Помоги проекту - поделись книгой:
Лесник жил на седьмом этаже типового дома, занимавшего по длине весь квартал. Вторая, входная дверь не должна была доставить больших проблем, даже если хозяин успел сменить замок. Гораздо больше беспокойства вызывала стальная дверь секции из двух квартир, оснащенная хитрым замком. У ключа, насколько помнила Ирина, были по бокам такие диагональные бороздки... К сожалению, она не присматривалась к этому ключу. Но у Рената даже к таким дверям была не менее хитрая спецотмычка. Большаков позаимствовал её без ведома хозяина и настроил перед выходом по смутному образу и расплывчатому подобию ключа, сохранившемуся у Рубцовой в памяти.
К открыванию запертых дверей без ключа Илья имел страсть с отрочества, будучи подростком умненьким, но шкодливым. Несмотря на восторги однокашников, этому таланту развиться не довелось. Помешал случай. Он иногда навещал квартиру своих родственников в посёлке — в их отсутствие. Ничего особенного: конфета-другая из вазы, но главное — одиночество и телевизор. По понятным причинам. Конечно, в конце концов он утратил бдительность и его застукали. В один прекрасный день раздалось щёлканье открываемой двери — тетка забежала на минутку за документами. Он заметался, но поздно, как сейчас говорят, пить нарзан... Изумлённое: «Илюшка!» — долго ещё звенело в ушах. Было очень стыдно. Очевидно, пережитый тогда стыд и удержал его от скользкой дорожки. Родственники больше удивились, чем рассердились. Проверили, не пропало ли чего, и объяснили шалопаю, где оставляют запасной ключ. Надо ли говорить, что больше он на той квартире не появлялся.
С тех пор он многому научился. В принципе любой из грасовцев мог открыть отмычкой несложный замок. А Илья к тому же часто работал в паре с умельцем Ахмеровым.
Большаков запасся комплектом универсальных инструментов, миниатюрным фотоаппаратом, позаимствовал у Рената приборы для поиска охранных и подслушивающих устройств, оделся понеприметнее и в половине одиннадцатого отпросился со службы, придумав очень уважительную причину.
Чтобы проникнуть в подъезд, не привлекая внимания, пришлось издалека выследить подходившего к нему маленького старичка и считать код цифрового замка у него из памяти. Вредный старикашка захлопнул дверь перед самым носом Ильи, но это уже не могло остановить хакера, вставшего на скользкую дорогу медвежатника. Рубцова всё-таки безобразно плохо запомнила форму ключа, и с первой дверью пришлось повозиться. В самый разгар его борьбы с замком к стальной двери секции напротив направилась бдительная пенсионерка, желая посмотреть в глазок, что там творится на лестничной площадке. Большаков едва успел уловить из- за двери слабые биотоки беспокойства и любопытства и мысленно приказал: «Поди вздремни! Забудь, зачем вышла!» Бабулька постояла немного в коридоре, вспоминая, какая нужда её сюда вынесла, зевнула и вернулась в квартиру, ругая проклятый склероз. В соседской квартире, на его счастье, никого не оказалось, и со вторым замком он разделался в более спокойной обстановке.
...Коридорчик расположен поперек, слева поворачивает в кухню, справа и прямо — двери в комнаты. Прямо, надо полагать, «горница», как называла гостиную мать Большакова, смеша райцентровских родственников, которые называли такую комнату залом. Справа, очевидно, спальня. Мебели в коридорчике нет, если не считать самодельных стенных шкафов, коих великое множество вдоль всех стен. Среди шкафчиков оборудованы книжные полки. Коридор — несколько непривычное место для книг, но Большаков из воспоминаний Ирины знал, почему они здесь хранятся. Потому что все не помещаются в комнатах. Сигнализации в коридоре нет. А что в этом шкафчике? Комплект снаряжения для лазания по скалам или стенам: тонкие сверхпрочные тросы, карабины, пояса. А здесь должна быть палатка. Проверим. Так и есть: палатка на своем месте, а кроме неё набор колышков, пучок шампуров и мачете с зазубренным лезвием. Рубцова помнит, как оно висело на стене. Убрал, значит, с глаз долой. Скромность украшает мужчину. Но эта устрашающая штуковина тоже была неплохим украшением. Устрашающее украшение. Украшающее... Стоп, не увлекаться. Илья закрыл шкафчик и заглянул в «горницу».
Подслушки и здесь не оказалось. А книг, действительно, навалом. От них была свободна только часть зала, отведенная под комплект тренажеров. Значит, всё-таки не горница, а зал. Спортивный. Помнится, в спальне тоже должно быть много книг.
Большаков перешел в спальню и уважительно присвистнул. Эта комната, в свою очередь, была чем-то средним между мастерской и библиотекой. Стеллажи с книгами занимали всю стену от пола до потолка. Они показались Илье любопытными. Полки были сделаны из дубовых досок и одновременно играли роль лестницы. Если нужный том находится где-нибудь под потолком, по полкам можно лезть, не стесняясь, тем более что широкие нижние приглашающе выпирают, а верхние настолько узки, что книги едва на них помещаются. Но снимать оттуда их легко и удобно.
Илья быстро просмотрел названия на корешках. Художественной литературы сравнительно немного, но очень много книг по истории. Приятно было встретить справочники по информатике. Большаков приветствовал их, как старых знакомых, радостно-удивленным поднятием бровей. В коридоре хранилась литература по медицине, психологии и почему-то ботанике. В зале — прочие разделы биологии, геология, физика, языкознание, застекленная полка с древними фолиантами — и снова история, история, история...
Здесь, в этой комнате, когда-то жила Ирина. Спала на этой кровати, читала эти книги. Вот эту читала. И «Иудейскую войну». И вот эту тоже. Этот тренажер появился позже, а на этом она занималась. На Большакова накатило знакомое состояние «дежа-вю», только теперь оно брало истоки не во сне и не в реальности, а в тщательно изученных чужих воспоминаниях. Илья пошел по коридору и открыл дверь в ванную.
Вот сюда Лесник приволок её, пьяную вусмерть, приводил в чувство, поливая то холодной, то горячей водой. Раздел и выкупал, как ребенка. И обтирал насухо полотенцем, как маленькую.
А вот сюда, за соседнюю дверку, ей пришлось броситься, когда после первого за долгое время человеческого ужина её вывернуло наизнанку. Здесь, на кухне, он впервые напоил её терпким отваром лесных трав по своему рецепту. Но это было позже...
Увлеченный чужими воспоминаниями, Илья не забывал, однако, прозванивать помещение ахмеровскими приборчиками. Но ни охранной, ни подслушивающей аппаратуры он не обнаружил. Самое вероятное из объяснений звучало так: степень засекреченности Лесника была такой, что отдел внутренних расследований не имел права использовать на его квартире средства электронной разведки. А возможно, вообще не имел права следить за таким сотрудником. В устах Большакова это звучало несколько иначе: «Лесник, значит, top secret, а те, кто мог бы слушать его, менее секретны — top less secret».
Что ж, это было на руку Илье, однако он пока ещё не нашел своей «зацепочки», которая помогла бы ему раскрутить весь клубок событий и отношений, связанных с Ириной Рубцовой. Что он искал? Он и сам не мог бы точно ответить. Большаков бродил по квартире, положившись на свою хваленую интуицию, которая, однако, не спешила ему помогать.
У окна в зале стоял письменный стол. На нем красовались две вещи: старомодная карандашница и тяжёлая исцарапанная рейсшина. В верхнем ящике стола лежали две увесистые папки для бумаг, завязанные тесёмочками. Большаков потянул было к себе верхнюю из них, когда увидел под рейсшиной небольшую бумажку. Он вытащил её — это оказалась записка, начертанная — именно начертанная — резким, угловатым и отрывистым, напоминающим клинопись, но в то же время аккуратным и каллиграфически красивым почерком. В жизни Большакова был период, когда он увлекался графологией, и необычные очертания букв так привлекли его внимание, что до него не сразу дошёл смысл написанного. А когда дошёл, по коже пробежали мурашки. Записка гласила: «Должен уехать. Когда вернусь — поговорим. Прочти пока бумаги в верхнем ящике стола. Материалы с собой не забирай, фотокопии уничтожь сразу же после прочтения». А некоторые характерные детали почерка свидетельствовали о том, что написавший эти строки человек был сумасшедшим.
Афоню, крупного мафиозного деятеля, от которого зависело, быть или не быть взрыву на ВАЗовском конвейере, нужно было сломить и подчинить раз и навсегда. Большаков и Рубцова, оставаясь невидимыми, внушали ему всякие ужасы и решили не препятствовать, когда бандит вооружился маузером и стал стрелять по глюкам. Он должен был убедиться, насколько это бесполезно, и израсходовать в попытке дать отпор последнюю волевую энергию. На стрельбу прибежали двое его подчиненных: секретарь и охранник. «Это удача, — передала Илье Ирина. — Если он их пристрелит сейчас, он наш до конца жизни. Действуй, Илюшка!»
У него оставалось очень немного времени на то, чтобы принять решение и перешагнуть через принцип, с которым он прожил десять лет: не убивать людей. Раньше от него никто не требовал проливать кровь. Предполагалось, что он всю жизнь просидит за компьютером — от каждого по способностям. Жизнь сложилась иначе. Он получил «боевое крещение». А чья рука держала оружие, не так уж и важно. Только Рубцова была свидетелем того, как нелегко дался Илье переход в касту кшатриев.
Фотокопии документов Илья перевел в текстовые файлы, а пленки уничтожил. Тексты прочитал и стёр. Похоже было на то, что записка адресована именно ему, Илье Большакову. Хотя, судя по дате отъезда Лесника, она была написана и оставлена за три дня до того, как Илье пришло в голову навестить квартиру Непрухина. Очевидно было, что Лесник просчитывает вперёд его ходы, документы оставил добровольно, а при таком раскладе не выполнить его просьбу — значит, пойти на конфликт. Глупо заранее конфликтовать с человеком, который обещал тебе встречу и разговор.
Единственное, что Илья оставил в памяти машины, — копию записки Лесника. Сложные рваные завитушки его почерка производили на Большакова удручающее впечатление. По долгу службы и приказу Борисова он не один раз встречался с ненормальными людьми, и перспектива ещё одной такой встречи его не грела. В том, что почерк, действительно, Лесника, он убедился по памяти Рубцовой. От ответного сканирования ему удалось заслониться испытанным способом: раздробив психику на полдюжины секторов и запрятав прочитанное в самый глубокий сектор подсознания. Оставался ещё один вариант: возможно, Лесник тоже читал литературу по графологии и нарочно имитировал почерк сумасшедшего.
Большаков из интереса взял лист бумаги и, выведя на экран записку, попытался воспроизвести заковыристые буквы. Рука у него была точной, и на взгляд дилетанта, получалось похоже, но Илья был недоволен.
«Как уверенно он эти закорючки выводил, — подумал он. — Как будто тысячу лет тренировался...»
Тут всё встало на свои места — и возможность жить бесконечно долго, и то, что у человечества, этого неразумного дитяти, четыре тысячи лет назад появился загадочный поводырь, и намеки на существование тайной суперэлитной организации, мелькавшие в тех документах, которые они с Ириной переводили. И даже необычный почерк. «А на основании чего, собственно, делался вывод о ненормальности? Какой материал обобщался? Никто и не гарантирует, что прожив тысячу другую лет, человек останется таким, как был. У него должны развиться черты характера и идеи, которые с точки зрения обычного человека будут свидетельствовать о его ненормальности. Например, он может всерьез начать считать себя бессмертным...» — и всё-таки догадка казалась настолько невероятной, что не укладывалась в голове. Илья даже испугался, не сбрендил ли часом он сам.
Впрочем, если верить выводам капитана Ларькина, то бояться ему было уже нечего. Виталий давно, хотя и нерегулярно, занимался исследованием такого природного феномена, как Илья Большаков. С появлением в ГРАСе Ирины поле деятельности его расширилось, но он и теперь, случалось, опутывал Илью датчиками. Пытался выяснить, например, какие изменения происходят в его организме после того, как он телепатически надиктует две страницы текста Ирине, находящейся в другом крыле особняка. А про тестирования, ответы на бесконечные мудреные анкеты и говорить нечего. Так вот, по классическому у психологов тесту MMPI с такими показателями, как у Большакова, человек давно должен был находиться в психиатрической клинике. Неудивительно, если вспомнить, какая у него была жизнь. Ларькин смог найти несколько объяснений, как Илье удалось адаптироваться к существованию в обществе. Например, за счет сильно развитой способности к лицедейству. Большакову ничего не стоило подыграть собеседнику, нащупать его слабые струнки — и тот начинал считать его хорошим («удобным», по терминологии Ильи) парнем, закрывая глаза на его многочисленные странности и недостатки. Выявилось ещё такое явление, как сложно структурированное подсознание Ильи, которое они и использовали для защиты его сознания от зомбирования.
«А кто из нас не сумасшедший?» — в духе Чеширского Кота подытожил Илья, закрывая внутренние дебаты по поводу странного почерка Лесника. Оставалось ещё много вопросов: если записка действительно адресована Илье, как Лесник смог узнать о намечавшемся налёте на его квартиру, когда он ещё даже не намечался? Зачем он оставил эти материалы и какие выводы должен был, по его мнению, сделать Большаков, изучив их? Если те, к которым он пришел, то зачем это нужно Леснику? И какую роль во всем этом играет Ирина?
Наконец, сам ли выйдет на связь Лесник после возвращения или предоставит инициативу Илье? Определить, что жилье в его отсутствие навещали —- для профессионала, конечно пара пустяков. Для этого существует столько приемов, что все их невозможно учесть и нейтрализовать.
Вернувшись в Москву, Лесник не заставил себя долго ждать. Уже на второй день после его возвращения, придя домой со службы, Большаков обнаружил на письменном столе записку: «Пивбар «У Ромы». Завтра в 12.00». Почерк Лесника было невозможно не узнать. К записке прилагался маленький чертеж, уточнявший местонахождение «Ромы», точкой отсчета служил Павелецкий вокзал.
Отпроситься со службы на следующий день было нетрудно: пойду, мол, куплю бананов к обеду. Страсть как хочется бананов. К большаковским причудам давно все привыкли, никто не удивился. Никто не удивится, если в поисках бананов, которые продавались в двух шагах, Илья побродит по Москве три часа. Отобедают без него, а с пристальным взглядом Рубцовой он как-нибудь справится. Илья чувствовал, что с каждым днем он чуть-чуть обгоняет Ирину в искусстве телепатии, внушения и защиты от телепатии и внушения.
Пивбар оказался довольно захолустным. От дверей по каменному полу во все стороны расползались грязные лужи растаявшего снега, вычурные светильники на голых стенах, выкрашенных в лимонный цвет, смотрелись жалко, как дешевая поддельная драгоценность на лохмотьях нищенки. Неприветливый молодой бармен наливал пиво в потрескавшиеся кружки. Между прочим, как оказалось, очень неплохое пиво. Народ здесь толпился простой, пили и закусывали, стоя у маленьких круглых столиков. Было довольно людно, но Илья, ориентируясь на сигналы шестого чувства, быстро отыскал Лесника.
Тот расположился с двумя кружками за столиком у стены под светильником с перегоревшими лампочками. Рядом с ним, вцепившись руками в третью кружку, стоял бомж, промышлявший, как видно, собиранием бутылок и попрошайничеством. На правом локте у него висела грязная синяя болониевая сумка. Лесник чуть поднял руку приветственным жестом.
Если Илья выглядел в этом обществе отдыхающим от занятий студентом, то Лесник вовсе не отличался от окружающей среды. Работяга работягой. Простецкая кепочка, темная спецовка, из-под которой виднелся толстый свитер, потертые джинсы. Роста он был, казалось, небольшого. Но подойдя ближе, Илья понял, что это иллюзия. Лесник был, по крайней мере, не ниже его, но за счет умения владеть своим телом умудрялся стоять так, что рост скрадывался, и он оказывался вровень с низеньким алкашом. Большаков поздоровался и принял приготовленную для него кружку.
— Пришёл, значит, товарищ-то твой, не опоздал, — с сожалением сказал куда-то в пространство опухший от нездорового образа жизни небритый пьянчужка.
Илья бегло просканировал его сознание — и мысленно содрогнулся. Всё подсознание бедолаги было забито подавленными желаниями. Больше всего ему хотелось водки, во-вторых, хотелось курить, в-третьих, давно пора было постирать истлевшие женские трусы, которые он три месяца назад нашел на помойке, прокипятил и стал носить, в-четвертых, хотелось жрать, в-пятых... но на пути этих злободневных нужд стоял колоссальный барьер, не пускавший их в маленькое светлое пятнышко сознания, которое было занято одной-единственной заботой. Купят ли ему вот эти ребята ещё кружку пива?
— Свой человек, — кивнул Лесник на алкоголика, и Большаков понял, зачем это жуткое создание тут стоит. Чтобы на свободное место не пристроился ещё кто-нибудь и не помешал разговору. А возле этого можно было беседовать о чём угодно. И еще: будь третий член компании хоть немного поприличнее, кто-то из посетителей пивбара вполне мог попытаться пристроиться за их столик четвертым. Если потесниться, место для четвертой кружки было. Но один взгляд на бомжа наводил на мысли о вшах, и даже за соседними столиками люди занимали места без особого восторга. Это ж надо было такого откопать...
Большаков с любопытством посмотрел на Лесника. Он знал, какое телосложение маскирует скромная просторная спецовка. Ночи, проведенные со своим крестным отцом, Рубцова помнила прекрасно. Они были для неё чем-то вроде награды за то, что она перестала отличаться от их теперешнего компаньона.
В лице и строении черепа, да и тела Лесника, просматривалась некоторая угловатость. Но если, скажем, лицо и фигура Борисова наводили на мысль о квадрате, то лицо Лесника ассоциировалось, скорее, с треугольником. Темные волосы коротко, по-военному, пострижены. Взгляд с прищуром, глаза светлые, гладко выбрит, слегка угловатые уши прижаты к черепу. Неприметнейшая внешность, в облике и манерах сквозит добродушие и безобидность... пока не заглянешь в глаза. Взгляд холодный, чуть уставший, сосредоточенный и насмешливый.
Попытавшись просканировать Лесника, Илья как будто налетел с разбегу на бронированную дверь. То же самое, что с Борисовым, только гораздо жёстче. Защита на всех уровнях. Как говорится, ноль эмоций, словно на этом месте и нет никого. Всё верно, Рубцова не лгала. Да и могла ли она лгать Илье?
Они чинно отхлебнули пивка, и студеный взгляд серых с голубыми льдинками глаз Лесника встретился с внимательным взглядом зелёных глаз Большакова, прикрытых модными очками с чуть тонированными стеклами.
— Что, есть какие-то вопросы, старлей? — спросил Лесник.
— А у вас, товарищ майор? — не удержался Илья.
— У меня был один, так я его уже задал, — спокойно парировал собеседник. — Впрочем, нет, есть ещё один. Ты должен был прочесть и уничтожить две подборки материалов. Ничего у себя не оставил?
— Один файл, отсканировал фотокопию вашей первой записки.
— Сотри. Без надобности. А вторую записку уничтожил?
— Обижаете.
— Да кто ж тебя знает. Ты человек неожиданный. Впрочем, человек — вообще существо неожиданное.
Большаков почувствовал, что неожиданное существо рядом с ними пытается вникнуть в то, что они говорят. Правда, с одной-единственной целью — чтобы понять, достанется ему сегодня ещё одна кружечка пивка или нет. Придется ли, значит, удовольствоваться одной или уж не экономить, гулять так гулять? Илья пообещал купить ему ещё кружку, не стесняйся, мол —и после этого третий компаньон беседой больше не интересовался. Вообще, вслушиваясь в желания и мысли дурачков и прочих умственно неполноценных, а также таких вот убогих деградировавших бомжей, Большаков давно пришел к выводу, что последней в человеке, действительно, умирает надежда. Надежда попользоваться другим человеком на халяву. Всё остальное — шаткая надстройка, без которой, как выясняется, он ещё может жить. А это — базис, незыблемый фундамент, который присутствует у самых опустившихся, не говоря уже о самых преуспевших.
— Значит, эти материалы вы оставили для меня?
— Конечно.
— Зачем?
— Хотел удовлетворить твоё любопытство, — усмехнулся Лесник. — Залезть в квартиру в отсутствие хозяина мог только очень любознательный человек.
Они помолчали, потягивая пиво.
— Вижу, что мне это удалось, — не теряя нити беседы, продолжил Лесник. — Похоже, что вопросов у тебя больше нет.
— Какое там... — уныло сказал Илья. — Вопросов навалом. Не знаю, с чего начать. Как вы узнали, что я залезу в вашу квартиру?
— А вот на глупые вопросы я отвечать не подряжался, — заметил Лесник. — Сейчас объяснять тебе это рано. Слишком долго. А со временем ты и сам поймешь.
— Тогда такой вопрос: сколько вам лет?
— Скажу. Я ишшо совсем молоденький, — дурашливо ответил тот. — Надысь сто двадцать пятый десяток разменял. Почитай, что только жить начал.
— Вы серьёзно? Одна тысяча двести сорок один год?
— Смекалистый парнишка, на десять быстро помножаешь.
Следующий вопрос Большаков задавал нерешительно:
— И много вас таких?
— Я, конечно, могу назвать тебе число, — пожал плечами Лесник, — но не ручаюсь за точность. Представь себе, что ты спросил у сотрудника ФСБ, каков численный состав его конторы. Ты поверишь в его честность, если он ответит?
— Только если он меня пошлёт на три буквы. Значит, вы объединены в организацию, и у неё есть определенная функция. Какова эта функция?
— А ты не догадываешься?
— Безопасность? Человечества?
Лесник одобрительно кивнул.
— Всепланетное ГБ, — подытожил Илья.
— Тогда уж, скорее, ПБ или ЧБ, — шутливо поправил Лесник. — Государства тут ни при чем.
Поделиться книгой: