#заяц_прозаек

Детство на ее уроках ученики вспоминали охотно. Дебил из минобраза явно добивался именно такого эффекта. Чтобы взрослые вспомнили о том, что когда-то были детьми. Полюбили их что ли. Захотели.

Еще лет десять назад страна попросту вымирала. Но культ индивидуальности и карьеризма удалось преодолеть.

Поначалу никто не понимал, как это работает. Но энергичный министр реформу пробил, и жизнь, действительно, начала меняться. Взрослики, отсидев с утра пару, работать шли веселей, на детей смотрели с одобрением, к себе относились легкомысленней. Наметился всплеск рождаемости.

Настроение в стране царило весеннее. Манефа томилась пубертатом вместе со страной. А тут еще эта трилогия о птицах всю душу вымотала.

Пугачевская сказка про ворона и орла не давала Манефе покоя давно. Сборник Пушкина ей подарили, когда она пошла в первый класс. С тех пор всюду ей мерещились птицы, всех делила Манефа по принципу ворона и орла.

После новогодних она скачала с облака неизвестно откуда взявшуюся там «Зимовейскую мглу». Открыла ее — и пропала. Последний раз она так рыдала над книгой летом прошлого года, когда заглотила найденную на даче «Хижину дяди Тома», неуловимо пахшую плесенью и грушами. Там было про негров, которых — можно или нельзя так называть — непонятно. Одна училка аргументированно говорила что можно, другая — что нет. Обе были ужасно прогрессивные, но каждая в свою сторону.

Вечерами Манефа погружалась во «Мглу», как в теплую ванну. История вековечной вражды птичьих кланов будоражила, как пузырьки джакузи. Манефа была на стороне Орлов, у которых мутки мутил Зимовейский Отступник, вечно юный и одинокий герой с неодолимой тоской на сердце по таинственно потерянной принцессе Грёзе. С лиловыми, кстати, волосами.

— Мария, иди ужинать.

А, чтоб вас. Папан вчера притащил домой тройку за «Диких лебедей» Андерсена. Он был из молодых взросликов и ходил в третий класс. Манефа, ставя подпись в дневнике, глаза закатила в изнеможении.

— Что там сложного?!

Ей вдруг представилось, как она Дикой Лебедью входит в пресветлый зал предутреннего полета и встряхивает своими лиловыми волосами, и вместе с Отступником Зимовейским они улетают навстречу восходу. Орел напоминал дебила Стрелкова, только усовершенствованного в районе бровей и без ухмылочки.

Манефа вздохнула.

— Эх ты… а меня еще заставляете уроки делать.

Маман чмокнула каждого в нос, чтобы помирились. Она по утрам ходила в первый класс и училась на отлично. Впрочем, во второй ей ходу не было, потому что к тому времени она обещала выйти в декрет. Маман в школе так увлеклась своим внутренним ребенком, что немедленно захотела родить такого же. Манефа не возражала. А папан обещал учиться за двоих.

Про книжку Манефа все уши прожужжала Камыльниковой и Молечкиной, даже ссылку давала, но оказалось, что ссылка битая, а загуглить текст не выходит. Камыла с Молечкой сеть вдоль и поперек пропороли, а не нашли.

— Девы, я дочту когда, вам с телефоном дам, — обещала Манефа.

Девам не сильно-то и хотелось. По литре и так задавали немало. Они, как Манефа, вели по утрам уроки у взросликов, а потом отсиживали предметы, филигранно избегали общественной нагрузки и с увлечением плели интриги в собственном классе, добиваясь стрелковского одобрения.

В начале учебного года в класс пришел новенький с фамилией Пугач, ударение на «у». Его супер-секретного отца, Пугача-старшего, перевели в их захолустье, потому что за рекой строили что-то тоже супер-секретное. Об этом никто не должен был знать, но все знали, конечно. Не знали только, что именно.

Пугач был настоящим сыном своего супер-секретного отца. Начиная с сентября он не произнес, кажется, ни одного слова. Отвечал только на вопросы учителя. Смуглый, маленький и гладкий, он носил пиджак с такими жесткими плечами, как будто это кованый доспех. Черные волосы убирал в хвост.

