то успела приложить…
Курилло, ощупывая повязку на голове:
— Саперной лопаткой, вольтерьянцы хуторские…
Подполковник, приняв рюмку с водкой у поручика, хотел было встать, но вовремя осознав, что не тост произносит, продолжает:
— Эти граждане там, в России, выпустили всех насильников с грабителями. А вместо полиции теперь выборная милиция. В тылу власть бандитов, господа. И никакого укорота, смертную казнь отменили даже на фронте. Какая, прости Господи, боеспособная армия, когда солдаты на митингах приказы командира обсуждают?
Запрокинув голову, подполковник аккуратно выливает водку в седую воронку посреди бороды, откашливается и обводит офицеров тяжелым взглядом:
— Вдовствующая императрица Мария Федоровна еще до отречения государя сказала: мы идем верными шагами к катастрофе, государь слушает только льстецов. Императору внушили, что народ его любит. Самодержец всегда упивается этими сказками, так власть слаще. И если правды ему никто сказать не осмеливается, конец уж близок, поверьте…
Штабс-капитан, засовывая за воротник салфетку, горячится:
— Нижние чины скоро побегут. У них там советы, чай с баранками, а тут — кровавая баня. Или в плен подадутся…
Гуляков, присев к столу, замечает:
— А в плену тут, в Европе, тоже чай с баранками, поверьте, лично свидетельствую. Немцы наших офицеров из-под охраны под честное слово в город отпускают. Все возвращаются. Пока один только слово не сдержал: подпоручик Семеновского полка некто Тухачевский. Мы-то с Курилло честно и благородно сбежали, нас никто не отпускал…
Подполковник снова громогласно сморкается, что, очевидно, означает пожелание очередной порции — ему тут же наливают:
— Честь, благородство… Где это все? Офицеры из пополнения рассказали, как дело было в Петербурге в октябре. Когда бунт начался, Зимний дворец выставил в оцепление две роты юнкеров и женский батальон. Все пьяные, в том числе и бабы. Противник под стать: босота из канавы и сброд в бушлатах с флотилии. Тоже, надо думать, не сильно трезвые. Постреляли, покричали, шесть убитых с обеих сторон, разграбленный Зимний — вот и вся революция. И никого в городе не нашлось, чтобы к порядку эту трусливую шайку призвать! Какая-то большая и хитрая сволочь за всем этим стоит.
Поручик, мывший в углу руки после перевязки Курилло, замечает:
— Да в том-то и дело, что несправедливость отчаянная! Шатнтрапа бал правит, а за Отечество те бьются, кто оружия в руках не держал никогда. Вон возьмите Введенского — докторишко обычный, клистирная трубка, воюет простым пехотинцем. А как воюет! Покрошил полроты немцев из пулемета и от французов Военный Крест с пальмами получил. У них не каждый высший офицер таковой имеет…
Курилло, принявший рюмку обезболивающего, дополняет картину:
— Да что доктор с пулеметом! Протоиерей Богословский — лично видел — в атаку ходит с одним крестом в руке. Без каски, седую гриву за версту видно — ничего не боится. Французы-католики к нему подбегают, крест православный целуют, а вы говорите — пулемет!..
Единственный не пивший водки поручик подводит итог:
— Господа, оставим эти саги о доблести и славе для газетчиков. Все на ниточке держится. Давайте уговоримся, чтобы в батальоне неотлучно не меньше трех офицеров было. От греха подальше…
Гуляков, откинув полог, выходит из палатки. Неподалелку троица солдат приплясывает под звуки гармошки, надсадно завывая:
Ротмистр лезет в карман за портсигаром, забыв, что во рту у него уже торчит дымящаяся папироса…
Теплая поздняя осень, как это случается в Европе, в одну ночь превратилась в зимнюю слякоть. В расположении русского батальона поздним вечером вокруг костра собрались офицеры. Один поправляет плюющиеся снопами искр дрова. Другой пристраивает у огня на треноге пузатый закопченный чайник. Гуляков чистит маузер.
Из темноты доносится конский топот, короткое ржанье, звон сбруи. В освещенном круге появляется капитан Мартынов. Всегда немногословный и серьезный, в очках, сейчас он производит впечатление человека, прибывшего объявить о капитуляции Германии как минимум.
— Господа, пришел приказ. Русский Легион — две стрелковые роты и пулеметная — входит отдельным батальоном в первую бригаду Марокканской дивизии. Командовать нами будет штаб-офицер майор Трамюзэ. Я назначен его помощником. Перед дивизией поставлена задача прорвать укрепленную линию Гинденбурга, — при последних словах он задергал кадыком, словно подавился косточкой. — Мы войдем на территорию Германии с российским триколором, господа! А это значит, что война никак не проиграна!..
Гуляков завершает речь Мартынова громким щелчком, вогнав ударно-спусковой механизм в раму пистолета, и со вздохом говорит Курилло:
— Это — путь в одну сторону. Но вся закавыка в том, что, кроме нас, его пройти некому. Поэтому надо идти…
Утро встретило батальонную колонну с Гуляковым, Мартыновым и Курилло во главе на мощенной булыжником древней дороге между седыми пирамидальными тополями. Патриархальная ухоженная Европа уже начала привыкать к валяющимся по обочинам разбитым повозкам, раздувшимся трупам лошадей и искореженным артиллерийским орудиям. Тем более привыкли к этой картине ее непосредственные авторы. Воины Русского Легиона Чести, шедшие маршем на северо-восток, знали, что дорога домой теперь — удел очень немногих из них. Задумчиво-флегматичным стал даже медведь, зарывшийся в солому в замыкавшей колонну повозке.
ГЛАВА 6
Штабной вагон бронепоезда, обильно убранный изнутри ядовито-зеленной материей и фальшивым золотом, промерз до инея, несмотря на все старания кочегаров — февраль 1918-го выдался в Петербурге лютым.
В купе, где за столом сидят несколько человек в военных форме без знаков различия, холодно так, что чай из кипятка превращается в помои в минуту. Троцкий в кожанке, со своим обычным неестественно-бледным лицом, на котором выделяются чувственные красные губы, по обыкновению неистовствует. У присутствующих склады-вается впечатление, что спокойно-умиротво-ренный Троцкий — это мертвый Троцкий. Хотя это не так: люди из ближнего круга, допущенные до раздевающегося на ночь тела, говорят: да обычный мужик, хорохорится по должности просто, входит в раж, а остановиться не может.
Поблескивая пенсне, Троцкий выводит фальцетом, загибая пальцы:
— Война пока не проиграна. Ставить заградительные отряды, трусов, провокаторов и дезертиров расстреливать без колебаний! Залить свинцом паникерство! Выбор предельно прост: или республика, или смерть!..
Намотав на лицо башлык, он выходит из вагона, повторяя: «Или смерть!» В дверях надевает кожаные перчатки, подшитые войлоком, и спускается, держась за поручни. Вдоль вагона околевает покрытая инеем цепь красноармейцев, люди не шевелятся — берегут тепло. О том, что они еще живы, говорит только пар дыхания.
Троцкий идет вдоль вагона своей стремительной подскакивающей походкой, сзади семенит замотанная в неуставные теплые вещи свита из военных чинов. Вдруг откуда-то между вагонами прошмыгнул мужик в черном рабочем бушлате с чайником и в валенках. Он натыкается на Троцкого и падает на колени, чайник гремит по шпалам. На мужика сворой набрасывается личная охрана Троцкого, стражники отпиночили его и потащили в сторону. Троцкий брезгливо сторонится и идет к зданию вокзала.
Мужик, пытаясь вырваться из лап медведеобразных бодигардов, голосит навзрыд:
— Да за что, родимые? За кипятком шел! Не знал, что тута нельзя! Ну что за беда! Пустите! О, Господь бог мой! Неужели никто не поможет сыну вдовы?..
Троцкий, уже добравшийся со свитой до светлого пятна от фонаря, болтающегося над входом в вокзал, при этих словах мужика вдруг резко останавливается. На него сзади налетает охранник. Лев Давыдович его отшвыривает и быстро идет к солдатам, которые волокут несчастного в сторону пакгаузов.
— Отпустите его!
Охранники, впав в полное недоумение — зачем одному из вождей революции понадобилась эта мразь — отпускают воняющего овчиной простолюдина. Тот лезет в сугроб искать чайник:
— Вот куда наподдали инвентарь? Он же казенный! Спасибо, товарищ! Я больше сюда ни ногой, богом клянусь! И товарищем Лениным тоже!
Троцкий берет его за рукав:
— Пошли, кипятку дам.
Он поднимается по металлическим ступенькам в свой личный вагон, охающий мужик с чайни-ком — за ним, следом в тамбур лезет дезориентированная охрана.
Пройдя тамбур, Троцкий жестом отсылает своих стражей и, оглянувшись, отпирает ключом дверь одного из купе. Впускает вовнутрь мужика, заходит сам и закрывается изнутри. Гость уверенно располагается за столом, пристроив на него закопченный чайник. Троцкий присаживается напротив, снимает фуражку, протирает запотевшие стекла пенсне.
— Ну и охрана у вас, чисто звери, — вполголоса говорит мужик. — Лев Давидович, велено дословно передать следующее. Нам безразличен образ жизни, который вы ведете. Имеется в виду насаждаемый вами культ вашей персоны, насильственный сгон публики для торжественных встреч по городам и весям, закрытые банкеты, личный бронепоезд с баней и девочками и прочие замашки русского Бонапарта с африканскими манерами. Это — ваш выбор, но наше общее дело от этого пострадать не должно ни в малейшей степени. Поэтому живите, сообразуясь с этим условием…
Троцкий с окаменевшим лицом кивает.
— Второе. Война с Германией должна быть закончена как можно быстрее, и на любых условиях, какими бы дикими эти условия вашим патриотам ни казались. Скоро вы возглавите наркомат по военным и морским делам….
Троцкий взвивается:
— Да я ни в стратегии, ни в тактике!..
— Оно вам и ни к чему. Главное — чтобы вы нашей стратегии придерживались. При формировании Красной Армии активнее привлекайте опытных царских офицеров. Убеждайте, покупайте, запугивайте. Делайте, что хотите, но перетягивайте их на свою сторону. Ибо ваше бандитское вооруженное сборище — это не армия. А она непременно понадобится: сопротивление уходящего в небытие государства неизбежно.
И третье. Несмотря на организованный вами грабеж музеев и храмов с продажей ценностей за границей и переводом денег на личные счета в Скандинавии, мы свои финансовые обязательства перед вами выполняем, и будем выполнять впредь. Всё…
Мужик вздыхает, натягивает на голову треух и обнимает обеими руками чайник:
— Ну, так где у вас кипяток-то, господин хороший?
Похороны красного командира — это всегда не столько сакральное действие, сколько пропагандистское. Ну а если на прощание с павшим товарищем прибыл нарком Троцкий — это уже мероприятие.
Вокруг свежевырытой могилы, рядом с которой стоит обитый кумачом гроб с буденовкой на крышке, — два десятка командиров. Два солдата сноровисто кладут на земляной холм деревянный щит, на него входит Троцкий в начищенных сапогах и кожанке.
— Товарищи командиры! Мы прощаемся с нашим преданным товарищем, настоящим соколом революции. Враг показал нам свое мурло, товарищи, но у нас есть, чем ответить!
Троцкий впадает в ораторский раж, не забывая, впрочем, поглядывать на командирские часы:
— Сегодня выбор предельно прост: или республика, или война с немцами непонятно за что. Владимир Ильич со мной в этом согласен. С неприятелем заключено перемирие, огонь не открывать ни при каких обстоятельствах! На провокации не поддаваться! В Бресте готовится мирный договор. Но это не значит, что вы будете в штабах штаны протирать. Красный командир всегда на острие революции! Мировой пожар только разгорается! А пока — тотальная дисциплина, товарищи! Одним из важнейших принципов воспитания нашей армии является неоставление без наказания ни одного проступка! Репрессии должны следовать немедленно! В этом — залог побед новой рабоче-крестьянской армии! Прощай, Степан (поправляет буденовку на крышке гроба), твою жизнь оборвала подлая пуля, но мы отомстим так, что классовый враг захлебнется своей кровью!..
Гроб опускают в могилу, пять красноармейцев поднимают винтовки для салюта и глядят на Троцкого, ожидая команды. Тот достает из деревянной кобуры маузер, пытается взвести курок — не получается. Сует его ближайшему командиру, тот взводит оружие. Троцкий ожесточенно палит, тыча стволом маузера в серое зимнее небо.
Один офицер шепчет на ухо другому:
— Говорят, он сам его и пристрелил — за невыполнение приказа отступать.
— Молчи! Видел, какой он орден придумал? Красное знамя, и звезда перевернутая. Бесовщина, точно тебе говорю! Так что молчи лучше в тряпку…
В марсельском порту в декабре 1918 года стоял под погрузкой последний пароход, увозивший на родину воинов Русского Легиона Чести. Тех, что прославили во Франции русское оружие, уцелев в мясорубке германских атак на севере у Амьена, в июльском месиве в лесах у Виллэр-Котэрэ, в сентябрьской бойне в Суассоне.
На пирсе ротмистр Гуляков, капитан Мартынов и подпоручик Курилло мрачно наблюдают за тем, как по трапу на борт поднимаются солдаты, нагруженные тюками, ящиками и прочим скарбом.
Интеллигентный Мартынов сплюнул:
— Позор. Стадо. Не воинство — мешочники. И посмотрите, какой хлам волокут: кофейники, утюги…
— А вы, капитан, хотите, чтобы они отсюда Фонтенеля и де Севиньи повезли? — смеется Курилло, рассовывая по карманам пистолетные патроны. — Да, в Новороссийске со стыда будем гореть. Если, конечно, там еще есть, кому нас встречать…
Мартынов витиевато ругается, заставив собеседников взглянуть на него с высшей степенью удивления. Капитан негодует:
— И ведь… ничего не поделаешь. Нас трое, а их больше сотни. Дожили…
Гуляков играет желваками, но не ругается, а добавляет в эмоциональную беседу рационализма:
— Господа, нам надо держаться плотнее. Друг друга из вида ни в коем случае не выпускать…
Они последними поднимаются по трапу, в рубке дают сигнал к отходу. Офицеры спускаются в отведенную им каюту, скидывают кители, садятся к столу, вытягивая ноги, гудящие после 20-километрового перехода к порту. Без особого настроения распечатывают бутылку коньяка, выпивают по рюмке. Гуляков откидывает от стены кровать:
— Я вздремну, пожалуй. Господа, если что, не жалеть, будить немедля…
Ложится на спину, кладет под голову ладони, закрывает глаза. Но сон, как часто бывает, когда мозг перегружен переживаниями, не идет. Перед его взором проходит чередой калейдоскоп картинок: Александра с круглыми от страха глазами, семенящая за ним по полю среди свиста пуль, она у стола с шампанским в их первую брачную ночь, виноградина, запутавшаяся в волосах на его груди…
Дверь в каюту с треском распахивается. На пороге — пьяный солдат в одном исподнем. На сгибе его руки висит швейная машинка Зингера.
Курилло, зевнув, интересуется:
— Что, воин, в белошвейки собрался? Закрой дверь снаружи, тебе в трюм.
Солдат, осклабившись, картинно раскланивается, шлепая по полу босой ногой с болтающимися подвязками кальсон:
— Ничего, гражданин подпоручик, домой придем — разберемся, кому в белые, а кому — в швейки…
Мартынов после того, как дверь за воином закрылась, выжидает несколько секунд и резюмирует:
— Вот сволочь!
Новороссийск встречает легионеров мелким нудным дождиком.
Поделиться книгой: