#заяц_прозаек

Встречаться чаще в интернате не получалось. Не зря мы вас, таких умных, тут собрали, объясняли в учебной части. И забивали девятиклассникам часы — уроки, семинары, практики, поездки, экскурсии, спорт. Раз в неделю — дружеское общение, так это называлось. Час, в который открывали двери между юношескими и девичьими этажами общежития. Говорят, даже камеры наблюдения отключали. Ходите, общайтесь, как хотите, чтобы тяга друг к другу не перебивала вкус к учебе.

Лев и Лана этот час проводили всегда одинаково. В ее комнате (девочки-соседки сочувствовали и оставляли их вдвоем), взявшись за руки и надев принесенные Львом очки. Что это за киберпанк, спросил его Яр, сосед по комнате, когда впервые их увидел. Рассматривал проложенные по дужкам очков и внутри линз дорожки, пытался разгадать предназначение впаянных крошечных деталей. Да так, отмахнулся тогда Лев, иная реальность. Сосед сразу потерял интерес: виртуальная реальность давно стала банальной. Очки, а еще лучше шлем с подачей сигналов напрямую в мозг, мог позволить купить себе даже школьник. Так что зачем Льву понадобилось выеживаться и самому все это паять, он не представлял.

А Льву так было спокойнее. Пусть Яр, да и все — одноклассники и учителя — думают, что они зависают с Ланой в виртуале. Потому что объяснить, где они были на самом деле, он нормально и не мог.

Очки эти Лев начал придумывать для сестры. Еще до интерната. Та была модной арт-персоной, но вечно жаловалась, что ее идеи никак не воплотить по полной. То места нет, то средств, то еще чего. А давай пускать зрителей к тебе в мозг, пусть сами там все и увидят, сказал он однажды. Сестренка сначала не поверила, а потом велела: а попробуй, хуже не будет. Но пока он придумывал схему и выписывал детали, закончилась школа и начался интернат. Там, дома, сестра мучалась своим невысказанным артом по-прежнему, а он допаивал очки для Ланы и для себя. Хорошо, что деталей заказал на несколько пар сразу.

И вот уже два месяца они, каждую неделю, взявшись за руки и глядя в очки, заглядывали внутрь друг друга. Надо было настроиться: успокоиться, не спешить, выдохнуть и думать о ней и о них вдвоем. И чувствовать, как она отзывается на его мысли или зовет его за собой. В первые разы он даже не мог этого описать: цвета, звуки, движения. Как море накрывает, или дождь, или сильный свет, и этот свет — живой. Когда час проходил, и очки приходилось снимать, его как будто сплющивало и выкидывало. Из-под одеяла в метель. Из теплой ванны на холодный пол. Из спокойного сна в толпу чужих существ. Переход, особенно в первые разы, был невыносим. Поэтому они договорились записывать то, что помнили — чтобы перечитывать и возвращаться друг к другу.

Через неделю ее музыки не было. И цветов почти тоже. Была какая-то дрожь, как будто билась где-то незакрытая форточка — он такие видел в прабабушкином доме, когда был совсем маленьким — а за ней бушевал ветер. Что-то случилось. Он пытался успокоиться и успокоить Лану, но нет. Кажется, вот-вот от удара лопнет стекло.

— Что случилось? — он впервые заговорил с ней, когда они оба были в очках. Даже не знал, говорит ли вслух или просто думает.

Стало еще серее, дрожь усиливалась. Еще и еще. Она хотела ответить, но не решалась. Наконец — как гром.

— Я не могу тебе верить. Алекс сказал, что видел нашу переписку. Что это твой эксперимент, а не любовь.

Как будто бы хлынул дождь. Но не тот, который обнимал. Он бил и пригибал к земле.

— Перестань, перестань, — это снова она. — Не кричи!

И все, пропала. Ты на мостовой и по тебе бьют копытами кони. Ты в космическом вакууме и должен застыть льдом. Хлопок дверью.

Лев снял очки. Он сидел молча. Но да, Лана была права: там, внутри, он кричал. Не мог остановиться.

Лев убрал очки в пенал. Только одну пару. Свои Лана швырнула на пол, и, похоже, наступила на них. Он нагнулся посмотреть, но не стал поднимать. Руки так и дрожали, крик внутри все тянулся.

— Так быстро вернулся? — Это сосед Яр, — а Света твоя с Алексом ушла, в слезах. Случилось что-то что ли? Он позавчера заходил, когда тебя не было, сказал, сестра твоя для него что-то в письме передала — почту твою читал.

Крик остановился. Все встало по местам. Алексей, с которым они были знакомы со школы, дружил с его сестрой. И в интернате, в отличие от Льва, оказался в одном классе с Ланой. Про очки он узнал от сестры. Про Лану догадался, а потом и прочитал в почте.

Лев рванулся было — пойти к нему и, и… Не пошел. Лана там, а он ее и так испугал.

Параллели пересекались каждый день и по несколько раз. И всегда, когда Лев видел их обоих, Лана и Алекс были рядом. Через месяц они уже держались за руки. А он оставался в открытом космосе без скафандра и застывал все сильнее.

Несколько раз Лев пытался добраться до нее, когда Алекс был занят. Но нет, за учениками в интернате слишком следили. Помогла, сама того не зная, сестра. «Как там очки, идет дело? — писала она. — Алекс на следующей неделе едет в город, может, отправишь с ним опытную модель. А я что-нибудь передам тебе?» Да, твои таблетки от депрессии.

На самом деле Лев не ответил ничего. У него был час, всего один. И он мог думать только о том, что же сказать ей.

Он пришел с очками. С одной парой, спаять новую Лев так и не попытался. Лана была в комнате, и соседки ее тоже.

Увидев Льва, она оглянулась на девочек — как-то беспомощно. Одна из соседок выступила вперед:

— Лучше уходи по-хорошему. Она по тебе сколько плакала. Чего ты еще хочешь?!

Лана отвернулась. Лев смотрел на вторую девочку. Вроде ее звали Ариной.

— Ладно ты, Маш. Пусть поговорят. Хуже уже не будет. — Она взяла Машу за руку и потянула из комнаты. На выходе обернулась к Лане. — Мы в коридоре, зови, чуть что.

Они стояли молча. Как начать, Лев не знал. Достал пенал, попытался открыть.

— Никогда я их больше не надену, — Лана смотрела на него. — Хватит тебе того, что уже получил.

Лев наконец смог заговорить, но только глядя в пол.

— Тут всего одна пара. Я тебе ее отдам. Мы с тобой — никакой не эксперимент. Хочешь — надевай и смотри. Я готов все рассказать, что ни спросишь.

Он замолчал, хотя хотел сказать больше: готов все рассказать и почувствовать. Все, что она захочет, все, о чем ни спросит, открыть любую дорожку внутри, куда она ни пойдет. Для нее он готов открыться весь.

Помолчал и продолжил, совсем о другом:

— А хочешь, отдай их Алексу, если тебе так лучше. Бери их, вторые он и сам сможет сделать.

Все. Говорить больше было нечего. Он поднял глаза и посмотрел на нее. Лана плакала. Что там у нее внутри? Снова дождь? Нежный и теплый или холодный злой? Неужели ему уже никогда не узнать?

Лев положил очки на столик. Пошел к двери.

Уже открыв ее, оглянулся и сказал самое последнее:

— Твоя мелодия, помнишь?.. Я подобрал ее.

Воткнул наушники и нажал «плей».

Екатерина Минаева. Превращение

— Золотая рыбка, сделай, чтоб я как Таня стала. — просит Лера.

Рыбка хвостиком махнула и уплыла, потому что она только одного деда с неводом слушалась и то на третий раз всегда по-своему поступала.

Пошла тогда Лера к бабе Яге. Взяла на всякий случай пирожков и горшочек масла. Села на трамвай, потом на метро до Дремучего леса и ещё двадцать минут пешком по Дремучему лесу мимо Страшной опушки к бабкиёжкиной избушке. А как к избушке пришла, попросила её к себе передом повернуться, а к лесу задом, ухватилась за порог, подтянулась пятнадцать раз, потому что с утра зарядку забыла сделать, а потом только в избу вошла:

— Баба Яга, сделай, чтоб я как Таня стала. А за это вот тебе пирожки и горшочек масла.

Баба Яга Леру превращать не стала, потому что у неё от Лериных пирожков с маслом, которые она уже три часа по всему городу возит и по Дремучему лесу таскает, холестерин повысился, давление упало и ревматизм обострился. Пришлось врача вызывать. Врач бабе Яге мухоморов выписал натощак, а Леру с глаз долой отправил, потому что Лере тоже захотелось мухоморов попробовать. Хоть она грибы терпеть не могла, и даже пиццу с грибами есть отказывалась. А мухоморы такие свеженькие, красненькие, да ещё и в белый горошек, их даже лоси едят, а людям почему-то не разрешают.

Идёт Лера дальше и попался ей на глаза салон красоты. У входа написано «добро пожаловать».

— Ну ладно, зайду, — подумала Лера, — что уж там. Мама, как в салон красоты сходит, так у неё прическа новая, все замечают, кроме папы. Папа только котлеты пожарские замечает или мясо по-французски.

— Пожалуйста проходите, — Лере говорят. — Что бы Вы хотели?

— Ну наконец-то, — подумала Лера и всё рассказала, что хочет она как Таня быть и даже фотку в телефоне показала. На всякий случай. Чтоб с другой Таней не перепутали. Со Звягинцевой из 6А. Звягинцева так-то симпатичная, только за ней Дудукин ухаживает, просто прохода не дает. Превращение в Звягинцеву пережить можно, а вот Дудукина никак нет.

Посмотрел мастер из салона красоты на Танину фотку в телефоне, долго так смотрел, а потом раз и превратил Леру в Таню. Всего-то за каких-то три часа работы.

Пришла Лера-Таня в школу. А там уже одна Таня есть. И стало в школе ни одной Леры, зато две Тани. Одна Таня на канат залезает, а другая — нет. Так только их и различали. При помощи каната. Если залезет — значит Таня -1, а если не залезет — значит Таня -2. Или наоборот.

Но скоро надоело Лере второй Таней быть: вдруг ещё родители не узнают, а на канат как не умела залезать, так и не научилась. Решила Лера-Таня обратно в салон красоты идти, чтобы вернули всё как было. А в салоне и говорят:

— Без проблем. Только фотку покажи до превращения.

А у Тани фотки то и нету своей. Танины есть. Звягинцевой есть. Даже Дудукин и тот на фото попал. А своей — нету.

— Что ж. Тогда можем в Белоснежку превратить, или в Золушку, или в Гермиону из Гарри Поттера. А в Леру не можем, потому что не знаем, как Лера выглядит.

Хорошо, в салон мама Лерина пришла, а у Лериной мамы Лериных фоток — весь телефон забит, а ещё жесткий диск в компьютере и полка с фотоальбомами. Превратилась Лера обратно в Леру, и больше не захотела на Таню похожей быть. Пришла в школу. А там Дудукин торт принес Звягинцевой на день рождения, свечки зажёг и говорит:

— Загадывай, Звягинцева, желание, задувай свечки, и всё исполнится.

Звягинцева подумала и говорит:

— Хочу как Лера быть, потому что у неё глаза голубые и косичка длиннее.

И стало в школе две Леры. Дудукин совсем растерялся, какая из двух Лер Лера, а какая Таня Звягинцева. Кого любить, а кого стороной обходить — не знает. Они обе на канат залезать не умеют.

Хорошо, пришла за Таней Звягинцевой мама в школу и Леру, то есть Таню, сразу узнала. Мама это вам не какой-нибудь Дудукин. Дома расколдовала и на фехтование записала, чтобы Таня поменьше про всякие там превращения думала, а лучше спортом занималась.

А Лера всё-таки научилась на канат залезать.

И даже школьный рекорд по скорости залезания побила.

Наталья Хмы. Прогулка

Маралейка решала задачу.

Геометрия не была её коньком. Дельфином, птицей и жуком она тоже не была. Геометрия была кошкой.

Точнее чипом, который Маралейка тайком от родни вживила кошке, тогда ещё безымянный, рядом с левым ухом.

К сожалению, памяти в нем было мало, закачать удалось только решение задач по геометрии за шестой и восьмой классы.

Седьмой класс не влез, проскочил между шерстью Гемочки.

Треугольники, треугольники, подобные, бесподобные, громоподобные… Так, опять не то.

Маралейка тяжело вздохнула и стала рисовать заветный вензель. М и Л.

Но если писать печатными, то даже в этом любовном послании треугольники так и лезли наружу, напоминая, что до сдачи задания осталось всего полчаса.

Экран блямснул, на нем возник тот самый Л, его фиолетовые уши дергались от нетерпения.

— Марька! Слыхала? Завтра над городом глушилку запустят. Чтоб все дети учились самостоятельно, без чипов!

— Так у меня и нет, чего мне бояться, в Гемке только есть, так и то не за этот год.

— Всё в тебе есть, ты просто доступа к нему не имеешь по возрасту, как и я, ну типа, как и я. А завтра работать не будет! У родителей тоже!!!

Нас никто не увидит.

— Да ладно, как будто у них глаз нет.

Не смеши мои нейроны.

— Вот и посмотрим.

Фиолетовые уши помахали на прощание и исчезли с экрана.

Утром мама и папа молча завтракали, Маралейка крикнула им «сдобрымутроммамапапочка», и не дожидаясь ответа побежала в школу. Проспала ведь, как всегда.

Л уже стоял на углу, все такой же прекрасный, хоть и без фиолетовых ушей.

— Уши где?

— Я ж сказал, чипы не работают, а уши-то мои цифровые, Марь, ты что, не знала? Эффект такой, маме нравится…

В школе было на удивление шумно, многим пришлось начать разговаривать вслух, не все к этому привыкли. Заикались, мекали.

Маралейка порадовалась, что она хорошо умеет говорить вслух, а не по каналам.

Растерянная учительница попросила всех пройти в класс.

Ни телефоны, ни компьютеры не работали.

— Дети! Сегодня мы весь день будем заниматься творчеством, лепкой, рисованием!

(«Это потому что она без чипа не знает, что нам говорить, а рисовать каждый может», шепнул Л.)

На перемене Л взял Маралейку за руку, прошептал:

— Бежим отсюда! Не проверят же!

Только через окно. На входе камера старинная, ей эти учения до лампады.

К вечеру они успели съесть по пять мороженых (у Л оказались с собой настоящие деньги, Маралейка их и видела всего два раза в жизни), дойти до залива, окончательно заблудиться, потом радостно найтись почти в центре города, кто б знал, что это рядом, если ходить не по проложенным маршрутам.

— Эх, пора домой.

Л тяжело вздохнул и, решившись, приобнял Маралейку за талию.

— Через час чипы включат.

У крыльца Маралейка набралась храбрости, чмокнула Л в ухо, пусть и не фиолетовое, но очень симпатичное.

Когда мы вырастем, думала она, то уедем туда, где всегда учения, а не учёба, чипы не работают, а Л наконец-то сможет сказать свое полное имя, не опасаясь обвинения в подрыве устоев. Родители назвали его Ленин.