Камыла с Молечкой самозабвенно шептались. Так, чтобы было слышно Стрелкову.

— Секите, девы! Вот это прича.

— Олдовый чел. И не парится.

— Я не понял, чё за попаданец? С какого века?

— Мохнатый миллениум.

— Не, такое в 90-х вроде было.

— Какая разница?

— Ладно вам, давайте позовем его с нами.

Но никто его так никуда и не позвал.

Новенького перешептывания за спиной как будто не беспокоили. Он молчал на переменах, молчал в столовке. И лишь неотрывно смотрел на Манефу своими фараоньими глазами с таким восхищением, что даже самые языкастые отворачивались, чтобы не заляпать. На улице, хищно ощерясь, за ней теперь вдалеке следовала серая «Ауди», которая забирала его из школы.

В классе смешок перекатывался, но боязливо. Что-то в глазах Пугача останавливало переходить к открытому объявлению войны. Вялые попытки потроллить новенького разбивались о его хладнокровный вид и отсутствие каких-либо аккаунтов в соцсетях.

Но на то они и девы, чтобы выбесить хоть черта лысого. Подбить Стрелкова на плутни было парой пустяков. Как-то раз после школы Камыла с Молечкой терлись рядом с Манефой, подпихивая в бока и прыская.

— Ой, Маня, если б у меня такой кавалер был…

— Да отвалите, девы, ничего подобного, — с пол-оборота завелась Манефа.

— Да че ты, кульно же.

— Он прям такой загадочный.

— Ага, няшный, как солист «SHINee». У них новый клип вышел. Он прямо как птица там. Ты же любишь.

— Где птица? Почему я не видела?

Камыла вдруг заржала.

— Зацени, ахха-ха, пять баллов же.

В Тиктоке изнывающий от смеха голос Стрелкова произнес: «Скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет?» На экране черный попугай потешно задергал шеей под «Another One Bites the Dust». «А там, что бог даст», — упиваясь рифмой из Пушкина, комментировал Стрелков. На голове попугая красовалась нашлепка — невозмутимое лицо Пугача. Попугай плясал. И это было адски смешно. Манефа тоже хохотала.

На другой день в столовой Пугач просто подошел к Стрелкову, взял его двумя крепкими, как финиковая кость, пальцами за шею и уложил щекой в омлет.

— Извинись.

— Ты че, блин, упал, ай, всё, мы ж пошутили…

— Извинись.

Омлет под щекой холодно чвакнул.

— Извини, всё!

Испачканного Стрелкова салфетками обрабатывала Камыла, испуская вслед уходящему Пугачу проклятья. Вообще она всегда говорила так, как будто у нее во рту чуть больше слюны, чем у всех остальных людей. Эту слюну она пыталась удержать в глубинах рта, постоянно улыбаясь, и поэтому все, что она говорила, звучало двусмысленно. Сейчас слюна разъяренной Камыльниковой привольно орошала окружающих.

Спасенный Стрелков собирался вечером устроить дринч для своих, но пофамильно не звал. Камыла увивалась вокруг Манефы. Молечка стояла рядом и кивала.

— Ну Манечка, ну как мы одни к нему припремся? А так ты на правах соседки — туки-туки, здрасти вам. Ну и мы с тобой. Посиди часик — и мотай. А мы останемся. Ну что тебе стоит.

— Ну Камылочка, девы, говорю же — не хочу я. Дочитаю, мне тут осталось-то. И потом сходим.

— Родаки-то у него не потом сваливают, а сегодня!

После столовки Молечкина вдруг ухватила Манефу под руку и отвела за угол, где таинственно пуча глаза рассказала ненужную историю, как ее партнер потерял фрачный воротничок, и они чуть не вылетели с зональных. Манефа ничего не поняла, но когда вернулась, телефона на месте не было.

— Где мой телефон?

Все молчали. Манефа, еще не веря, повторила громче.

— Телефон мой — здесь был. Где?

— Да никто не брал, Мань, ты чего?

— Там же книга. Вы взяли кто-то. Верните!

— Манефочка, найдется! Ну не сегодня, так завтра. Вот поищем все вместе.

Пугач оглядел класс медленно и тяжело, как будто накрывая землей, безошибочно подошел к Камыльниковой и вытряхнул ее сумку на пол.

— Ты охренел?!

Разлетелесь заколки, тетради, блеск для губ. Манефа подняла свой телефон.

— Вы че, девы, совсем?

— Манефа, ну сорян, мы просто хотели, чтобы ты с нами.

Она вылетела из класса, сбив по пути Короля Артура. Пока историк топтался в замешательстве, Пугач взял рюкзак и тоже вышел.

Не успела Манефа вырулить со двора школы на улицу, как рядом притормозила «Ауди». Со звуком поцелуя открылась дверь.

Сердце у Манефы вскипело и опало, как пена на кофе. Пугач явно затевал объяснение. Его решительно сжатые губы загораживали Манефе всю улицу.

— Я тебя люблю, Орлова, — сказал Пугач так тихо, что вселенная враз оглохла и замедлилась.

— Слушай, Георгий, может, не сейчас.

Струхнувшая Манефа видела, с каким трудом лопались невидимые нитки, которыми все это время был зашит его рот.

— Маша, ты книгу прочла?

— Какую еще?..

— Это я автор.

— Ты — что?..

— Я знал, что тебе понравится.

— Знал?..

— Ну да, я же вижу, как ты с этим Пушкиным носишься… Отцу идею закинул. Он помог.

— Да что за бр…

— Просто мне нужно было срочно. Хотел тебе подарок на НГ.

— Срочно трехтомник?! У тебя отец что — андроид?!

— Не, инженер. Он негров нанял.

— Американских?

— Литературных. Я только рулил. Орлова, я потом сам напишу для тебя сагу из двенадцати книг про птиц и Пушкина. С посвящением. Я уже знаю, чем кончится.

— Ну чем?

— Мы полетим. Лети со мной, Орлова. У меня отец такую штуку строит за рекой. Это безопасно! Я пробовал. Полет, как у птиц.

— Блин… Я тебя выше вообще-то.

— Фигня, я вырасту. Каждый день на брусьях. Потрогай, какие мускулы.

Завороженная Манефа дотронулась до его предплечья. Даже сквозь железобетонный пиджак чувствовалось, что Пугач изнутри клокочет, как геркулес.

— Слушай, мне домой надо.

— Садись, я довезу.

— Ладно, только не лезь целоваться. Пока не вырастешь.

— Ладно, — сглотнув последнюю «о», пообещал Пугач.

Губам стало жарко, когда Манефа это произнесла, а пальцам холодно. И как назло до одури захотелось поцеловаться. Ее герой, лихой разбойник, отринутый миром и соплеменниками, преклонял перед ней голову и бросал к ее ногам все сокровища вселенной. Манефа щурилась против солнца, моргала, и огромные черные перья разлетались вокруг. Два малыша неподалеку, жадно вопя, ломали карамельную корочку на луже.

На следующий день 26 пар глаз следили за тем, как по щекам Манефы бродит пятнами вишневый компот. Она вывела на экран результаты эссе.

— Что ж, давайте обсудим. Лесин, отложите ай-тор, я же прошу вас. Потом шорт с работы посмотрите. Мои дома тоже учатся из последних сил. Но ведь учатся. И даже захотели еще одного бебика. А вы, Лесин? Когда проснется ваш внутренний ребенок? Когда вы начнете слушать свое сердце? Поймите, вы не мальчик уже, вам 45 лет. Вам скоро вообще поздно будет заводить детей, вы их никогда не поймете. Поднатужьтесь, пока мы с вами еще в школе.

По классу прошел одобрительный гул, Манефе захлопали.

— Итак, эссе… Я так и не въехала, а с чего вы взяли, что подросткам не нравится Пугачев? В принципе, если бы не кровавая баня с родителями, и Маша могла бы с ним замутить. Почему нет?

Клара Газуль. Гретхен

В десятом классе Марик возненавидела немецкий.

Не язык, а уроки. Она не нарочно, и самой же было неприятно. Неловко перед фрау Пауль, как будто та могла догадаться, что дойче штунде превратились для лучшей, можно сказать, ученицы в тяжкую, тоскливую повинность.