#заяц_прозаек

— Удалось остановить?

— Конечно. Эти механизмы работают безупречно. Нажать на родителей, на чувство гордости, на избранность, на страх перед изоляцией.

— Это хорошо.

— Отец Бергман, — спросил отец Лоренцо. — Все хочу спросить. А чем закончилась та история? Ну, с княжной, которую ящер так и не вернул.

— А, — погрустнел отец Бергман. — да, там тяжелый сюжет. Пришлось генетикам вмешаться.

— Даже генетикам?

— О да. Это тоже была любовная история, но они уже не дети были, через родителей не получилось, а на чужое мнение им было плевать…

— Я ценю ваше доверие, отец Бергман.

— Да ну что вы, дело за давностью закрыто, неужели бы я иначе рассказал. А так да, генетики разбирались с последствиями. Ну посудите сами, зачем нам здесь драконы.

— Да уж, — поежился отец Лоренцо. — Драконы нам тут ни к чему.

Ая Евдокимова. Весеннее волшебство

Девочку звали Вера, у нее были рыжие непослушные вьющиеся волосы и длинные ноги. Она жила в центре города в небольшой угловой квартире с родителями и младшим братом Колей. Брата водила в детский сад, а сама бежала потом в школу. Школа была математическая, Вера любила цифры и легко считала их в уме, сколько бы их ни было. А еще в школе была особая программа, у них были даже в начальной школе уроки по черчению, музыке, логике и спортивной гимнастике. В школе Веру недолюбливали девочки за независимость и не шептались с ней на переменках. Еще они хвастались заграничными платьями или барбями, а у нее не было. Она считала их задавалами и играла с мальчишками. Поэтому ей часто приходилось подшивать на уроках или после то оторванный воротничок, то манжеты на форме. А в звездочке ее были одни мальчишки, всех мастей: белобрысый хулиган Васька у него даже ресницы были белые, курносый Федька, который любил корчить рожи на уроках, маленького роста Слава, драчун и хохмач, темноволосый и голубоглазый отличник Петя. Они любили приходить к ней домой и вместо домашних заданий и прочих октябрятских дел играли с Колей. Она в это время сбегала на улицу и бродила в переулках. Ей очень нравился Петя, но голубоглазый Петя любил только одну математику и играть с ребятами, а на нее не обращал никакого внимания. Вот она и сбегала от неловкости и застенчивости подальше от его глаз.

В одном из двориков-колодцев как-то осенью она увидела в окне первого этажа, как взрослые женщины перед зеркалом в зале танцевали незнакомый танец в длинных юбках, стучали ногами и делали красивые движения руками. Ей так понравилось, что она стала приходить к этим окнам регулярно и подглядывать. Войти внутрь она не решалась, там же все взрослые, а так музыку было слышно и можно было тихонько повторять. Там же под окнами любили полеживать или прогуливаться кошки и коты, они Веру не боялись, привыкли, что малая приходит, смотрит и танцует в любую погоду. Девочка полюбила их, дала каждому имя, и, если ей удавалось, что-то припрятать от школьного обеда, делилась с ними котлетами или рыбой. Старушки у подъезда, завидев ее, говорили: «идет кормилица кошек», — и не обращали после никакого внимания, пусть пляшет.

Так прошло полгода, Вера уже знала много движений, но никому не рассказывала о своем увлечении. Позже она услышала, как одна старуха другой сказала с важным видом, что в этом окне занимаются фламенко. Так она и стала искать в газетах объявления по танцам, но никакого фламенко для детей не было. Да и для взрослых не было, танцы-то испанские.

Вера так вдохновенно занималась, что не замечала, что за ней подглядывали с той стороны окна. А подглядывали за ней регулярно, что-то записывали в тетрадку после, улыбались, качали головой, шептали и прочее около критическое.

Тем временем женщины стали танцевать с веерами, своего у Веры не было, взять было неоткуда, так она сделала из бумаги, но он то не складывался, как нужно, то предательски вовремя не раскрывался, как с ним ни мучайся. Как-то на ее борьбу с самодельным веером обратила внимание одна из старушек и принесла ей из дома свой, белый кружевной, явно старинный. Вере было неудобно его брать просто так, хотя ее и уговаривали. Так она познакомилась с Марфой Леопольдовной, старой польской дамой названной Марфой в честь какой-то прочитанной некогда ее родителями книжки. И позже девочка с удовольствием заходила к ней и помогала по мелочи по хозяйству, то хлеб заносила, то молоко, то пол мыла, то подметала. А Марфа Леопольдовна за это Вере к вееру выдавала шаль белую и юбки голубую, белую и красную. Домой эти сокровища девочка не носила, боялась, что родители найдут и начнутся расспросы, что и откуда. Поэтому теперь перед занятием заходила к старушке помочь и взять свои богатства из шкафа. Как же ей нравились эти обновки, иногда, если удавалось сбежать из дома пораньше, она приходила и полчаса кружилась в них, помахивая веером и воображая себя знатной дамой перед одним из зеркал у Марфы Леопольдовны.

Скоро наступила весна, и тут вдруг Вера заметила, что в школе что-то изменилось. Девочки на переменах по-прежнему шептались, но в их взглядах на нее не было прежнего презрения, а скорее смесь удивления и любопытства. Однажды она по привычке бежала в уже ставшим родным дворик, но вдруг услышала за спиной какой-то шепот и шаги. Оглянулась, а там никого. Решила идти помедленнее, мало ли. Шаги прекратились, но девочка решила на всякий случай идти более длинным путем. По дороге она споткнулась, не заметив старого бревна, и налетела на куст сирени. В сирени гнездились птицы, которых она спугнула, и вдруг ей показалось, что из гнезда с ней кто-то заговорил человеческим голосом: «Великая танцовщица идет, а еще ее мальчик любит красивый». Вера замотала головой: «показалось», — подумала. И тут снизу кто-то зашипел: «Нечего удивляться, шла бы ты уже, всю охоту испортила». Девочка посмотрела под ноги, там затаился черный кот с подранным левым ухом, который иногда приходил в гости к белой почти фарфоровой кошке Мэри из того самого фламенкового двора. «Чего уставилась? Иди уже, а то на свои танцы опоздаешь», — проворчал кот и посмотрел на нее, прищурив правый глаз. Вера решила, что это глюки, но решила не мешкать и не разбираться, отряхнулась и пошла дальше. Идти стало труднее, с каждой ветки ей что-то говорили, все встречные коты, собаки и прочая живность, приветствовали и что-то советовали. Тут уж было не до неверия, одна надежда была на Марфу Леопольдовну. Вдруг у доброй старушки найдется какое-нибудь лекарство, а может и объяснение с утешением в придачу.

Марфа Леопольдовна встретила ее во дворе и стала поторапливать, уже начали, а девочка была без своих сокровищ. Вера только хотела что-то сказать, а старушка посмотрела на нее сквозь очки и бросила: «Успеем еще разобраться, что к чему, скорее бери веер и юбку». То занятие было поворотным. Вера подошла к привычному месту по ту сторону окна, стала повторять движения и вдруг почувствовала под ногами деревянный пол. Удивленно посмотрела перед собой и увидела в зеркале красивую рыжеволосую даму, которая танцевала в зале вместе со всеми. «Что-то не то происходит сегодня, с того самого куста сирени,» — подумала Вера, а потом споткнулась в мыслях под внимательным и добрым взглядом испанки-учительницы. В голове промелькнули слова мадам: «Не отвлекайся, локоть выше, держи точку в повороте, больше бедер» и что-то еще, но девочка не разобрала, с недоумением глядя по сторонам и увидев, что музыку никто не прерывал и с ней не заговаривал. «Странно», — подумала Вера, зажмурилась, открыла глаза пошире, но она так и стояла в зале, в зеркале по-прежнему отражалась рыжая дама, а мадам загадочно улыбалась.

Когда занятие кончилось, девочка не поняла. Вдруг она словно очнулась ото сна и, посмотрев под ноги, увидела, что стоит на земле около окна, а об ее ноги трется фарфоровая Мэри. Вера машинально погладила кошку и пошла относить по привычке вещи к Марфе Леопольдовне на третий этаж. Дверь была приоткрыта, свет не горел, а где-то на кухне свистел чайник. Она прикрыла за собой дверь и пошла выключать чайник. Старушка вышла из ванной и пригласила ее на чай с бубликами. Вера хотела было отказаться, но вспомнила все произошедшие странности и решила расспросить, вдруг найдутся все ответы. Марфа Леопольдовна сняла очки, подула на них и протерла тряпочкой и тихо сказала: «Первый экзамен ты сдала на отлично, посмотрим, как дальше справишься». «Какой-такой экзамен» — не успело пронестись в голове у девочки, как там же возник ответ тихим голосом старушки: «Какой-какой, на мастерство». Вера поняла, что все становится загадочнее и надо срочно бежать домой, а завтра все будет, как раньше и никаких говорящих животных, никаких голосов в голове и прочих глупостей. Она встала и пошла в коридор, и на повороте из кухни высветилась перед ней надпись: «Как знаешь, но как прежде не будет». Вере стало не по себе, она вспомнила все те сказки про добрых старушек, которые потом оказывались бабами-йогами и ели детей и в ужасе выбежала на улицу. На асфальте у подъезда ей подмигнул кусок мела и написал следующее прямо у ее ног: «Зря испугалась, скоро начнется настоящее веселье, любовь, весна же на дворе». Девочка попятилась, перепрыгнула надпись с закрытыми глазами и побежала со всех ног…

Когда она пришла домой, оказалось, что мальчишки еще у них и по-прежнему играют с ее младшим братом. Белобрысый Васька, увидев ее в коридоре, закричал: «Полундра, девчонка на палубе!» Остальные засмеялись и стали наперебой расспрашивать, что она сегодня больно рано, неужели уже нагулялась, вроде дождя не было, как и смысла приходить пораньше. Вера удивилась, занятие было как обычно, а на часах было только семь часов, словно она и, правда, гуляла всего полчаса. Зато мальчишки были рады ее раннему приходу и стали показывать ей самодельный корвет из дивана, подушек и других подручных средств. Девочке было непривычно, обычно они играли с ней в другие игры, свои самоделки от нее прятали, а тут хвастались и все объясняли. Но это было еще все ничего, пока опять чей-то предательский голос не сказал в ее голове: «Посмотри назад, только аккуратно, ты ему нравишься, не спугни». Вера вздрогнула и вдруг услышала, как Петька закричал: «Свистать всех наверх! Пора поить гостью ромом! Скоро ночь, до ближайшего порта далеко». Кто-то выключил свет, кто-то протянул ей кружку с чаем — так она стала свидетелем пиратской вечеринки. И там где-то в свете фонаря, светившего в окно, ей подмигнул голубоглазый Петя или ей опять показалось.

Ночью во сне ей снились все вместе: Марфа Леопольдовна верхом на черном ухажере кошки Мэри, мадам, танцующая в красном платье с белой шалью, смеющийся Петька и поверх всего горели золотые буквы: «Завтра новый экзамен». Вера мотала головой, пытаясь прогнать противные буквы, металась во сне так, что к ним с братом в комнату зашла мама и погладила ее по голове. Надпись пропала, а с ней и прочие прелести странного сна. Девочка проснулась чуть раньше будильника, зашла в ванную, а оттуда пришла на кухню готовить завтрак. За окном светило солнце, на подоконнике с той стороны сидел маленький воробышек. Она кинула ему хлебных крошек в открытую форточку и вдруг услышала: «Удачи тебе, маленькая принцесса!» «Ну вот, — подумала Вера, — ничего никуда не делось, волшебство какое-то». На кухню пришел попить их серебристый кот Север, потянулся и промурлыкал: «Да, обычное такое, стандартное, не забудь свою красную ленту, а то не сдашь». Девочка решила, что удивляться можно по дороге, а опаздывать в школу никак нельзя. Накормила брата завтраком, отвела в сад и побежала по знакомой тропинке.

В школе было непривычно громко, все что-то обсуждали, спорили, ругались, а когда Вера показалась в коридоре вдруг замолчали. И казалось уже, что тишина будет вечной, но нет, пришла Наталья Ивановна и позвала всех из второго Б на урок. После урока чистописания девочка побежала в туалет отмывать от чернил пальцы, как она ни старалась, перьевая ручка не сдавалась и всегда ставила ей в тетрадь кляксы и пачкала ей руки и губы. За это ее иногда дразнили одноклассники, но сегодня что-то не стали, словно что-то задумали. Когда она решила выйти в коридор, оказалось, что дверь чем-то подперта снаружи, и она услышала голос Ани, которая что-то тихонько напевала с той стороны двери. Вера стала звать Аню, но та не отозвалась, вместо этого на двери стали появляться буквы на каком-то непонятном языке. Девочка разозлилась, что же это происходит, в туалете заперли, буквы неизвестные, кто издевается и за что. После всех букв другим светом была приписка: «Расшифруй меня, и будет тебе счастье». Вера не привыкла сдаваться, вскоре стали проступать закономерности и в голове последовательности стали складываться в слова больше похожие на волшебное заклинание. «Быр-бяр-бир, тру-та-те, хочешь ездить на коте, приходи в знакомый двор, там в кустах скрывался сор, приберись и соберись, на экзамене вложись, будет за углом любовь, только сердце приготовь». Как только девочка произнесла последнее слово, за дверью она услышала голос Натальи Ивановны: «Что за гадость вы тут удумали, ну-ка быстро отодвиньте стол, кого на этот раз заперли?» Тут дверь открылась, зазвенел звонок, и Вера побежала на последний урок.

Как и обычно девочка с мальчишками из своей звездочки зашла в детский сад за Колей, открыла всем дверь квартиры, накормила обедом и собралась уходить. Тут к ней подошел курносый Федька и шепнул на ухо: «Ты ленту свою забыла взять, поторопись, а то не сдашь». Вера хотела было его поймать и все наконец узнать, но он улизнул в комнату с победным криком индейца.

Когда она подходила к арке, ведущей в ее любимый двор-колодец, ее там встретила Марфа Леопольдовна и кроме привычных предметов дала ей два небольших черных шелковых шнура. Девочка хотела было спросить, зачем это, но, как и вчера в голове сам собой возник ответ: «Увидишь. Ни пуха!» В окне уже все собрались, кого она привыкла там видеть в последние полгода, кошки ластились около ее ног. Вдруг она опять словно потеряла сознание и оказалась по ту сторону. Они танцевали как вчера, в зеркале была вместо нее рыжеволосая дама, а в голове сами собой появлялись замечания мадам. Вдруг мадам подозвала ее и сказала: «Ты сдала второй экзамен, мне нужны твои черные шнуры». Вера протянула шнуры и увидела, как ловкие руки вставили их в деревянные кастаньеты, завязали сложным узлом и протянули ей их обратно уже в бархатном мешочке.

Через минуту девочка оказалась на улице, вдруг споткнулась и упала на что-то мягкое. Мягким оказался Петька, и она вскрикнула от неожиданности. Он не пошел сегодня играть с остальными, а решил проследить, куда же она бегает, почему поздно возвращается и что же там делает. Вера вскинула левую бровь и попробовала посмотреть на мальчика решительно и сурово, но у нее не вышло. У него был такой довольный и одновременно смущенный и виноватый вид, что она рассмеялась. Голубоглазый Петя тоже рассмеялся, встал, отряхнулся, положил в карман ее платья бумажку и пошел в сторону дома, насвистывая, как ни в чем ни бывало. Вера увидела, что юбка, шаль и веер уже в руках у Марфы Леопольдовны, которая стояла у двери подъезда, тогда решилась и вытащила бумажку из кармана. На бумажке было только написано корявым Петькиным почерком: «Вера, ты очень красивая. Я тебя люблю». Девочка покраснела, и услышала, как старушка ей крикнула: «Да, беги ты уже за ним, он же тебе нравится, только талисман свой не забудь!». Девочка оглянулась недоуменно, она не помнила ни про какой талисман и тут увидела у себя на запястье бархатный мешочек. Вскочила и побежала за мальчиком. Вскоре она его догнала, он шел спокойно, но что-то в его спине показалось Вере непривычным. Она поравнялась с ним, улыбнулась и сказала: «Я тоже». Дальше они пошли вместе и по дороге с увлечением обсуждали новые задачи из Перельмана, которые им задала учительница. Птицы уже с девочкой не разговаривали, как и другая живность или она не заметила, так увлекшись разговором с Петей. В школе их на следующий день дразнили «жених и невеста», но это другая история, как и то, каким был у Веры третий экзамен и что стало с ее любовью к фламенко.

Инна Карпова. Последняя битва

— На городской этап «Математической лиги» поедет… поедет…

Все замерли и впились глазами в Твайса, а я уже чувствовала, кого он назовет. Ну не могло быть иначе!

— …Тарасова.

А дальше всё загремело — перемена, звонок, наш 9-й «А», стулья, телефоны… Мне что-то со всех сторон говорят, но я не слышу, я смотрю на него. И среди всего этого сумасшествия различаю только тихий голос Твайса:

— Оля, останься. Я тебе пробные задания дам.

Я чувствовала, я знала, что так будет. И он тоже, я уверена. Мы друг друга на расстоянии чувствуем.

В общем, после уроков я стала приходить к нему в кабинет готовиться к олимпиаде.

На вторую или третью нашу встречу, только Твайс начал мне тихо рассказывать про свойства логарифмов, в кабинет заглянула Джульетта и уставилась на нас.

— Олег Иванович, у вас разве есть дополнительные в сетке?

— Джульетта Гамлетовна, через две недели Тарасова едет на «Математическую лигу». Ей нужна дополнительная подготовка.

Джульетта чуть не задохнулась от возмущения и вся пошла красными пятнами:

— Какая еще «лига»! У нас неделя японской поэзии! Оля, ты разве не предупредила Олега Ивановича?!

Я хотела что-то сказать Твайсу, но в тот момент он ТАК беспомощно на меня посмотрел, что у меня чуть сердце не разорвалось. Я быстренько успокоила Джульетту, что у меня уже готовы и хокку, и танка, и что я везде успею. На самом деле, не очень-то мне и нужна эта «лига», просто я слишком давно ждала этих встреч.

Наверное, с тех пор, как в школе появился Твайс.

Он пришел в прошлом году почти в апреле, когда наша старая математичка вдруг попала в больницу. Твайс сразу был какой-то особенный, «не от мира сего», как сказала про него Джульетта. Он и ходил не так, как они, и говорил не так. Он был моложе всех наших учителей, и при этом — не сказать, чтоб суперсовременный. На перемене он задумчиво стоял у окна и смотрел на весенние лужи. А в мае, когда уже солнце шпарило, выходил в школьный двор, поднимал лицо к солнцу и закрывал глаза.

Естественно, у нас уже тогда половина девчонок в него перевлюблялась. А с сентября вообще понеслось: все постепенно из-за Твайса переориентировались на математику, хотя вообще-то у нас класс гуманитарный. Даже пушкинист Сашка засобирался на мехмат. И китаистка Фёкла. И Ричард Комаров, по которому переводческий плачет.

Кстати, Твайсом его как раз Ричард и назвал. В первый же день. У нас была сдвоенная математика, на перемене Твайс вглядывался в окошко, а после звонка зашел и начал по-новой знакомиться:

— Здравствуйте, меня зовут Олег Иванович. Я ваш новый учитель математики.

Все чуть не рухнули: камон, опять новый?! А Твайс даже глазом не моргнул, стал во второй раз толкать речь про математику — царицу наук. Ну растерялся человек — первый день в нашем дурдоме. Все ржали, как кони, и Ричард такой: «Once again: welcome, Мr. Twice!»

Ну и всё, насмерть прилипло. Твайсу подходит: он иногда может два раза одно и то же слово в слово повторить. И даже кольца у него два на руке (не обручальные!!!).

Для меня он тоже Твайс. Олегом я его даже про себя не могу назвать, меня сразу в жар бросает. Олег, Ольга — это слишком, слишком всё близко. Такое вот задвоение… У меня об этом, кстати, стихи есть, под Иннокентия Анненского.

Сама я по-прежнему собираюсь в литературный, но с математикой у меня постепенно становится все лучше и лучше. Так что на «Матлигу» он меня выбрал заслуженно, а не потому что… В общем, всё совпало. Он мне даже как-то сказал:

— Оля, ты же прирожденный математик. Зачем тебе вся эта ненаучная писанина?

И в глаза мне посмотрел — так длииинно, что у меня сердце в пятки ушло. Он и до этого несколько на меня очень странно смотрел, но вот ТАК — в первый раз.

А встречи перед олимпиадой действительно были нужны, не подумайте! Мы же там не школьную программу разбирали, а всякие матрицы, и метод Гаусса, и системы с тремя неизвестными. Когда я прихожу к нему после уроков, сажусь — у меня сердце так колотится, что в коридоре слышно. Но как только мы начинаем решать задачи и уравнения — всё, я спокойна, голова ясная, и кажется, я всё могу, всё решу, когда он рядом! И его тоже чувства переполняют, я же вижу! Я решаю, а он нет-нет — и выйдет в коридор, станет у окна и всё смотрит куда-то вдаль. И с каждым занятием, с каждым уравнением мы как-то ближе становимся.

Если бы еще не Джульетта! Мне ее жалко, если честно: она меня не на шутку взревновала. Как только после урока я у Твайса — она тут как тут: то через стеклянные стены на нас посмотрит, то в дверях встанет. Один раз с физруком пришла, в другой раз — с завучем. Может, она про Твайса что плохое думает? Но он не такой! Скорее всего, ей просто обидно, что я литературу задвинула. И хотя на неделе японской поэзии я опять была звездой, но к французской мне готовиться расхотелось. Дополнительные занятия с Твайсом к тому времени прекратились, на «лиге» я уже выступила, но к литературе толком так и не вернулась. Честно говоря, я стала терять свой навык писать стихи под любого поэта и сходу сочинять эссе. Поэма под Верлена лежала недописанной, хотя она и была про нас с Твайсом.

В школу я теперь ходила только из-за математики.

Как-то Твайс пришел на урок и весь аж светился. Оказывается, объявили результаты «Матлиги», и я вошла в тройку лучших!!! Первого декабря еду на регион!!!

А значит — наши встречи продолжаются!

Так бы всё и было, если бы не Джульетта.

В тот день, как только я пришла после уроков к Твайсу, в наш кабинет вдруг зашла Джульетта вместе с заучем. Пока завуч молчаливо стояла в дверях, как в футбольных воротах, Джульетта начала вкрадчиво спрашивать, «что тут делает Оля Тарасова». Узнав про первое декабря и регион, она стала медленно надвигаться на Твайса:

— Позвольте, Олег Иванович, как же так?! (Два шажка, улыбка.) Первого декабря Оля никак не может (еще два шажка, еще улыбка), она выступает в гуманитарной сборной школы!

Тут откуда-то появились и другие учителя. Твайс заерзал, занервничал и вдруг рванул к дверям. Но завуч грудью стояла в проходе, левый фланг защищал физик, правый — физрук.

Дальше всё было как в тумане. Твайс бился, как раненая птица, пытаясь выскочить в коридор, а они хватали его за руки. Я плакала и кричала: «Не трогайте его! Он самый лучший! Ненавижу вашу литературу!» или что-то такое. Географичка крепко держала меня и всё повторяла: «Оля, дурочка ты моя, успокойся, мы тебе всё объясним».

И тут случилось что-то страшное: Твайс отшатнулся к интерактивной доске, ухватился за два своих окольцованных пальца и вдруг… откинул их, как крышку шкатулки. Внутри под ними торчали два штыря, которые Твайс с размаху воткнул в розетку возле доски.

Я заорала и упала в обморок.

Падая, я успела услышать, торжествующий крик Джульетты:

— Розетка обесточена! Финита ля комедия, Олег Иванович!

* * *

В клинику неврозов ко мне, кроме родителей, пускали только Джульетту. И то через месяц, когда я окрепла и доктора разрешили говорить со мной о «травмирующей ситуации».

Тогда Джульетта Гамлетовна всё и рассказала.

Оказывается, наш Твайс — новейшая модель бионических роботов, сбежавших год назад из подпольной Уханьской лаборатории. Они распространяются по миру с бешеной скоростью, потому что умеют конструировать себе подобных. В каждой стране они создают экземпляры, способные говорить и выглядеть как местные жители. Их цель — захват власти во всем мире. Они четко и эффективно мыслят, легко подчиняют себе других и входят во властные структуры, незаметно выживая людей. Единственная помеха на их пути — гуманитарии. Поведение гуманитариев для них нелогично, непредсказуемо и потому представляет опасность на пути к мировому господству. Так что цель бионических роботов — уничтожить всех гуманитариев на планете. Интерполу удалось обезвредить только одиннадцать человек, хотя предполагают, что в мире таких роботов уже тысячи. Их девиз — «Битва до последнего гуманитария». Уничтожают они не физически, а просто шаг за шагом меняют генофонд человечества: внедряются в школы, выявляют ярко выраженных гуманитариев и постепенно, используя приемы жесткого китайского гипноза, делают из них математиков и айтишников.

Я слушала — и не верила. Сами собой из глаз текли слезы.

— Джульетта Гамлетовна, почему вы мне раньше не сказали?

— Мы сомневались, Оля. Нам нужны были доказательства. Нужно было заманить его в ловушку.

— А я, значит, была наживкой… Но я не могла спутать робота с человеком, понимаете?! Джульетта Гамлетовна, он был такой романтичный, робот так не умеет! Он каждую перемену деревьями в окне любовался!

— Видишь ли, Оля, даже для роботов последнего поколения работа с детьми очень энергозатратна. А у окна в коридоре есть розетка. Каждую перемену этот «Олег Иванович» подзаряжался. Вообще-то в лобной части у него солнечная батарея, поэтому в ясные дни он питался от солнца. А уж в пасмурные — по старинке, от розетки: вставит незаметно два пальца — и вперед. Бедная моя, сколько ты пережила! Но теперь всё это позади.

* * *

В общем, я всё это действительно пережила и, кажется, не чокнулась.

Еще через месяц я вернулась в школу. Вместо Твайса математику вела теперь скучная тетка в очках. Но мне все равно, меня от математики освободили и вообще очень берегли.

Постепенно ко мне вернулись стихи. Джульетта Гамлетовна была со мной так ласкова, разве что конфетами не кормила.

В тот день на урок литературы Джульетта сильно опоздала. Когда она вошла, мы сразу почувствовали, что она чем-то ужасно расстроена. Её как будто подменили. Она села за свой стол, уткнулась в журнал — и вдруг вместо того, чтобы обсуждать современный английский роман, стала вызывать нас по алфавиту читать наизусть «Письмо Татьяны к Онегину». Мы переглядывались и ничего не понимали.

После второго «Письма» мы все уже подыхали от скуки. А после третьего я не выдержала:

— Джульетта Гамлетовна, а как же неделя английского романа?

И тут она сказала каким-то тихим безразличным голосом:

— Да зачем вам это? Вам и отдыхать-то некогда. Когда вам толстые книги читать?..

И посмотрела мне в глаза странным долгим взглядом.

Мария Киппари. Пугачевская сказка

— Шевели багетами, Манефа! А то опоздаешь, и тебя твой Пугачев бросит.

И заржал на всю улицу, дебил.

Манефа шла, вяло переставляя ноги. Живший с ней в одном доме дебил Стрелков усвистал, игриво ткнув ее пальцем.

Начало марта выдалось на редкость ярким. Оранжевое солнце сжирало сугробы. Они истаивали, не успев прогоркнуть. Ослепшая Манефа загребала кроссовками хрусткую гречку из гравия и льда, безнадежно глядя в спину дебилу Стрелкову.

На первой паре предстояло эссе. Манефа ненавидела их всей душой. Когда сам пишешь — еще ничего. А когда ведёшь — сиди два часа да на рожи пялься.

И кто придумал эту реформу образования? Наверное, такой же дебил, как Стрелков — легкий, стремительный умница, лидер во всем, пример каждому.

Манефа в класс вошла со звонком. У окна пунцовая Серко, секретарша из мэрии, хихикая, отбирала планшет у соседа по парте — строителя из СМУ-1.

— Итак, эссе. Вспомните, как мы с вами разбирали… Лесин! После урока верну, — говорила Манефа, взяв скучный взрослый тон и по пути отбирая ай-тор у директора юридического центра Лесина. — А разбирали мы, что с главным оппозиционером страны дружбу водить ни один дурак не откажется, прикольно же. Что Швабрин просто буэ. Что Гринев с Пугачевым (она споткнулась на фамилии) могли бы вместе мутить. Что Маша Миронова не але. И не забывайте сказку про ворона и орла.

Взрослики бодро затоптались пальцами в планшетах. Манефа скучала.

Со школами для детей давно все ясно — терпи да учись. Но когда завели первые пары для взросликов — тут многие взвыли.

Кто-то наотрез отказывался вести уроки у тех, «кому за тридцать». Манефе, наоборот, понравилось. Сидят такие в галстуках, вникают. Вопросы даже задают. Не так и сложно было: прошел тему в своем классе — даешь ее взросликам. Готовиться специально почти не приходилось.

Но взвыли не только Манефины сверстники. Сами взрослики тоже сопротивлялись реформе, как могли.

Кто-то откровенно спал, дожидаясь звонка, другие прогуливали. Этих Манефа не уважала и даже заносить в журнал директору брезговала. Но были и те, кто всерьез пытался понять, что у детей в головах.

Ее взрослики уже разобрали тему «Капитанская дочка» А.С.Пушкина глазами подростка». Оставалось написать эссе и можно было переходить к «Мцыри», который сам ни фига не знает, чего хочет. Примерно, как любой подросток.

Сложно объяснить взросликам, что у тебя в голове, но Манефа старалась. Назвался шампиньоном — полезай в ридикюль, так папан говорит. А когда Манефе директор грамоту выдал, папан позволил покраситься в лиловый, как в клипе «Gfriend».