Помоги проекту - поделись книгой:
Я допил, что осталось. Дождь то усиливался, то утихал, но на всякий случай я отдал Ульяне свой дождевик из брезента, — не климат-купол, конечно, но хоть что-то.
Позади нас поднимался ещё одна ступень лощины.
— Нам сюда, — махнул я. — Опять вверх. Силы есть?
— Дай руку, пожалуйста, — тихо сказала Ульяна.
Сил у неё не осталось.
Я протянул руку, и мы стали взбираться. Я оглянулся. Киря хромал, опираясь на палку. Как будто почувствовав мой взгляд, палка сломалась, — всё-таки она была трухлявой.
Киря упал на колени. «Пойти, поднять его, что ли?» — с неохотой подумал я. — «Или пусть сам разбирается?»
Стоять с Ульяной на пригорке было невероятно приятно. Это новое ощущение хотелось длить и длить. Но нас тут было всего трое из ХХII века на неизвестно, сколько километров. Я крикнул Кире:
— Эй, помощь нужна?
— Нет, — проворчал он. — Южный юж, у меня вся спецодежда в грязи.
— Ничего, приложишь к докладу, — как будто брезгливо сказала Ульяна. — К естественнонаучной части: анализ состава почвы…
— Выбраться бы сначала, — устало протянул Киря совсем без злости.
Сгорбленный на коленях, грязный, он был похож на безнадёжно грустного бездомного пса, — такие существовали тут, в 20 веке.
Пёс Киря хрипло спросил Ульяну:
— Ты вообще, как?
Она молча кивнула.
— А ты? — он вдруг посмотрел на меня.
Я совершенно не ожидал вопроса, даже меньше того, что Ульяна возьмёт меня за руку. Я всё время думал, как найти дорогу, раздражался, что они не догадались взять элементарные нужные предметы… Я думал, как устала Ульяна, как непохожа сейчас на себя-школьную и радовался, что она смотрит на меня не как на пустое место, а наоборот: как на человека, который что-то решает. Да я и на самом деле решал! А про Кирю не думал. Вот совсем.
А Киря — очень просто — взял и спросил меня. Глупо, но я вдруг дико обрадовался, что он догадался спросить. Мы втроём стали как будто вместе. Это было так просто и хорошо.
Я спустился, положил Кирину руку себе на плечо и потянул его наверх.
Оказалось, до места сбора было всего-то метров пятьсот. Нам повезло: собравшиеся с разных концов леса группы загорланили «Милая моя, солнышко лесное». Под песню мы и вывалились на поляну.
Вокруг костра сидело человек сто подростков, за ними сновали взрослые. У Анжелы, одетой в тусклый линялый комбинезон, были такие несчастные глаза, что я решил: больше никогда не буду презирать её стразики. За ней, среди очень серьёзных двадцатников, я увидел встревоженную ЗВ и даже МР — завуча по истории, Михаила Романовича. Это было нехорошо, очень нехорошо.
Все наши сидели молча, — видимо, мы слишком долго болтались по лесу, им стало дискомфортно среди местных.
Когда мы вот так выпали с тыла, все завизжали от неожиданности. Но потом двадцатники засвистели, насмешливо заорали «ура», «это победа! Они дошли!» и загорланили туш. Мы прошли между смеющимися подростками, и каждый старался дёрнуть нас.
— Они серьёзно? — тихо спросила Ульяна. — Это вообще законно, так издеваться?
Я пожал плечами. Что она хочет: двадцатники есть двадцатники. Мы тут как раз для изучения нравов и обычаев.
Костёр был большой и жаркий, нас быстро усадили поближе. Втроём мы грелись. Втроём пили воду. И всё ещё были вместе.
Игорян и Серый подошли пару раз, но завуч срочно сворачивал практику, и всех наших угнали паковаться. Я даже обрадовался: сейчас можно позвать Ульяну есть жаренные на костре, полные жира сосиски, просто болтать.
Но она отмахнулась:
— Погоди, столько материала! Фиксирую, — и продолжала водить карандашом в блокноте.
И не зря: нас ждали так долго, что спели все песни. Фольклорного материала, кроме «Солнышка», нам не досталось. Тогда я взял «фотик» и наскоро стал снимать.
Эти снимки я и проявлял вечером. Решил сам. Дело даже не в дополнительных баллах за достоверность опыта, хотя после испорченного переброса они были мне позарез нужны. В чём-то другом было дело. Может, просто не хотелось заканчивать самый необычный день моей жизни.
Я распечатал снимки: вот все наши, — мифическая «школа из соседнего района». Киря и Ульяна улыбаются мне в объектив. Надо же. Ещё неделю назад никто не поставил бы наши имена в одном предложении. А теперь — вот.
Уснуть я не мог долго. Представлял, как появляюсь в школе, а Ульяна мне издалека улыбается. Или нет, пожалуй, даже бежит ко мне. Киря подаёт ободранную руку: ссадины не успели затянуться даже под лампой ночного заживления.
Правда, немного чесалось что-то внутри: было непонятно, куда в этой картине поместить Игоряна и Серого. Не додумав, я уснул.
В школе я появился рано. Открыл стену Кириной бильярдной и сел в кресло у стола. А что. Сейчас придёт Киря, и мы, может быть, даже сыграем.
В бильярдную подтягивались парни. Кто-то хмыкнул, увидев меня, кто-то кивнул. Кири не было.
За прозрачными стенами бильярдной мелькали ученики, надувались и исчезали переменные комнаты, — постоянная была во всей школе только у Кири.
Мимо прошла Ульяна в босоножках — я заметил это, потому что её ногти были покрыты сверкающей модной «рыбьей чешуёй». А на чешую я смотрел, потому что сначала попытался заглянуть Ульяне в лицо, но глаза у неё были совсем не такие, как вчера. Холодные были глаза. Допоходные.
Я посмотрел на её руки — чешуя на ногтях. Одежда тоже какая-то блескучая. Она вся была в чешуе.
Девчонки быстро окружили Ульяну, и больше я её не видел.
Игорян и Серый подошли снаружи, сквозь пластик посмотрели на меня удивлённо и вопросительно, но я сделал вид, что читаю.
В бильярдную ворвался Киря. Я вскочил и пошёл к нему, но он покосился в мою сторону бешеным взглядом. Крикнул всем:
— Читали? Доклады не защищаем, а загружаем в облако. Проверяет сам МР. Вот спасибо-то! Всё из-за того, что кое-кто притащил недостоверные носки, запорол переброс и не дошёл вовремя. Он не торопился, он носочки берёг, южный юж его южан!
Парни загалдели, вытащили всефоны и стали быстро править доклады: МР насчёт практических — настоящий зверь.
Я постоял, подумал. Понял, что от Сухого Лога ничего не осталось, и вышел из бильярдной.
Серый и Игорян сидели в переменном пузыре, заваленном листвой точно таких цветов, как вчера в лесу. Вот они заморочились, уважаю! Медленно и тихо я открыл пузырь, но войти не решился. На меня хлынул пряный запах кленовых листьев, плотный и достоверный. Самый настоящий, как вчера в Сухом Логе.
Я всё топтался снаружи, — на том самом полу, где сейчас стояли ноги Ульяны в чешуе и покоилась бильярдная Кири. Наконец, спросил:
— Салют, Серый. Ну как, нормально?
Он улыбнулся:
— Нормально, Даныч.
— Годится, Даниил! — откликнулся Игорян, как будто ничего не произошло.
Он встал, втащил меня в пузырь и со всей силы, по-двадцатовски, хлопнул меня по спине.
Надежда Рудик. Зачет
Натка смотрела на полуоткрытую дверь подвала. Колючий комок в горле мешал дышать. Саша сказала: «Ты иди, мы сейчас», и они с Василисой нырнули в темноту. Вдвоем. Без нее. Конечно, у Василисы волосы всех цветов радуги и куча колечек в ушах, кривая ухмылка, и длинная челка закрывает наглый темный глаз. Натка даже смотреть на нее прямо не может, такая она яркая. А Натка обычная. Рядом с Василисой блекнет ее винтажное, до пят, зеленое платье с вышивкой, которое она раскопала у прабабушки в шкафу и перешила на себя, а сережки, — чайник в одном ухе, чашка в другом, — кажутся совсем глупыми. Но Саша, — Натка сдала кулаки, — Саша ее часть. Без нее жить нельзя. Она не даст отобрать у нее Сашу!
Натка проскользнула внутрь. Саша и Василиса сидели в кирпичной нише, склонив головы над экраном телефона. Василиса что-то говорила вполголоса, а Саша серьезно кивала.
— Вы… — Натка не смогла продолжить, задохнулась. Девочки подняли головы, и от их виноватого вида что-то темное и страшное проснулось внутри Натки. Она заскрежетала зубами, шагнула к нише, сама не представляя, что она сделает или скажет в следующее мгновение, и тут по подвалу прокатился грохот, и стало темно.
— Ма-ма, — тонко сказал кто-то в темноте.
— Натик? — раздался Сашин голос. Ната осторожно двинулась вперед, наткнулась на Сашину руку и ухватилась за нее.
— Что это было? — спросила она.
— Дверь. Ничего такого. Просто захлопнулась дверь, — ровным голосом сказала Саша.
— Мобила не работает, — озабоченно сообщила Василиса. — Я хотела посветить, а она не работает.
— Моя тоже, — после паузы призналась Саша. Натик?
— Подожди, — прошептала Ната. — Вы не чувствуете?
Запах. Душный шерстяной запах. Овцы! Пахло овцами, а еще горькой солью, морем. Постепенно светлело. Проступили скалистые неровные стены, закопченный потолок, — пещера! По пещере медленно двигались огромные, ростом с корову, овцы. Они шли к выходу, откуда сочился серый жидкий свет. У выхода на камне сидел великан и рыдал, оглушительно хлюпая носом.
— Сдается мне, мы больше не в Канзасе, — пробормотала Саша. Она серьезно занималась боксом, и мало что могло вывести ее из равновесия. Разве что Натка.
— Где мы? — испуганно спросила Василиса. — Что это за пещера? У нас галлюцинации? Мы надышались чего-то?
Натка крепко держалась за Сашину руку, как за спасательный круг, и старалась не заорать. Этого не может быть. Этого не может быть.
— Мы все видим одно и то же? Пещеру, овец и рыдающего великана? — спросила Саша. Василиса с Наткой кивнули.
— Значит, не галлюцинации, — задумчиво сказала Саша. — Кто-нибудь может разобрать, что он там бормочет?
— «Одисойс, Одисойс», — дрожащим голосом сообщила Натка и еще сильнее вцепилась в Сашину руку. — Полифем. Одиссея ругает.
После этого они долго молчали. Натке казалось, что вечность. Но ничего не менялось. Текли по пещере овцы. Полифем рыдал, тер пустую глазницу.
— Мы спрячемся за овец и выйдем, — твердо сказала, наконец, Саша.
Проскочить мимо циклопа оказалось легче, чем думала Натка. Она изо всех сил вцепилась в шерсть на боку безмятежной овцы, молясь всем греческим богам сразу, но великан даже не поднял головы. Выбравшись из пещеры, девочки брели некоторое время вместе с овцами, а потом стадо внезапно закончилось, и Саша крикнула «бежим!», и они помчались со всех ног, совершенно не задумываясь над тем, куда они бегут, и остановились, только когда оказалось, что бежать дальше нет никакой возможности, потому что ноги проваливаются в песок.
Жарило солнце. Песок втягивал в себя как трясина. Они, спотыкаясь, брели по желтому пыльному морю в сторону бархана, единственному в нем ориентиру. Натка сперва все путалась в своем длинном платье и падала. Они попытались оторвать подол, но ничего не вышло, на совесть оказалось сшито, так что Саша и Василиса подхватили ее под руки и повели.
Прежде чем двинуться к бархану, они обсудили ситуацию. Саша и Ната попытались вспомнить все, что рассказывали о подвале лицея старшеклассники. Слухов ходило много. Говорили, что подвал гигантский, тянется подо всей Москвой и из него можно попасть в Кремль, что где-то в нем спрятана библиотека Ивана Грозного, что у подвала есть специальный сторож, который гоняет лицеистов. Но никто никогда не упоминал Полифема, овец, пустыню. Василиса, не знакомая еще с лицейским фольклором, предположила, что они попали в компьютерную игру, но никто из них не слышал, что виртуальная реальность может быть настолько реальной.
Саша казалась спокойной и сосредоточенной, как обычно, и, похоже, даже не взмокла, а Василиса раскраснелась, над верхней губой у нее постоянно выступали капли пота, и она время от времени слизывала их языком. Засмотревшись на нее, Ната в очередной раз споткнулась, Саша и Василиса в очередной раз удержали ее на ногах, а когда они выпрямились, то на сыпучем гребне бархана встала львица. Она распахнула пасть, но не зарычала, а дохнула на них, и от жара ее дыхания у них затрещали на голове волосы.
— Сахмет, — выдохнула Саша.
— Почему Сахмет? Может, просто лев! — прошептала Натка, настороженно разглядывая разлегшуюся на бархане львицу.
— Потому что Полифем, — отрезала Саша. Она опустилась на колени и принялась вытряхивать вещи из своего кожаного рюкзака. — Не знаю, нанюхались мы чего-то или попали в игрушку, но после Полифема лев просто не может оказаться обычным львом.
— Пустыня. Львица. Жаркое дыхание, — медленно сказала Василиса.
— Именно! — Саша выудила из кучи вещей бутылку кока-колы и вылила ее в рюкзак. — Надеюсь, сойдет вместо пива, — пробормотала она. — Красная краска есть?
Василиса молча выдавила из тюбика краску в кока колу, и Саша энергично принялась размешивать ее карандашом.
— Хорошо. Прохладно, — вздохнула Саша.
Пустыня сменилась морским берегом, как только львица глотнула усовершенствованной кока-колы. Здесь наступал вечер. Круглое красное солнце садилось прямо в море. Не хотело двигаться, думать, принимать решения. Сидеть бы так и сидеть.
— И музыка такая чудесная, — мечтательно сказала Василиса.
— Какая музыка? — нахмурилась Саша. — Я ничего не слышу.
Она присмотрелась к Василисе, помахала перед ее лицом рукой, но та не отреагировала. Саша взглянула на Нату, и они одновременно одними губами произнесли:
— Сирены.
Натка поняла, что жвачку из ушей можно вынимать, когда Василиса начала трясти головой, оглядываться, вырываться из их хватки и шевелить губами.
— Ты, похоже, очень чувствительна к музыке, — вырвалось у Натки. — Мы с Сашей не успели ничего услышать.
Она замолчала, удивляясь самой себе. Она впервые обратилась к Василисе напрямую, и это получилось так естественно, будто Василиса своя.
— Может, из-за того, что я занимаюсь музыкой? — предположила Василиса, косясь на Натку.
Местность тем временем опять изменилась. Теперь им приходилось продираться сквозь тростники и обходить большие лужи. У них из-под ног то и дело взлетали, разражаясь ругательствами, птицы.
— Не нравится мне это, — шептала Саша себе под нос. — Совершенно не нравится.
Натка только собралась спросить, что ей не нравится, как раздался рев.
— Так я и знала, — застонала Саша.
Поделиться книгой: