Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот и все. Еще укол надо, от инфекции. В то место, которое для седла. Снимайте брюки. Ну, хорошо-хорошо, в предплечье сделаю.
Она помогает Гулякову снять с одной руки китель, закатывает рукав исподней рубахи, протирает спиртом повыше локтя и втыкает иглу шприца.
— У вас не мышечная ткань, а деревяшка, иголка гнется…
Опуская рукав, она мимолетно скользит кончиками пальцев по рельефному трицепсу, задерживаясь на нем на неуловимо малую долю секунды, но это прикосновение — из тех, что обязательно фиксируются мужским подсознанием и не забываются.
— Больно было?
— Терпимо.
— Вы считаете себя выше боли? А в окопе вчера зубами скрипели украдкой.
— Я же не истукан.
— Ну, значит, показалось…
Гуляков перед куском зеркала с бритвой, кое-как зажатой в забинтованной руке, не столько поет, сколько раздраженно бормочет старую казацкую песню.
— Аспид, вон пошел, без тебя весь изрезался! — он наугад сучит босой ногой, пытаясь отогнать трущегося подле черного кота со свалявшейся шерстью, похожего на мочалку трубочиста. Не выдержав домогательств, ротмистр отшвыривает бритву и выдергивает из стены штык-нож — кот на всякий случай, распластавшись по полу, исчезает под постелью из досок, уложенных на кирпичных столбиках.
Гуляков роется в вещах, выуживает банку консервов, вспарывает ее тремя движениями штык-ножа и вываливает содержимое в фарфоровое блюдо с изображением ангелочков, сидящих на облаках.
— Иди сюда, жри, подлец, полный набор необходимых воину питательных веществ.
Ротмистр, глянув в зеркало и обтерев лицо полотенцем, отгинает край жестянки, чтобы коту было удобнее. Тот с готовностью засовывает в банку всю морду до ушей.
Гуляков, хотя и приказал себе в первый фронтовой день забыть о мирной расслабленности и удовольствиях, все же ценит редкие минуты отдыха вблизи передовой, когда не нужно никого тащить в атаку, а потом подсчитывать потери, узнавая в останках дымящейся плоти то, что еще миг назад было боевыми товарищами. Когда можно побриться, надеть чистую рубаху, выпить крепкого чая, настоянного на только что сорванном можжевельнике, и лечь на постель, закинув руки за голову. И вот, на границе сна и бодрствования, он опять столкнулся с тем, что смакует неуставные ощущения: тонкие пальцы, осторожно наносящие мазь на обожженные руки, встречный взгляд через плечо, теплое бедро, обтянутое серой тканью, под рукой…
Гуляков трясет головой, встает и подходит к окну. У входа в лазарет в снарядной повозке, на скорую руку переоборудованной в ездовую, сидит Александра, держа вожжи. Калюжный что-то с воодушевлением рассказывает женщине, жестикулируя — видимо, изображает какой-то боевой эпизод в ролях. Женщина смеется — не на манер девиц, желающих непременно произвести впечатление на офицера и ради этого согласно подхихикивающих любой произносимой глупости, а заливисто и искренне.
Калюжный придвигается совсем близко к собеседнице, что-то говорит на ухо. Та отрицательно качает головой, взмахивает вожжами, рыжая лошаденка понуро бредет под темный свод липовой аллеи. Офицер спешит следом, что-то горячо доказывая. Александра снова смеется и пододвигается, освобождая Калюжному место рядом с собой. Тот садится, приобнимает возницу — дабы не свалилась ненароком — и повозка неспешно скрывается в вековых липах.
Гуляков набрасывает на плечи китель, подхватывает портупею и выходит, громко треснув дверью. Сыплется штукатурка, а кот ныряет под кушетку прямо с банкой на морде.
ГЛАВА 3
Близость передовой никак не влияет на лесное июньское буйство. Только чуть обеспокоеннее трещат сороки при отдаленных разрывах снарядов, да в еще более глубокие овраги забивается днем кабан. Лес, вне зависимости от действий 267-го пехотного полка, полон летних запахов молодого травостоя, юных цветов, исступленно носящихся бабочек, какого-то верещания, посвистывания, интимного шума и приватного треска. До увядания природы еще пара месяцев, и жизнь только зарождается, только начинается…
— Александра Ильинична, глядите — словно кровью набрызгано. Хотя она вам, конечно, надоела уже, — Калюжный соскакивает с повозки, не жалея галифе, падает на колени, рвет веточки земляники и подает попутчице букетик красных, только-только созревших, ягод. — Ну, я же прав, и вы в душе согласны с этим. Не место тут женщине. Зачем вы здесь, на пороховой бочке, среди мужичья — по зову долга или из интереса? Нет, я понимаю, конечно: патриотизм, Отчество в опасности, все как один, кто, если не я и так далее. Но, если оставить все эти погремушки репортерам и положить руку на сердце: вы в тылу можете сделать для Отечества не меньше, а больше, согласитесь.
— Ну, если только в цирке дрессировщиков перевязывать…
— Слышал я от ваших коллег, что вы сторонница не консервативного, а активного хирургического вмешательства в лечение пулевых и осколочных ранений. И тем самым добиваетесь впечатляющих результатов в лечении. У меня есть связи, я мог бы похлопотать, лазарет без вас не пропадет, а военно-полевая хирургия как нау-ка — потеряет.
— Андрей Тимофеевич, вы что — специально готовились к встрече со мной, докторов расспрашивали? И, пожалуйста, не надо этой песни — про то, что мне, утонченной, не в гнойных струпьях ковыряться, а в театральной ложе сидеть в промежутках между производством на свет ангелочков для мужа. Не продолжайте, спектакль в вашем исполнении вышел несколько иной, чем мне представлялось, но все равно он известный, а потому скучный до невозможности. Потому что я знаю, что в последнем акте…
Калюжный букетиком земляники проводит по обнаженной ниже локтя руке Александры, глядя ей в глаза. Та, не отрывая взгляда, берет несколько ягод и отправляет себе в рот.
— Ротмистр, а вы с Гуляковым ведь товарищи по училищу? Скажите, он всегда такой был… прямой, как шомпол, с уставом под подушкой?
Калюжный оживляется и бежит за очередной порцией ягод.
— До чего же верно… вы подметили! — стоя на коленях и выдирая всю траву подряд — землянику, ромашки, клевер, ротмистр поглядывает на стройные ноги на облучке. — Он из простых казаков, а у тех как: сказано батькой, что пряжка ремня в двух пальцах от нижней пуговицы — всё, закон. Хотя мне он больше напоминает норманна бесчувственного. Тоже всегда готов в Валгаллу прямым ходом, не разбирая дороги. Не хотел бы оказаться с ним в разных окопах. И дело даже не в том, что он пулей с тридцати шагов фуражку с головы снять может. Гуляков… он страшен тем, что страха в нем нет. Саша… Можно вас так называть? Саша, ну так я жду вас вечером после дежурства? Только не говорите «нет»!..
Он вываливает ей под ноги охапку травы и идет рядом, держась за повозку. И, болтая что-то романтически-необязательное, размышляет над тем, почему эта докторша с такой замечательной попой и ногами никак не среагировала на столичные перспективы, а принялась расспрашивать о солдафоне Гулякове.
Гуляков, сам не заметив, как, превратился на фронте в сову. Ночью все его чувства обострялись, это было что-то первобытное, навыки предков: он чуял запахи издали, различал в темноте не только силуэты, но и детали и слышал, если за версту хрустнула ветка. Вот и минувшей ночью он проверял охранение, пугая посты неслышным кошачьим появлением ниоткуда. А как рассвело, прилег вздремнуть на снарядных ящиках в окопе, укрывшись с головой шинелью.
Снилась ему скомканная бессмыслица, фрагменты чего-то целого, что он не мог охватить целиком и связать в одну картину: мать, вытаскивающая щепу из его босой пятки, рука священника, благословляющего людей позеленевшим медным крестом, стремительно приближающаяся земля с колючками на ней, крик женщины…
— Вашбродие! Господин ротмистр!..
Едва только солдат дотрагивается до его плеча, Гуляков уже стоит на ногах, застегивая крючок гимнастерки.
— Что там, Ступин?
— Госпитальная подвода на нейтралке застряла, к нам за раненым ехала!
— Вон там, вашбродь, где три дороги сходятся. Заплутал небось, мракобес. Там и докторша тоже…
В окопе, навалившись животом на бруствер и настроив окуляры бинокля, Гуляков выхватывает искомую картинку: попав колесом в воронку и сильно накренившись, стоит подвода, возле лошади лежа копошится возничий. А от подводы в сторону неприятельских окопов немец внушительных габаритов тащит женщину в знакомом сером платье. Александра пытается отбиваться кулаком, но на возбужденного амбала это не оказывает никакого видимого воздействия.
В голове Гулякова включается уже знакомый ему механизм, не дающий времени на обдумывание: тело действует, словно по программе, заранее заложенной и ждавшей своего часа. Он сдергивает с плеча солдата винтовку и бежит по ходу сообщения, расшвыривая в стороны солдат. Добежав до края окопа, далеко вдающегося в поле, он зубами срывает с указательного пальца правой руки бинт, вкапывается локтями в песок, впечатывает щеку в дерево приклада и с силой несколько раз выдыхает, успокаивая дыхание.
До немца, волокущего в свои окопы Александру, далеко — на границе не то что точности, а вообще дальности выстрела. В прицельную рамку силуэты едва видны. И они не статичны. Так, спокойно, это нужно, это можно сделать… Зафиксировать прицел, поправка, ветер… нет ветра… славно, уже лучше…
Гуляков плотно прикрывает веки и вращает глазными яблоками, медленно открывает глаза — мишень стала немного четче: спасибо тебе, Захарчук, за науку… Теперь поймать миг между ударами сердца…
— Прости и управь, Господи…
Палец в коросте от ожогов нежно тянет спусковой крючок — как травинку с божьей коровкой в детстве: наклонить, но чтоб не свалилась…
— Отпусти, сволочь!..
Александра растопыренными пальцами пытается добраться до красных — то ли перепоя, то ли с недосыпа — глаз сопящего мужика, бьет по голове, по бочкообразной груди. Но это то же самое, что кулаком долбить раскормленного хряка-двухлетка. Ее тошнит от сильнейшего запаха пота и зловонного дыхания мужика — какой-то смеси прелой соломы, чеснока, табака и шоколада. Сил уже нет, и вот-вот брызнут слезы, мигом сливая последнюю энергию, позволяющую сопротивляться.
— Komm, Hündin… («Пошли, сучка»), — утробный рык вдруг прерывается резким ударом, который отдается во всем теле Александры так, что заныли зубы, а в ушах зазвенело. Ее глаз не смог, конечно, уловить момента, когда в сальные волосы над ухом немца вонзилась разнесшая череп пуля из трехлинейки, лишь по щеке мазнуло упругим языком горячего воздуха. Громила отлетает в сторону и грузно заваливается, увлекая за собой женщину. Ее лицо, грудь и руки покрыты кровяным бисером, резко и знакомо пахнет плотью.
Она отдирает от себя руки, вцепившиеся в нее посмертной хваткой, и встает на колени, ошалело оглядываясь, не обращая внимания на выстрелы — германцы, наблюдающие охоту своего товарища из окопов и обозленные несправедливым ее исходом, открывают шквальную стрельбу. Женщина замирает в ступоре, не в силах двинуться. И вдруг снова ее сбивают с ног, на этот раз толчок был в спину, она падает лицом в песок, набрав его полный рот, а сверху на нее наваливается еще что-то тяжелое и жарко шепчет в ухо знакомым голосом:
— Лежать! Тихо, тихо, все хорошо…
Ротмистр, накрыв собой Александру, быстро прикидывает путь отхода так, чтобы хоть немного укрыться в небольших складках почти ровной местности. Он переворачивает женщину на спину, берет ее руки в свои, сжимает и, глядя в глаза, жестко командует:
— А вот сейчас — за мной, бегом, как курсистка на свидание, туфли — к черту! Не оглядываться! Пошли!..
Она знала, что просвистевшая пуля — уже не твоя, но все равно этот ужас преследовал ее потом долго, не давал спать, приходил и днем, когда где-то раздавались выстрелы. Казалось, свой окоп, такой родной и домашний, не приближается, а отдаляется. И если бы не сильная ладонь, тисками сдавливающая и тянущая так, что едва не выворачивает руку из плечевого сустава, она легла бы прямо там, на поле, и зарылась лицом в песок, чтобы ничего не видеть и не слышать.
Гуляков переваливает обессилевшее женское тело через бруствер, где Александру принимают солдатские руки. Она сидит на дне окопа, плечи трясутся, но она стыдится этих слез. Платье задралось, обнажив стройные ноги до подвязок чулок. Гуляков пытается прикрыть их платьем, но Александра отталкивает его руку и поправляет одежду сама.
Ротмистр, отдышавшись, закуривает и интересуется:
— Зачем вы сами за раненым поехали, у вас что, санитаров не имеется?
Женщина, с отвращением оттирающая куском бинта кровь немца со своего лица, на миг теряется, но быстро приходит в себя.
— Ротмистр, а вы зачем сами из окопа выскочили? У вас что, солдат нет?
Ей помогают подняться, Александра отряхивает песок с платья и идет по ходу сообщения, уже очнувшись и совсем по-женски подобрав подол, чтобы не испачкаться в грязи и песке, не замечая, однако, что она в одних чулках — туфли остались на нейтральной полосе. Но вдруг останавливается и, обернувшись, улыбается Гулякову. Тот уже готов ответить на слова благодарности что-то дежурное: «Да что вы, не за что, право слово», но слышит:
— И еще, к вашему сведению: если курсистка надлежащего качества, то это к ней бегут на свидание, а не она…
Перед лазаретом, в ольховнике, возле штабеля наставленных в пять ярусов гробов, еще пахнущих свежеструганным деревом, с упоением заливаются соловьи. Поставив на один из вереницы гробов ногу, Калюжный тряпицей усердно начищает сапог, добиваясь ровного блеска голенища.
Выбравшийся из ольховника Гуляков похож на егеря, запившего горькую в своем лесу и под эту лавочку не выходившего оттуда в мир по крайней мере месяц: сапоги с каймой желтой глины, галифе и китель — в пятнах пушечного сала и еще бог знает чего. Дополняют картину грязные клоки бинтов, свисавшие с пальцев рук.
Калюжный возвеселился:
— Саша, ты зачем сюда? Ай, приболел? Вот беда-то…
Пробегающая мимо сестра милосердия с охапкой постиранных пижам хихикает, кинув быстрый взгляд на обоих.
Гуляков не успевает ответить — в дверях появляется озабоченная Александра в белых медицинских перчатках, испачканных кровью. Кивнув Калюжному, она делает выволочку Гулякову:
— Александр Иванович, вы требуете дисциплины от подчиненных, а сами перевязки прогуливаете. И что это вообще с вами? Вы сидели в засаде в луже, а врага долго не было?
— Александра Ильинична, прошу прощения. Ставили минное заграждение на фланге. Солдаты неопытные, пришлось по принципу «делай, как я». Не успел привести себя в порядок, извините…
В коридорчике, отделяющем дверь от помещения для раненых, в свете тусклой лампы Александра, шагающая впереди, вдруг резко останав-ливается, повернувшись к Гулякову.
— Ротмистр, тут сегодня полное сумасшествие, тяжелых много. Давайте-ка я вас потом перевяжу.
Гуляков с готовностью соглашается:
— Отлично, завтра… во сколько?
— Нет-нет, сегодня, а то, не ровен час, загноится — вы же этими руками, даже боюсь представить, что сегодня делали. Ближе к ночи. У меня. Если, конечно, вы в это время не окажетесь опять в каком-нибудь заминированном болоте…
Гуляков с облегчением вздыхает, выбравшись из спертого лазаретного воздуха. На лужайке неподалеку выздоравливающие офицеры, сидя в кружок на брезентовом полотнище, играют в карты. В центре — самовар и горка сушек, игроки поочередно наливают из него что-то в алюминиевую кружку, выпивают, трясут головами и закусывают, хрумкая сушками. Один терпеливо, раз за разом, пытается исполнить гамму на гармошке.
Гулякова у входа ждет Калюжный:
— И милосердные богини приняли воина в исцеляющие объятия…
— Андрей, тебя только могила исправит. Ты хоть что-то без ерничанья способен сказать?
— Ну, надеюсь, ее еще не вырыли ту могилу. А всерьез — вот пошли, присядем, потолкуем. Всерьез — можно, и даже нужно…
Офицеры идут в тень деревьев, снимают со штабеля один из гробов, садятся на него. Гуляков, измотанный службой, чувствует подступающее раздражение: вместо того, чтобы скинуть грязные тряпки, помыться, побриться и, наконец, вытянуть гудящие от беготни с минами ноги, придется слушать живущего где-то на другой планете штабного франта с начищенными зубным порошком аксельбантами.
— А помнишь, после экзамена шампанское ночью на крыше казармы пили? Ты еще тогда нас на вдову променял, сбежал в самый разгар гулянки. Славно было, бесшабашно. Куда все подевалось? Ну, знали, что война — не прогулка. Но разве таким все виделось? Не говорю про балы, эполеты, шашкой по горлу бутылки шампанского и восторженных купчих штабелями — это заманиха для юнкеров. Но, Саша, чтоб вот такой бардак с самого верха до низа! Гнусность, тупость, трусость на фронте — дурной сон просто…
— Ты всю пашню-то одной бороной не приглаживай, — устало отвечает Гуляков. — Давно бы в Ростове да Владимире шнапс рекой лился, кабы не мужики упертые, что не сдвинешь с позиций, да офицеры, которых и не знает никто. Вон ротмистр Врангель под Каушенами в рост с одной шашкой повел на укрепрайон князей да графьев сопливых. Первый раз мальчишки в деле были, только погоны получили! Их пинками никто не гнал, сами шли. Половина из них там осталась, но и врага потрепали. Или Деникинская Железная бригада в Галиции: у германцев после его атак головы поседели — те, что уцелели. Хотя и наших легло там миллион, считай. А если рыба с головы завоняла — так тебе виднее наверху. Да уж ты, небось, принюхался, и не воротит…
Устав от очень длинной для себя речи, Гуляков сует ладонь в разлохматившихся бинтах в карман кителя и, морщась от боли, достает портсигар.
— И не заходи издалека, Андрей, не люблю, знаешь ведь. Что хотел? Ты просто так ничего не делаешь, зачем меня позвал?
Калюжный придвигается ближе, предварительно прощупав на предмет щепы гробовые доски:
— Твоя правда Я не просто так в эту фронтовую дыру забрался — знал, что ты здесь. Предложение имею. Ты в облаках не витаешь на манер питерских чистоплюев, тверд рукой и хладен умом. Война проиграна, Саша, везде вакханалия, дай себе в этом отчет. Еще чуть — и все рухнет, железные бригады твои и стальные князья — это подпорки, толку чуть от них, если вся башня из дерьма…
— Короче.
— К разуму твоему обращаюсь. Пора о себе уже подумать. Хорошее Отечество тем и хорошо, что всем в нем живется благодатно. Ведь так?
Гуляков зашвыривает окурок в кусты:
— Отечество — не водка, плохим не бывает.
— Ну не звени ты шпорами! Голова же у нас не только для фуражки. Ни в одном уставе не сказано, что защитник Отечества должен деньгами одалживаться, чтобы кобылу в ресторан свести. На себя посмотри — босяк, хоть и ротмистр. Мы можем себя обеспечить, Саша. Ты задачи опасные любишь, знаю. Есть одна такая. Кроме тебя, не вижу помощников. Про социал-демократов слыхал, наверное?
— Да пошел ты со своими столичными погремушками! Моя политика — батальоном командовать. А что социалы, что демократы… Поставь первой линией перед кайзеровой гвардией — до обозов завоняет.
Калюжный с готовностью подхихикивает:
— Я бы и сам шантрапу эту к стенке поставил, но оно еще успеется. Ну, так ты выслушаешь меня?
— Только без художеств.
— Задача фельдъегерская: доставить политическим засранцам деньги. Их до Варшавы довезут, ну а там мы примем, и — до Питера. Три-четыре ходки, за раз не выйдет, много поклажи. Мне предложили, я подбираю людей. О тебе сразу подумал. Это очень большие деньги, Саша. Миллионы. И нам толика малая за хлопоты достанется.
Гуляков соскребает веткой глину с сапога и внимательно глядит на собеседника:
— Андрей, а не боишься, что потом рук не отмоешь до скончания века?
— Гуляков, ты придуриваешься, или на самом деле тебе отец мозги в детстве деревянным ружьем отшиб? Люди трезвые о мирной жизни уже думают, состояния делают. И не худшие, заметь, люди-то. Брось святого Георгия изображать. Пошли, выпьем, глядишь, с тебя шелуха слетит. И еще: не мы те деньги повезем — других фельдъегерей найдут. Эту машину не остановить, брат, там такие персоны замешаны — я даже про себя их называть боюсь, не то что вслух.
Гуляков устало закуривает очередную папиросу и равнодушным тоном, каким излагают новобранцам правила намотки портянок, говорит, глядя в сторону:
Поделиться книгой: