Помоги проекту - поделись книгой:
— Постараюсь выполнять оба своих долга со всем тщанием, как и подобает офицеру…
Александра смеется:
— Ловлю на слове, дорогой!
Курилло поднимает полный вином бокал:
— За супругов Гуляковых, господа!
Раздается нестройное, разнобойное «Ура!», звон бьющейся посуды, крики с пожеланием счастья. Разомлевшая от щекотанья усов молод-ка — соседка Курилло — выбегает перед столом, кланяется новоиспеченным супругам и, топнув каблучком перед Курилло, затягивает казачью свадебную:
Курилло, слов песни не знающий, идет вприсядку, похожую на приемы рукопашного боя, и гортанно гогочет какую-то беспорядочную околесицу про хлопцев, девок, поверженных ворогов, степь широкую и соломку мягкую.
Гуляков шепчет на ухо жене:
— Саш, уже хочется поскорее приступить к выполнению одного из долгов…
Постель новобрачных занимает почти все пространство светелки, оставляя место только для колченогого туалетного столика и стула. На его спинке висит офицерский китель с орденами Святого Георгия 4-й и 3-й степеней. Поверх — шашка, перевязанная свадебной лентой, револьвер с наградной металлической табличкой на кобуре. На столике посреди белья, подвязок и прочего невестиного хозяйства — подсвечник с оплывшей свечой, два бокала, наполовину пустая бутылка вина, оранжевые кругляши мандаринов, увесистая кисть багрового винограда.
Гуляков курит, обнимая свободной рукой плечо жены. Та прижимается щекой к его груди, катает по черным жестким завиткам виноградину, берет ее в рот, жует.
Мужчина бросает шикнувший окурок в полупустую посудину возле постели и просит:
— Саш, дай мне что-нибудь на память — твое, родное, теплое, небольшое. Всегда при мне чтобы…
Александра выгибается назад и достает из-под подушки заколку для волос — в виде бабочки из бирюзы по краям с красным гранатовым сердечком в центре.
— Это мамина еще вещь, очень дорогая для меня, и мне приятно, что она у тебя будет. Не могу смириться — завтра меня тут не окажется. Может, я все-таки останусь? Кстати, солдаты пели, недавно слышала:
Гуляков улыбается и прижимает жену к себе.
— Ну, что я в Москве без тебя буду делать. Тысячу лет не была. Страшно там сейчас, неспокойно, говорят.
— Сашенька, ты не одна у нас теперь…
Он целует ее живот и бережно трогает пальцами, осторожно пытаясь нащупать контуры продолжения их жизни.
— Не сегодня-завтра — наступление. Не место тебе на фронте. Я с твоим начальством договорился обо всем. Давай не будем вновь обсуждать уже решенное…
Александра, не одеваясь, идет к столу, с удовольствием ощущая взгляд мужчины, приносит бокал с вином. Гуляков пьет, проливает вино на постель, молодые смеются, но алые пятна на простыни, кажется, заставляет их подумать об одном и том же.
— Саша, родная, за тебя — боюсь. За себя бояться отвык уже. Я выполняю долг, так родители воспитали. Крестьянин, когда пашня подоспела, ни о чем думать не может: сеять надо. Так и я: если есть тот, кто угрожает моей матери, детишкам в моем селе и старому мельнику, что сказки мне рассказывал — должен быть уничтожен. Но я не «коли-руби», я — живой человек. И, как все, дышать хочу, на рыбалку на зорьке ходить, в бане с квасом париться, тебя вот целовать. Но я офицер, и есть долг, потому что иначе стыдно, не по-мужски. Но обещаю постараться не погибнуть, теперь ты у меня есть…
— Я, пока тебя не встретила, думала, что таких уж нет давно: все на Куликовом и Бородинском полях лежат.
— Да не герой я. Просто работу делаю. Как кузнец — чтоб не стыдно перед людьми было за кривую подкову. Но вот только кажется, что все это нужно немногим. Стараюсь не думать, а не выходит…
Александра гладит супруга по впалой щеке, по перевитым жилами пальцам рук с зажатой в них папиросой:
— Нет, на мужиках мы стояли, стоим и стоять будем. Я не имею в виду половые признаки, у козлов тоже яйца имеются. Так что не мучайся мыслями, поступай, как совесть велит. А я думаю вот, куда податься в столице. Там сестра у меня, Ангелина. В палеонтологическом музее смотрителем работает. Как она там, бедная? Ее же трясло, когда кучер на лошадь кричал. А сейчас там пьяные матросы да демонстрации. Не представляю, как и на что мы там жить будем, да еще с младенцем…
Гуляков лезет в китель и достает перевязанный бечевкой пакет:
— Я получил жалованье за четыре прошлых месяца, и за два вперед взял — удалось договориться, но треть себе начфин забрал. На первое время вам хватит. А там, бог даст, приеду я к тебе с вагоном роз. И заживем…
Александра, целуя грудь мужа, шепчет:
— А я предлагаю зажить прямо сейчас. До рассвета еще — как до Москвы…
Двое рядовых, отставшие от роты, боялись не столько немцев, сколько мордобоя в исполнении слывшего сумасшедшим унтера Рябых. Наплевав на все установления скрытного передвижения по театру боевых действий, солдаты ломятся через кустарник по лощине, выводившей к реке. Главное — успеть до построения, чтобы унтер не прищучил.
И первый, кто им встретился, был Рябых. Унтер на четвереньках бежит вверх по склону. Лица на нем нет — серая кожа-маска с четырьмя кровящими отверстиями — глазницами и ноздрями. Изо рта толчками выбрасывается пенистая жидкость. Рябых, мелко повизгивая, проскакал мимо, истово взрывая землю руками и не обращая никакого внимания на нарушителей дисциплины.
По реке стелется сизая дымка, сильно пахнет прелым сеном. На коленях в воде стоят несколько солдат, побросавших винтовки. Несчастные на несколько секунд опускают лица в воду, но все же вынуждены глотать воздух, отравленный хлор-фосгеном — его концентрация здесь, в низине, самая высокая. Несколько десятков трупов спиной вверх плывут по реке. Те, что на берегу, исходят предсмертной кровавой рвотой — при таком содержании газа в воздухе отек гортани, бронхов и легких наступает за несколько минут.
Противогазы, если у кого и были, так и остались болтаться на боку: кто не успел воспользоваться, кто не сумел. Да и было тех противогазов два-три на отделение.
На позиции орудийного расчета латунные снаряды в ящике на глазах покрываются зеленым слоем окиси хлора.
Чуть повыше и поодаль, где начинается прибрежный осинник, на верхушке одного из деревьев раскачивается фигура офицера, лицо замотано мокрым башлыком. На секунду приспустив его, он истошно орет:
— Все наверх! От воды! Газы понизу! Мочите тряпки, через них дышать!..
Однако его совету последовать уже почти некому.
Гуляков, так же с лицом, обмотанным башлыком, волочит за руку подпоручика Курилло с перебитой осколком лодыжкой. Ротмистр хрипит — под башлыком дышать нечем, но надо подняться выше из загазованной низины, туда, где ветерок не дает собраться отраве. Гуляков взваливает подпоручика на плечи и тяжело бредет вверх, не обращая внимания на начавшийся обстрел: снаряды, пули привычны и не так страшны по сравнению с выжигающей глаза и внутренности бесцветной смертью.
Силы не беспредельны, и Гуляков с Курилло падают на песчаной высотке, поросшей молодыми сосенками. Отлежавшись немного, ротмистр снимает с себя ремень, перетягивает выше колена ногу подпоручика, дает ему хлебнуть из фляги воды, жадно пьет сам и глядит вниз — на высотку не спеша взбираются немцы в противогазах. Гуляков сдергивает с пояса единственную гранату, швыряет вниз и кричит что-то страшное, злое…
Взвалив на плечи Курилло, он продирается через кустарник и — останавливается. Путь отсюда только вниз, по лощине, которая ведет в низину, затянутую сизой мглой хлор-фосгена и заваленную телами отравленных.
Гуляков садится на песок и роняет голову на колени: с раненым не уйти. Достает из кармана нательный крест без шнурка, отряхивает с него табачную пыль, целует и прячет обратно.
— Herren, legen Sie Ihre Waffen[1], - доносится снизу уверенный спокойный голос. Гуляков снимает с себя портупею с кобурой и кладет рядом.
— Только жрем, спим и курим, курим, спим и жрем. Хуже каторги. Там хотя бы каменоломня есть, не зажиреешь, киркой помахать можно. Да и не так скучно, — подпоручик Курилло, расслаблено возлежащий на нарах, костылем придвигает к себе по добротному, крепко сколоченному столу, портсигар. Двое за ним играют в шахматы, тре-тий — наблюдает за игрой, то и дело впадая в дремоту. На двухъярусных нарах вдоль стен лежат в бездельном изнеможении офицеры. Один из пленных бренчит на гитаре, другой бубнит, заучивая по словарю немецкие слова:
— Бляйх… Нах… Тьфу!
На тарелках — надкушенный с двух сторон и недоеденный шницель, кувшин с вином накрыт фарфоровым блюдцем, в стаканах остывает насыщенного цвета чай. Гуляков наливает чай в блюдце, грызет карамельку и советует Курилло:
— Сходи на кухню, попроси топор, дров наколи. Они дадут. Везде должен быть орднунг, а у них чурок вон сколько скопилось. Хотя на их месте я бы этого не стал делать. Умеючи, этим топором можно всю их потешную охрану положить аккуратно и тихо.
Курилло засмеялся:
— Положить можно, невелика трудность даже на костылях. Но они, господа, злонамеренно с нами вот так, по-людски — чтобы рука не поднялась.
Офицер с гитарой бросает обиженно звякнувший инструмент в угол:
— Все, господа, так невозможно. Это не плен, а Баден-Баден. Давайте спать, а утром надо просить хоть какой-то работы, иначе с ума тут все сойдем…
За столом Гуляков шепотом сообщил Курилло:
— Истопник принес записку от Пьера. В шести верстах отсюда — городок, там нас будут ждать. Если поспешим, еще до рассвета будем у французов за линией фронта. А там наши легионеры. Обрыдло бока пролеживать. Главное, ты бы только доковылял…
— Ха, ротмистр, ты еще не видел, как бегают на костылях русские офицеры!..
Две фигуры, сливаясь в темноте с лагерной стеной, крадутся к въездным воротам. Возле них громоздится вагончик на колесах, в нем — офицеры это знают — кроме одного немца-охранника, никогда никого не бывает. Педантично смазанные петли двери не скрипнули. Винтовка стоит в углу, горит керосиновая лампа. Немец, напевая вполголоса что-то маршеподобное, пластает ножом здоровенный кусок вареного мяса. На тряпице лежит хлеб, стоит кружка.
Охранник нагибается, чтобы подобрать упавший кусок хлеба, а когда поднимается, с изумлением видит сидящего напротив и приветливо улыбающегося подпоручика. Немец раскрывает рот, чтобы заорать, но немедленно получает молниеносный удар ребром ладони по кадыку.
Спустя мгновение охранник уже сидит на лавке с выпученными от ужаса глазами, с кляпом во рту и связанными руками и ногами. Гуляков передергивает затвор винтовки, смотрит в патронник. Немец закрывает глаза и вжимает голову в плечи. Ротмистр забрасывает винтовку за спину и тихо выходит следом за Курилло, аккуратно и тихо прикрыв дверь. Немец с облегчением носом выдыхает воздух.
Но через секунду его лоб снова покрывается крупными каплями пота: из темноты появляется Курилло. Пока приготовившийся к смерти охранник перебирает в памяти детей с внуками, подпоручик и выдергивает нож из столешницы, сует его в карман, быстро заматывает в тряпицу мясо и хлеб.
— Мы возьмем на дорожку? Данке. Нах…
ГЛАВА 5
Французский Мурмелон в мае 1918 года был городом если не на половину, то на четверть точно русским. Наши легионеры — повсюду: в отелях и театрах, в скверах, в многочисленных кабачках, бистро и прочих забегаловках разного уровня комфорта и ценовой категории. С первого взгляда отличить их от французских офицеров невозможно: одеты так же, в форму французских колониальных войск, только нашивка цветов российского флага на левом рукаве кителя обозначает принадлежность этих господ к Русскому легиону. Ну и ряд особенностей в быту и публичном поведении, скажем так.
Размякшие на уже почти летнем солнышке посетители уличного кафе на тихой улочке с любопытством поглядывают на четырех русских офицеров. В том, что это нисколько не французы, у местного люда, цедящего кофе и флегматично ломающего круассаны, сомнений нет никаких. Не станут французы хлебать ложками лангедокский суп из огромных, словно тазики, мисок, запивая белым вином, положенным, как знает всякий приличный человек, только к рыбе.
Остатки сомнений относительно национальной принадлежности гостей окончательно испаряются при виде группы поддержки обедающих: на низком парапете рядком сидят два скучающих солдатика с винтовками, а между ними шлифует задницей гранит довольно крупный уже упитанный медвежонок в ошейнике на цепи, конец которой обмотан вокруг мачты освещения.
Один из офицеров подзывает официанта и просит по-французски, кивнув на медведя:
— Принеси меда и фруктов нашему товарищу, у нас сегодня праздник…
Официант притаскивает массивное блюдо с янтарным жидким медом, в котором плавают куски нарезанного яблока, и с опаской ставит угощение метрах в трех от зверя. Офицер встает из-за столика, подносит блюдо к медведю, обнимает его голову зверя и трижды прижимается щекой к морде:
— Христос воскресе, Мишка!
Едва офицеры сдвигают бокалы, пьют. Но закусить не успевают — к столику торопливо подходит нарочный, что-то быстро говорит им, легионеры встают и, надев фуражки, направляются прочь. Солдаты с отлученным от лакомства, недовольно орущим медведем, спешат следом.
Линия окопов легионеров тянется вдоль бесконечного французского виноградника, уходящего за горизонт. Под натянутой камуфляжной сеткой вкопан походный столик. На нем в чисто штабном бардачном стиле, тем не менее, удивительным образом упорядоченном, навалены карты, бинокли, револьверы, тарелки с заскорузлым сыром. Рядом на топчане храпит толстый офицер без обуви, в дырявых носках, расстегнутых брюках и разошедшемся на животе кителе.
Эту идиллию прерывают звуки, похожие на то, как если бы по брустверу застучали разом десятки перезрелых арбузов — так разрываются немецкие мины из нарезного миномета калибра 75.8 мм. Растяжки, на которых держался камуфляж, посекло вмиг, и сетка падает на спящего офицера — он барахтается под ней, пытаясь встать.
— Вашу мать! Горбаткин, сигналь тревогу!
Так же неожиданно, как начался, минометный обстрел затихает. Выбравшийся из-под сетки офицер — страдающий одышкой, не обутый, в драных носках — пробирается по ходу сообщения, вытирая платком лысину и витиевато матерясь.
За крутым поворотом окопа он натыкается на Гулякова, ощипывающего гроздь винограда и рассматривающего в бинокль германские позиции.
— Александр Иванович, что стряслось? Я там… (показывает в сторону своего лежбища) схему укрепрайона чертил, а тут…
Гуляков, застегивая пуговицы на кителе тяжело дышащего офицера, успокаивает его, как ребенка, напуганного ночной грозой:
— Михаил Аркадьевич, не волнуйтесь так. Война тут у нас. Бывает, стреляют из минометов, мерзавцы…
Вдруг Гуляков, повинуясь то ли своему пятому, то ли шестому чувству, то ли звериному чутью, не поддающемуся счету, толкает собеседника вниз и быстро наклоняется сам — поверху свистят пули, и только потом доносится пулеметная очередь. Ротмистр выплевывает виноградину, накидывает каску, упруго выпрыгивает на бруствер и, взмахнув маузерами в обеих руках, хрипло кричит:
— Вперед! Царя нет, а Отечество осталось! За мной, ребята, пошли! Живее!..
Цепь легионеров бежит по простреливаемому полю. Каждый знает закон: быстрее добежишь — скорее уцелеешь.
На Гулякова скачет немец-кавалерист на кобыле с металлическими пластинами на груди. Гуляков стоит, широко расставив ноги: со стороны кажется, что ротмистр хочет принять лошадь грудью на таран. Раззявивший рот в немом крике кавалерист уже замахивается саблей, подавшись вперед, но Гуляков, словно пес в дворовой драке, неуловимым движением откатывается в сторону и лежа стреляет с двух рук вслед пронесшемуся коннику. Тот повисает на стременах, каска сваливается, обнажая угловатый белобрысый череп. Кобыла фырчит, пытаясь зубами содрать с себя пластины.
Гуляков устало вдыхает знакомый запах поля боя: сладкого пороха, свежевзрытой копытами земли и смерти.
Трое солдат подходят к лежащему навзничь германскому кавалеристу с пулевыми отверстиями в шинели на спине. Он еще жив, слышно клокочущее дыхание. Тело, судорожно вытянувшись в струнку, затихает. Один из солдат лезет к покойному в часовой кармашек.
Гуляков говорит тихо, но в его голосе есть что-то, заставляющее всех троих, как по команде, сделать шаг назад от тела:
— Прекратить хамство. Похоронить…
Солдаты неприязненно смотрят ему вслед, а потом нехотя принимаются ковырять саперными лопатками сыпучую, не комкающуюся песчаную почву.
Большая палатка полевого госпиталя оборудована в овражке, со всех сторон закрытом от обстрела. Отсюда до поля боя всего верста, и в палатку свозят тех, кто еще жив, но к кому уже примеривается смерть, и она или уходит, или получает желаемое — кому как повезет.
Михаил Аркадьевич лежит на кровати с лицом белее наволочки, только черные синяки вокруг глаз. Нижняя часть туловища закрыта простыней, но видно, что ног нет выше колен — линия ампутации заметна по полосам крови на простыне. Неслышно подошедшая сестра милосердия промокает пот на его лысине бумажной салфеткой.
На табурете в изголовье сидит Гуляков.
— Михаил Аркадьевич, держись. Скоро тебя к французам в госпиталь перевезем. А там, знаешь, какие сестрички…
— Иваныч, ничего уже не будет… От меня половина осталась, а ты еще целый. Потому говорю: остерегись. Нижние чины хотят в Россию на раздачу земли. Им эта война — что мне теперь сапоги. Поперек встанешь — на штыки поднимут. Я слышал разговоры в батальоне. Спасайся…
Из-за ширмы к кровати подходит сестра, берет руку раненого и отработанным движением вводит в вену несколько кубиков морфина. Михаил Аркадьевич устало закрывает глаза.
Сестричка — молодая лицом, но не по годам старая его выражением — обреченно машет рукой:
— Идите, ротмистр, пусть поспит…
Поделиться книгой: