Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь шествие по трапу в обратном порядке — сначала спускаются офицеры, за ними — навьюченные трофейным барахлом солдаты. На пирсе выстроен комендантский взвод. Встречей легионеров командует штабс-капитан довольно потрепанного вида в давно не стираной форме и стоптанных сапогах. Он здоровается за руку с офицерами, они отходят в сторону.
Штабс-капитан, сильно заикаясь, интересуется:
— Господа, кто это с б-б-баулами? Мы тут ждали покрытых славой легионеров, а это т-т-табор какой-то…
Мартынов поясняет:
— Солдаты распропагандированы. Джентльменское соглашение: мы закрываем глаза на барахло, а они нас не выбрасывают за борт по пути. Извольте принять по списку пороховую бочку, штабс-капитан.
Тот потуже затягивает ремень на животе:
— Эту б-б-братию на место надо ставить. Хорошо бы, конечно, скарб на шею и — с пирса в воду. Но люди нужны. К-к-красные лезут с двух направлений. Отсюда в пятидесяти верстах — бой. Рады и роте, и взводу. Тем более, люди обучены. Мозги только п-п-попорчены…
Штабс-капитан идет к построившимся легионерам. Встает между ними и комендантским взводом и зычным голосом чеканит рублеными фразами, ни разу не заикнувшись:
— Воины, с прибытием вас на землю России! Она переживает трудное время. Бандиты, одурманенные врагами Отечества, учинили бунт. И они будут уничтожены! Как и всякий, кто усомнится в незыблемости воинской присяги! Выдвигаемся ускоренным маршем. Примусы и шубы — к чертовой матери! В колонну — становись! Выполнять!..
Строй комендантского взвода отработанным движением размыкается в цепь, солдаты берут винтовки наизготовку. Сзади навьюченного трофеями воинства — темная вода, перед ними — стволы.
Угрюмые легионеры нехотя складывают пожитки в кучу и строятся в колонну. Солдат со швейной машинкой замешкался, не желая расставаться с ценной в хозяйстве вещью. Зингер стоит у него в ногах. К солдату подходит донельзя мрачный Гуляков. Он смотрит на него, ни слова не говоря, не дрогнув ни одним мускулом лица. Солдат отводит глаза и пододвигает ногой машинку к куче других вещей.
Штабс-капитан командует:
— Нале-во! Бегом, марш!
Колонна втягивается в проход между пакгаузами. Следом спешат Гуляков, Мартынов и Курилло. Позади них, словно сдувшийся аэростат, тяжело шаркает по снежной слякоти штабс-капитан.
Переход был тяжелым. Штабс-капитана потеряли по дороге — то ли язва обострилась, то ли геморрой. На ночь остановились в небольшой роще, где уже слышна канонада боя.
На охапках соломы, накрывшись шинелями, спят офицеры. Сверху Гулякова, Мартынова и Курилло укрывает брезентовый навес, укрепленный на четырех врытых в землю столбах. Рядом догорает костерок, Фыркают лошади. С неба сыплется то ли дождь, то ли снег.
Гуляков вздрагивает, проснувшись от того, что кто-то ходит по его ногам. Он переворачивается на спину и видит только силуэт замахивающегося человека. В следующий миг в его лоб впечатывается винтовочный приклад, и Гуляков отключа-ется.
Через пелену забытья прорывается торжествующий голос:
— Снимайте, суки, кителя-шинели, справедливость править будем!..
Стылое утро. Гуляков, Мартынов и Курилло со связанными впереди руками, в одном исподнем, стоят босиком в грязной снежной каше, обнимая каждый свой столб навеса. За грубо сколоченным дощатым столом пятеро солдат в офицерских шинелях черпают по очереди ложками из котелка кашу. Один из них (солдаты зовут его Аноха — очевидно, он старший) откладывает ложку, берет со стола серебряный портсигар Гулякова, отщелкивает крышку длинным ногтем мизинца и достает папиросу. Со вкусом закуривает и, вздохнув, обращается к офицерам:
— Ну вот, ваши благородия, мы и дома. Дюже утомили вы нас своей Европой. Дома лучше, да и дел невпроворот, прям не знаешь, с чего начинать…
Он подходит к крайнему к нему, это Мартынов, и без замаха коротко и резко бьет по почкам. Офицер протяжно стонет и переступает босыми ногами, подтягивая колени к паху.
— Что, гражданин капитан, ай больно? А герой ведь! Вон как орал духоподъемно, когда на пулеметы нас гнал. Ну да ладно, мы вас мучить не станем, как вы нас. Вроде боевые товарищи были. Сдадим на руки уполномоченному совета солдатских депутатов, уже послали за ним. Все, отвоевались, граждане классовые враги, теперь молитесь. Или материтесь — кому чего роднее…
Под навес заходит солдат, лишенный швейной машинки. Обнимает за талию Курилло:
— Ну что, подпоручик, что ты там про белошвейку гутарил?
Он скидывает сапог, разматывает портянку, комкает и засовывает ее подпоручику в рот. Тот мотает головой, пытаясь укусить мучителя.
Аноха грохает кулаком по столу:
— Хватит цирка! Уполномоченные прибыли.
Он спешит к группе спешившихся мужчин в длинных шинелях, они о чем-то говорят, бурно жестикулируя, часть конников быстро уезжают, трое остаются, достав карту. Аноха возвращается.
— Не нужны вы, благородия, новой власти, — с грустью сообщает Аноха. — А нам — тем более, чего вас волочить туда-сюда. Берите вон лопату, могилку себе по очереди ройте. Для себя же всегда половчее, добротнее сделаешь, чай, не для соседа стараешься…
Своим бойцам Аноха приказывает:
— Ежели дернутся — бейте, пускай так валяются…
Крайнего, Мартынова, отвязывают от столба, суют в руки лопату. Капитан, взглянув в небо и перекрестившись, начинает копать. Солдаты курят, равнодушно наблюдая, как скользят по глине босые ноги Мартынова. К тому же ему разбили очки, и он ковыряет мокрый грунт почти на ощупь. Опустив в яму лопату и прикинув, что глубина подходящая, он снова крестится. Пытается объяснить что-то осоловелым мужикам:
— Я ухожу туда, где больше хороших людей, чем здесь. А вот вы не ведаете, что творите. Как же вы жить потом с этим будете…
Щелкает револьверный выстрел. Пуля попадает в бок Мартынова, тот падает и сучит ногами на краю ямы.
Аноха выплевывает окурок в могилу:
— Патронов мало, так закапывай…
В голос стонущего капитана ногами трамбуют в яме и забрасывают пластами глины.
Аноха крикнул:
— Следующий, зовет заведующий!
Ведут Курилло, дают в лопату. Подпоручик, демонстрируя покорность и готовность копать, вдруг молниеносно поворачивается и наносит лопатой точный косой удар по шее солдата-изувера, почти отделив голову от туловища. Подпоручик бежит к лесу, скользя босыми ногами по глине и поминутно падая. Аноха вскидывает револьвер, пуля точно бьет между лопаток убегающего, по белой рубахе расплывается кровяное пятно. Курилло падает на колени и валится лицом в грязный снег.
Аноха кивает головой:
— Этому шустрому пусть ротмистр яму роет. И себе заодно…
Солдат подходит к столбу, к которому привязан Гуляков, и перерезает ножом веревку на его руках. Раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает: ротмистр неуловимым движением перехватывает у него нож, взмахивает им, солдат хрипит, вытаращив глаза и зажимая рукой горло — между пальцев бежит, пузырясь, кровь.
Гуляков вскакивает на стол, хватается за перекладину вверху, обнимает ногами шею другого набежавшего солдата, делает быстрое стригущее движение ногами, и шейные позвонки с хрустом прелого хвороста ломаются.
Завидев неладное, с опушки леса спешат трое комиссаров, путаясь в полах шинелей и на ходу доставая револьверы.
Движения тренированного тела выверены и быстры. Кошкой спрыгнув со стола, Гуляков в три длинных прыжка преодолевает расстояние до оставшихся из всей компании Анохи и еще одного солдата. По пути, не сбавляя хода, подхватывает торчащий в бревне топор и точным броском посылает его в спину уже развернувшегося, чтобы бежать, солдата. Издав утробный булькающий звук, тот валится в наполовину засыпанную могилу Мартынова.
Гуляков и Аноха схватываются, катятся по земле, офицер пытается вывернуть из ладони Анохи револьвер, ему это почти удается, но кто-то из подбежавших красных сходу бьет Гулякова по голове рукояткой маузера.
Ротмистр приходит в себя и видит перед глазами комья красного от крови снега. В полубреду его сознание извлекает из памяти почему-то рассыпающиеся по столу кусочки шоколада. Он пытается улыбнуться и слышит где-то рядом глухой голос Анохи:
— Топор, топор дайте — башку снесу суке!
Другой голос его останавливает:
— Ну-ка, погоди, погоди…
— Да товарищ Рапота, чего годить! Сделай милость, дай я его успокою! Вон сколько мужиков навалял, паскуда!..
Ротмистра переворачивают на спину, и он сквозь пелену забытья, цепляясь за оставляющее его сознание, видит контуры наклонившегося над ним знакомого лица унтер-офицера Рапоты.
Тот рявкает в ответ на возмущенный гомон:
— Отставить, я сказал! Я его допросить должен. К лошадям его…
ГЛАВА 7
Уже совсем вечер, и темнота из углов неотвратимо захватывает центр ангара. На верстаке в подстаканнике плавится, беспокоясь на сквозняке, толстая свеча. Гуляков, не зная, что сказать, стоит молча, не обращая внимания на грохот железного листа кровли, загибаемого ветром прямо над их головами.
Священник трогает висящий на груди потемневший, в медной патине наперсный крест — осторожно, будто сомневаясь в его материальной сущности.
— Эх, крест святой, как самовар у плохой хозяйки, срамота…
Гуляков откашливается, берет стакан с водой, подносит ко рту, но не пьет, поставив на верстак.
— Рапота отвез меня в лагерь красных, налил водки и положил спать, приставив караульного…
Батюка приносит валявшуюся неподалеку сваренную из металлического уголка табуретку, уже ржавую и гнилую. Подбирает полы рясы и осторожно присаживается, пробуя хлипкую конструкцию на крепость.
Показывает на стул с резной спинкой:
— И ты присядь.
— А разве на исповеди можно?
— Больно длинный разговор у нас с тобой. В ногах правды нет, а нам с тобой без нее никак, так ведь?
Под перекрытиями устроили драку вороны, сверху сыплется труха. Гуляков отодвигает стул чуть в сторону, чтобы видеть лицо собеседника, и продолжает:
— Утром Рапота выдал мне длинную шинель красноармейского фасона. У него едва до стрельбы не дошло, когда его команда собралась меня вешать. Он сказал им: «Этот, хоть и контра, но боевая. Окопный пахарь, белых перчаток не носил, в рукопашную со мной ходил, солдата не гнобил, зря под пули не гонял. Мы вместе германца раком ставили, и я его перекую для нужд мировой революции»…
— И ты их взял, — с горечью пробормотал батюшка, отирая рукавом рясы воду с томика Евангелия — покоробившегося, с размякшей обложкой.
Учебники и тетрадки с загнутыми листами, со следами ног на них обильно устилают пол класса сельской школы. Стекол в окнах нет, бумаги по полу гоняет холодный ветер. С улицы доносятся звуки гармошки и пьяные крики, изображающие пение.
За соседними партами сидят Рапота и Гуляков в шинелях.
На доске перед ними мелом детским почерком начертано: «Къ чему холодныя сомнѣнья».
Рапота стучит папиросой по парте, дует в мундштук и зажевывает «Садко» в углу рта.
— Иваныч, ты пойми, зла тебе не хочу. Жизнь ребром стоит перед тобой. Или туда, или сюда. Посередке не усидишь. В той стороне — жена, ребенок, служба народу. А вон там — петля или штык в рот, даже пули не обещаю. Выйдешь сейчас без меня один на улицу — и пяти шагов не сделаешь, порвут. Да, ты казацких кровей, но золотопогонник же. Да в орденах весь, а для них они — не доблесть, а отягчение вины перед трудовым народом…
Рапота придвигается поближе:
— Я тебе больше скажу: сам порой боюсь, хоть и унтер простой. Я же механиком был на ткацкой фабрике до войны, брюки носил, в кинематографе бывал. А у этих — гопоты и пьяни посадской — разговор испокон веку был один: умный — на вилы. С медведем легче договориться, чем с этими…
Гуляков усмехается:
— И ты этому народу меня зовешь служить? Я, Рапота, отбоялся уже, будто не знаешь. Одной кровью с тобой по уши перемазаны. Умирать неохота, конечно, но боялся бы — давно бы гнил под березой где-нибудь. Смерть к страху липнет. Да и не за себя страшно.
— А если за своих душа болит, так чего выкобениваешься? Присяга у него… Ну, вздернут тебя тут вместе с присягой. А кто бабе с младенцем в Москве поможет? Там каждый за себя. Ну, вот так жизнь повернулась! Я тоже за царя жилы рвал, за империю зубами грыз сволоту всякую. Но — всё, нету её, империи! А мы-то есть с тобой. И есть власть, пусть народная, токарная, печная или еще какая. Любая власть от Бога.
Гуляков удивляется:
— Первый раз это слово слышу от тебя. А ты в Него веришь?
— Верю. По-своему. Под Брестом пуля в пряжку ремня угодила, а на Нарочи у гренадера штык отвалился с винтовки прямо на мне. Как не поверить. Но в церковь не пойду.
Гуляков встает из-за парты, прикрывает крышку и спрашивает тихо:
— А ты Георгии свои сберег, Рапота?
Тот подходит к окну, глядит на улицу, где горланит его воинство, и буркает, не оборачиваясь:
— Сберег. В потник зашил. Ну, ладно, пошли уже…
Гуляков обходит пыхтящий паровоз и оказывается в эпицентре гвалта, состоящего из криков продавцов газет, воплей бабок-мешочниц, рыканья красноармейских патрулей. Гуляков никак не выделяется из общей массы вокзального московского народа образца января 1919 года — в длиннополой шинели, на плече — вещмешок, вот только на голове офицерская фуражка без кокарды.
На здании вокзала метель рвет транспарант с изображением черепа и словами: «Смерть буржуазии и ея прихвостням! Да здравствует Красный Террор!»
Террора долго ждать не приходится: к Гулякову подходят двое патрульных — мужчина постарше в кожанке с револьвером в поясной кобуре и молодой парень в ватнике с винтовкой на плече.
— Документы предъявим-ка.
Гуляков подает бумагу, старший довольно бойко читает вслух:
«Податель сего военспец Гуляков следует за назначением.
Он возвращает бумагу.
— Из бывших будем?
— Из них.
Патрульный с многозначительным равнодушием глядит на вещмешок. Гуляков, не дожидаясь приказа, развязывает лямки — белье, офицерский кортик, буханка хлеба, десятка полтора банок консервов.
Поделиться книгой: