Помоги проекту - поделись книгой:
Говоря в целом о Санкт-Петербурге, мы пришли к выводу о том, что больше 60% респондентов скорее относятся к мигрантам или приезжим без неприязни или страха, а к другим национальностям вообще – более или менее с уважением. Можно различить абстрактную открытость (за «дружбу народов», «космополитизм» или «национальность не важна») и прагматическую (социальную) открытость, основанную на реальном опыте взаимодействий. Первая позиция не исключает ксенофобии на практике, вторая – не исключает неполиткорректности. Так или иначе, в Санкт-Петербурге ксенофобию в той или иной степени проявляют менее 40% респондентов. Следует различать абстрактное проявление ксенофобии (моральное осуждение) и социальное, то есть основанное на реальном опыте неудачной конкуренции с приезжими за рабочие места или социальную помощь (ксенофобы из-за экономических причин и выступающие за преференции для русских). Первая позиция не исключает толерантного отношения на практике, вторая – не исключает абстрактной или моральной толерантности. Таким образом, ксенофобия или ее отсутствие – не человеческое свойство. Она представляет собой продукт специфического синтеза моральных, принципиальных или абстрактных установок человека, с одной стороны, и конкретного опыта взаимодействий, с другой. Из этого следует, что чувство ксенофобии может появляться и исчезать под воздействием конкретных жизненных обстоятельств или (абстрактной) идеологической динамики.
Вывод о ситуативном, текучем характере ксенофобии подтверждается данными московского этнографического исследования, проводившегося для выяснения проблем межэтнических отношений на локальном уровне. Исследователи предупреждают, что ригидных личностных типов, о которых можно было бы говорить, что они принадлежат ксенофобам или не-ксенофобам, почти не существует. Они отмечают также, что при этнографическом исследовании межэтнических отношений
нужно быть готовым к тому, что те, кто на словах выступает против интеграции, в действительности будут проявлять активность в повседневном общении и взаимодействии с «другими» сообществами (пусть нередко и конфликтном). И наоборот, те, кто любит говорить о своем миролюбии, далеко не всегда готовы к реальному взаимодействию[66].
По итогам полевого исследования двух кварталов Москвы исследователи «не обнаружили хоть сколько-нибудь значительного распространения среди местных жителей непреодолимой враждебности к „другим“, индоктринированной какими-либо ксенофобскими или расистскими теориями»[67]. Так же как и они, мы убеждены, что для преодоления межэтнической напряженности важна не столько пропаганда толерантности или межнационального мира, сколько создание условий и инфраструктуры для интеграции (солидаризации) всех локальных сообществ и облегчения ежедневных взаимодействий между соседями по кварталу.
С учетом того, что мы говорили выше относительно патриотизма, можно предположить, что процесс обживания собственной среды и восстановления социальных связей[68], который мы наблюдали по крайней мере в случае сторонников социально-критического патриотизма[69], а также процесс усиления национального чувства не могут не способствовать большей открытости по отношению к мигрантам, приезжим и иным национальностям.
Что касается связи между ксенофобией и патриотизмом, то она почти отсутствует. И ксенофобы (по моральным причинам), и не-ксенофобы («прагматические не-ксенофобы» и «за дружбу народов») более склонны к государственному патриотизму, чем в среднем по выборке. Это, скорее, аргумент в пользу того, что кремлевский патриотический проект идеологически нейтрален, причем настолько, что легко совместим как с ксенофобией, так и с ее отсутствием. Два других типа отношений («русские – все национальности» и «за русских») не связаны с типами патриотизма. «Космополиты» отличаются тем, что более склоны к не-патриотизму, чем в среднем по выборке. Больше всего выделяются те, кто осуждает миграцию по экономическим причинам (что, повторим, далеко не всегда проявляется в фобии по отношению к мигрантам). Все респонденты в этой группе придерживаются негосударственной версии патриотизма, а кроме того, он у всех носит социально-критический характер. Прослеживается и другая связь: среди тех, кто выражает моральную или интеллектуальную критику общества, четко доминирует позиция «дружба народов» – самая абстрактная (идеалистическая), отражающая стереотипы «нормативного» для постсоветской России мировоззрения.
Наименьшие уровни ксенофобии зафиксированы на Алтае и в Астрахани. За одним-единственным исключением (респондент – ярко выраженный этнический русский националист) на Алтае все респонденты демонстрируют отсутствие ксенофобии (что, повторимся, не исключает использования неполиткорректной лексики). Отсутствие ксенофобии во всех случаях основано на реальном опыте взаимодействия с мигрантами, приезжими или людьми других национальностей. Часто респонденты даже не понимают, в чем можно увидеть проблему: «а какая может быть проблема из-за мигрантов, я не понимаю?» Нередки проявления сочувствия («они же не от хорошей жизни приезжают»). Иногда респонденты даже больше ценят мигрантов, чем местных: те добросовестнее работают, их продукты качественнее. Иногда мигранты считаются уже «своими»: несколько респондентов в селе говорили о «наших таджиках». Респонденты нерусской национальности, в том числе мигранты, отрицают наличие неприязни по отношению к приезжим. Так, по словам одного из респондентов, армянина (правда, живущего в России уже много лет), «в Сибири никакого расизма нет, наоборот». Иногда респонденты отдают предпочтение мигрантам при сравнении их с экономическим или политическим руководством, которое «на месте [в городе, в селе] не живет, а только грабит местное население». Лишь в двух случаях респонденты отметили как проблему, что некоторые мигранты «стали в хиджабе ходить». Это, по мнению осуждающих, нехорошо, поскольку «они должны соблюдать наши традиции». Подавляющее большинство, однако, отрицает наличие расизма и ксенофобии и у себя лично, и вообще в их местах. Межнациональная рознь, как отметил один из респондентов, «раздувается сверху». Добавим еще, что место ксенофобии на Алтае, так же как и в Астрахани, занимает достаточно развитая «москвофобия» – не по этническим или культурным признакам, а потому, что москвичи «богаты». Они колонизируют регион (скупают земли и лес); приезжают отдыхать, когда местное население не может себе этого позволить; они высокомерные, больше зарабатывают, да и вообще они не патриоты («Москвичи чихать хотели на родину»).
В Астрахани ксенофобия также в основном отсутствует (у 70% респондентов), опять-таки при наличии в лексике неполиткорректных терминов. Люди, рассказывая о том, как дружно живут с людьми разных национальностей (каких в Астрахани немало), обычно иллюстрируют такой рассказ примерами из собственной жизни. Во всяком случае, различные национальности в городе настолько перемешаны, что в повседневной жизни все постоянно взаимодействуют со всеми. Примечательно, что в Астрахани большая часть респондентов (29%) иммиграцию осуждает, однако не по моральным или культурным, а по экономическим причинам. Респонденты с такой позицией не боятся мигрантов и не ощущают своего над ними превосходства, а требуют экономических преференций для себя: квот на рабочие места для астраханцев, приоритета социальным льготам для «своих» бедных, которым следует помогать в первую очередь. Беженцы с Украины упоминались особенно часто, обычно в контексте мнения о том, что если они и правда нуждаются, то помогать им нужно, но не в ущерб местным бедным. Поскольку это распространенная в городе позиция, приведем несколько показательных цитат:
Я сама была свидетелем, когда находилась в миграционной службе. Стоит. У него цепь – три пальца, больше, чем моя. За пособием пришел. Ему предлагают работу, а он – «зачем мне работа, у меня 800 рублей в день, меня устраивает» (Астрахань, пенсионерка, активная у себя в доме, мать ветерана чеченской войны, Ж).
Здесь, видишь, приезжих много сейчас: узбеки, таджики, везде они работают. По дешевке берет, и все. Как говорится, без работы остаемся (Астрахань, рабочий, ремонтирует крыши, средний возраст, вынужден часто уезжать в Москву за работой, М).
Как проводятся тендеры – мы уже говорили: для приезжих [имеется в виду Москва и ближайшие кавказские регионы] – все, для своих – ничего. <…> Мне жалко людей Донбасса, Луганска <…> У меня беженка из Луганска жила 4,5 месяца, Юлька, совершенно бесплатно <…> Я не против людей другой национальности, и среди любой национальности практически у меня есть друзья. Но помогать надо сначала своим (Астрахань, мелкий предприниматель, средний возраст, М).
Здесь раньше русские были директора, русские! Были места дешевые [для торговли]. А сейчас что? Носатые директора. И носатым дорога. А нашим нет дороги, нашим все перекрыли (Астрахань, уличные торговки, средний возраст, Ж).
Из этих слов очень ясно видно, что основная проблема здесь – это не неприязнь к чужим, а конкуренция за экономические ресурсы. Некоторым астраханцам кажется несправедливой помощь, оказываемая приезжим, особенно в условиях общей нехватки рабочих мест и бедности местного населения.
В Москве, в противоположность тому, что говорят опросы общественного мнения, зафиксированный нами уровень ксенофобии низкий, ниже, чем в Санкт-Петербурге. Это может быть связано с тем, что в целом по Москве нарративы респондентов о своей жизни были намного более «приземленными», чем у петербуржцев. В Москве меньше склонны размышлять о добре и зле, а больше – о конкретных материальных или экономических условиях: очень немногие респонденты осуждали мигрантов или приезжих с точки зрения морали или культурной чуждости. Вместо того московских респондентов беспокоят другие, более приземленные реалии. Вот показательное в этом отношении высказывание машиниста метрополитена:
Не чувствую межнациональную рознь, а по имущественному цензу – чувствую. <…> Земля – наша общая планета. Что, много нерусских вокруг? Так меня это не колышет! Вот я в Москву приезжаю, интересно, а кто бы в Москве дороги убирал, если бы не было этих, ну кто там, таджики в основном. Я не знаю. Мне ничего плохого ни один таджик не делал никогда. Пусть себе работают. Есть магазины, которые держат узбеки. На рынках… Они работают, трудяги. Пусть себе работают. Мне ничего.
Картина в Перми в этом отношении больше напоминает питерскую: ксенофобов там сравнительно больше, и основана здешняя ксенофобия скорее на суждениях о морали или культуре. Вот, например, как пенсионерка из рабочего района Перми на празднике Бессмертного цеха возражает мужу, когда тот уточняет для интервьюера, что «русские» для него – «все, кто живет в России». «А я так не считаю, – говорит жена. – Русские – это вот русичи, которые жившие вот здесь, жившие, а не приехавшие. Ведь они, приехавшие, без корней <…> черные <…> пытаются поработить именно пермяков. Получается, что мы на них работаем. Больно, обидно». А вот рассуждения молодого журналиста-фрилансера: «Есть русские за пределами России, а есть россияне, но не русские. Лично для меня как „свои“ воспринимаются скорее первые, чем вторые, и, грубо говоря, между россиянином, давайте к черту политкорректность, Абдул Саламом и русским, проживающим где-нибудь в Макеевке, для меня ближе тот, который из Макеевки, несмотря на то что он отделен от меня государственной границей».
Республика Татарстан отличается от всех других случаев тем, что здесь межэтнические различия проявлены гораздо сильнее поколенческих, классовых или гендерных. В силу своего статуса национальной республики, созданной еще в СССР, – со всеми нюансами, – регион пестрит активистами, предпринимающими активные действия для развития каждый своей группы. Групп этих в Татарстане множество: татарские и русские этнические националисты, имперцы, православные националисты и другие. Кроме того, этничность и региональная идентификация в нарративах возникали здесь чаще, чем рассуждения об общероссийском патриотизме.
Это объясняется и этнической специфичностью республики, и ее историей. После обретения РСФСР существенной автономии от союзного центра, а затем и распада Советского Союза, в первые годы становления правил взаимоотношений между новым федеральным центром и регионами Татарстан являлся несомненным лидером в борьбе за особые привилегии и широкую автономию, задавая тон остальным. В этой борьбе Минтимеру Шаймиеву, республиканскому лидеру, помогло наличие в республике сильного националистического движения, активисты которого выдвигали лозунги полной независимости. Благодаря возможности давления на федеральный центр более десяти лет Татарстан мог проводить во многом самостоятельную политику. Несмотря на то что этнические татары не составляли в республике подавляющего большинства, произошла явная «этнизация» руководящих кадров: первые административные посты в республике занимали и занимают в основном татары. Этническая диспропорция отражена и в Госсовете Татарстана, где на протяжении всех 1990-х татар было не менее двух третей. Такая тенденция сохранилась и в 2000-х. Имелись и другие привилегии, в частности начальное и среднее и даже – по некоторым специальностям – высшее образование на татарском языке; развитие и государственная поддержка культурных и религиозных центров; финансовые дотации и использование административного ресурса для развития культурных и социальных инициатив татар. Многие важные решения в регионе также принимались исходя из интересов не всего населения республики, а «титульной группы». Этот период позволил вырастить новое поколение, для значительной части которого этническая идентификация стала преобладающей[71].
В Казани подавляющее большинство респондентов приветствует то, что они называют «мультикультурализмом» или «многонациональностью». Межэтническая толерантность называется основной причиной гордости за республику. При этом больше респондентов, чем в других городах (но все же не большинство), четко позиционируют себя как принадлежащих к той или иной этнической или культурной группе, будь то татары или русские. Они переживают за сохранность культуры и традиций своей группы, а часть респондентов предпринимает активные действия для обеспечения сохранности или развития этнической культуры.
Татарский патриотизм или национализм в республике существует в двух основных формах – официальный (разрешенный) и оппозиционный (репрессируемый). По своей сути и текущим целям две эти разновидности патриотизма/национализма отличаются мало. Такие организации, как Всемирный форум татарской молодежи и Всемирный конгресс татар, курирующие татарские диаспоры внутри страны и по всему миру, поддерживаются правительством республики: они получают офисные помещения. Действует и система грантовой (финансовой) поддержки различных инициируемых и проводимых ими мероприятий культурного характера. Отметим, что на обе организации приходится всего три штатные ставки. Оппозиционных неформальных организаций и групп также несколько. С одной стороны, они различаются идеологически, продвигая идеи в диапазоне от провозглашения независимости Татарстана до создания союзной Волго-Уральской республики и реализации таким образом федеративного устройства РФ в полной мере. Интервью, однако, показали, что сторонники этих организаций склонны смешивать различные позиции.
В первую очередь необходимо отметить, что законодательство, имеющее репрессивный характер в том, что касается «сохранения целостности страны», влияет на формулировку целей и задач деятельности оппозиционных организаций и, видимо, на открытость информантов в интервью.
Естественно, ужесточение российского законодательства вынуждает нас, так скажем, видоизменить наши некоторые цели, то есть мы теперь не говорим прямо напрямую «независимость» там и так далее. Хотя это подразумевается и будет подразумеваться, то есть татары никогда не откажутся от идеи национальной независимости. Но сейчас мы говорим, что идеи нашей организации – это, во-первых, защита прав и законных интересов татарского народа, то есть защита татарского языка, то есть мы требуем открытия национальных школ, телевидения, введения татарского языка во все сферы жизнедеятельности Татарстана. Второе – это защита прав и законных интересов мусульман, то есть мы татары – мы мусульмане <…>. И третье, естественно, мы, татары, – часть тюркского мира, естественно, поэтому мы стоим на позициях того, чтобы тюркские народы объединялись в культурном плане, в экономическом плане, в ином плане, поэтому мы стремимся к объединению и популяризации тюркского единства и не просто тюркского – рядом с нами живут еще финно-угорские народы: марийцы, удмурты, мордва. Естественно, мы должны их поддерживать. Поэтому наша организация ставит цель поддержки и солидарности этим народам в том числе <…> На данном этапе, так скажем, ввиду тяжелого положения и сильнейших репрессий организация занимается в основном просветительской деятельностью… (Казань, активист татарской националистической организации, татарин, М, 30 лет).
Какая-либо публичная активность внесистемных татарских националистов, – например, организация съездов, – пресекается местными правоохранительными органами прямо или косвенно (например, внезапным отключением электричества в здании). Разумеется, пресекается и протестная активность: «Или мы, например, выходили в поддержку крымских татар на одиночные пикеты – тоже штрафовали, каждый по десять тысяч рублей» (тот же активист). Один из активистов привлечен к уголовной ответственности за публичное осуждение присоединения Крыма и отбывает трехлетнее наказание в местах лишения свободы. Применяются репрессии и непосредственно к организаторам национального движения. Республиканские власти не только не поддерживают его, а, наоборот, чинят препятствия.
Конечно, есть и «системные» активисты татарского национального движения, в основном молодежь. Они не встречают в своей деятельности больших препятствий, а также получают финансовую помощь, в том числе потому, что их проекты касаются исключительно молодежной культуры, городской среды и образования. Татарские активисты отмечают, что их деятельность вызывает симпатии у жителей республики и представителей татарской диаспоры, и эта симпатия растет.
Очень много отзывов, например, и в интернете приходит, и мне в личку пишут благодарности там… И это не мои слова, это отмечают даже сотрудники органов. Сотрудники ФСБ. В приватных разговорах, естественно. И они пытаются с этим бороться, конечно. Поэтому пытаются что-то делать. Но, думаю, это неизбежно (Казань, активист татарской националистической организации, М).
У нас даже такой девиз: «Татарское актуализируем, актуальное татаризируем»… И я курирую образовательный проект «АкылФабрикасы» на татарском языке про актуальные форматы для татарской молодежи – например, про воспитание и развитие детей проводили площадку, история и туризм, потом с этим ездили в регионы. Огромный интерес у молодежи к получению новых знаний в актуальном формате на татарском языке. Там еще правозащитная работа: если закрывают в каком-то регионе школу, мы, международная организация, пишем письмо с просьбой этого не делать (Казань, активист татарского движения, директор консалтинговой фирмы и журналист, татарин, М, 28 лет).
Наконец, важно отметить, что в собранных нарративах людей с ярко выраженной этнической идентификацией всегда подчеркивался инклюзивный характер желанной независимой республики:
[Наши] идеи – формирование или поддержка дальнейшего процесса формирования гражданской нации Республики Татарстан, потому что республика у нас является государством и в соответствии с конституцией республики, и в соответствии с конституцией РФ. Если позиционировать самостоятельность РТ, мы можем говорить о существовании гражданской нации, в которой заложены идеи. Это идеи двуязычия/билингвальности – никто не говорит, что русские должны обязательно знать татарский язык, хотя это желательно… Чем больше мы делаем этнокультурных проектов, чем больше их делает другая большая культура в Татарстане – русская культура, русское сообщество, тем больше у нас возникает взаимопонимания. То есть ты видишь в нем какого-то коллегу. Как историк может видеть в социологе коллегу (Казань, активист татарского движения, директор консалтинговой фирмы и журналист, татарин, М, 28 лет).
Среди респондентов с сильной русской этнической идентификацией были представители православной молодежи и кружка казачьего ножевого боя, а также участники Русского общества в Казани – объединения, защищающего права русских в Татарстане. Под защитой прав подразумевается чаще всего организация демонстраций против обязательного изучения татарского языка в школах – это наиболее горячая тема межэтнических отношений в регионе[72]. Однако несмотря на то, что во избежание фальсификации ответов интервьюером была девушка русской внешности и имени, идентифицируемая информантами как русская (на самом деле удмуртка), никто из информантов не поднимал ни эту тему, ни какие-либо другие конфликтные темы отношений между татарами и русскими в республике. Русские националистические активисты заявляют о том, что ничего против татар не имеют:
У них [татарских экстремистских организаций] есть какая-то группа татарская ВКонтакте, они там пишут «вот, русские фашисты» – и список целей – «выгнать татар», а у нас такого вообще нет. И там комментарии, тысячи комментариев, что вот «держитесь, татары, мы приедем», такая белиберда. Хотя среди моего окружения также есть татары, которые поддерживают мою идеологию (Казань, организатор курсов казачьего ножевого боя, русский националист, М, 21 год).
Русский (или скорее славянский) этнический национализм воспринимается как нечто находящееся под угрозой из-за отсутствия внутренней солидарности, свойственной другим народам. Показателен в этом отношении отрывок интервью с молодым членом Общества русской культуры:
Интервьюер: А как ты понимаешь солидарность? Она есть сейчас в обществе?
Респондент: Нет. Вот смотрел я такой хороший пример: девушка в хиджабе, и парень обижает ее. Подходят просто кавказцы, азиаты и говорят: «Зачем ты ее толкаешь? Что ты делаешь?» – «А тебе какое дело? Она моя сестра». Это практически всегда, в 9 из 10 случаев, когда разыгрывали эту ситуацию, было так, когда снимали.
И: Это пример солидарности?
Р: Да. И пример, как потом славяне, русские: он ее шпыняет, толкает, кричит на нее. Мимо проходят люди, абсолютно равнодушные к тому, что рядом происходит. Никто, никто не подошел. Один только азиат потом подошел. А все русские – знаешь, забитые, боятся вообще вступать в какую-то перепалку. Все погружены в свою проблему.
<…>
Р: У них потому что в крови что-то. Их мало, их сейчас меньше, они помогают поэтому, это их способ выживания.
И: Кто «они»?
Р: Люди другой национальности. <…> Я был в армии и видел – они всегда держатся вместе, они всегда друг другу помогают. Друг за дружку стоят горой. Такого не было, что… Если кого-то обижают, они все придут, поговорят.
Русские националисты в Казани, как, впрочем, и в других регионах, часто отвергают кремлевский патриотизм и предпочитают называть себя националистами, а не патриотами, поскольку стоят за «русский народ»:
Патриоты – они, можно сказать, как раз за Путина. Путин у них там молодец, все, что ни сделает Путин, это хорошо. У них нет логики. Они патриоты, но патриотизм в ситуации со мной. Если в России будет больше 50% инонародних, тех же самых таджиков, им будет нормально. Они будут видеть статистику, что больше наркотиков появилось, они будут думать, что это госдеп или еще что-то, а Путин у нас хороший, все нас хотят подорвать. Это, я считаю, патриоты – отбитые люди. У них и Новороссия хорошо, еще что-то. Я не могу назвать себя патриотом. Я могу себя назвать националистом – я за русский народ. Я вижу, что сейчас в России русский народ прессуется, мне это не нравится. Я русский националист (Казань, организатор курсов казачьего ножевого боя, русский националист, М, 21 год).
В то же время «русский народ» для этого и других информантов той же категории – шире, чем просто этническая принадлежность. Можно говорить скорее об имперском его понимании:
Интервьюер: Кто для тебя народ? Русский народ – что его выделяет?
Респондент: Это вообще русскоязычный мир.
И: Люди другой национальности, которые говорят на русском?
Р: Конечно, они в нашем поле. Большое время мы жили вместе (молодой активист общества русской культуры).
Или:
Интервьюер: Кто входит в категорию «русский народ»?
Респондент: Непосредственно русские. Можно сказать, татары, русские, но явно не чеченцы. Чечня считается Российской Федерацией, но пускай они лучше живут у себя в Чечне, чем едут сюда.
И: Почему татары – да, а чеченцы – нет?
Р: Как я говорил, татары даже под Российской империей считались своими. В принципе, так, потому что татары издавна считались своими людьми, не было такой вражды сильной. А со стороны этих народов – у них там и наркотики, это все идет оттуда, одни проблемы. Я вот думаю: зачем нам чужое говно, когда у нас есть еще свое говно, можно так сказать, в принципе. Нам это не нужно. Нужно искоренять свои проблемы: алкоголизм, наркоманию. А если еще и эти будут свое вводить, будет очень тяжело и ничего не поменяется (Казань, организатор курсов казачьего ножевого боя, русский националист, М, 21 год).
Отметим еще, что среди людей с сильной русской этнической идентификацией не всегда приветствуется православие, по крайней мере его официальная, институционализированная версия. Не всегда поддерживаются также и официальные патриотические праздники, в том числе и День Победы:
Понимаешь, одно дело – треп, 9 мая прошелся, 10-го забыл. Я почему 9 мая не люблю – потому что 9-го все начинают, все жулики-бандиты, все становятся патриотами. Все они внуки погибших, дети ветеранов. Все жулики-бандиты 9 мая с наклейками «повторим/на Берлин», 10-го мая ничего нет. Вот почему я не верю всем этим официальным формам работы, в том числе и Бессмертному полку под руководством высших наших эшелонов, они способны только один день пройти, никакой подготовительной работы, никакой работы для живых, для своих внуков хотя бы, никто не планирует (Казань, организатор поисковых отрядов, русский националист, М, 53 года).
В том, что касается религии, респонденты с сильно выраженной религиозной принадлежностью склонны также уважать и поддерживать отношения с верующими, принадлежащими к другой религии. Таких респондентов в нашем исследовании оказалось немного, но ни межрелигиозная рознь, ни угроза исламизации не упоминались. Удивителен пример русской пенсионерки, которая ходила на курсы татарского языка в исламский университет и осталась этим опытом очень довольна: «После того как еще я на эти курсы сходила, у меня к исламу, к традиционному, очень даже хорошее отношение».
Подытоживая, можно сказать, что этническая идентификация в Татарстане выражена сильнее, чем в других регионах нашего исследования, и это касается русских так же, как и татар. При этом националистические активисты с разной этнической идентификацией проявляют друг к другу скорее уважение. Русские националисты намного более ксенофобски настроены по отношению к другим (нетатарским) этническим группам и мигрантам.
Таким образом, оказывается, что дискурс республиканских властей о «модели Татарстана», суть которой заключается в мирном сосуществовании разных религий и этнических групп, укоренен в повседневности, в обыденном взаимодействии людей друг с другом. Стоит, впрочем, заметить, что в связи с относительно небольшим размером выборки здесь неизбежны упущения. Несомненно, некоторая межэтническая и межрелигиозная напряженность в обществе присутствует, однако, как видно из интервью, она довольно мала.
Часть II
Активистский патриотизм
Если в первой части мы в основном говорили о повседневном, то есть часто неотрефлексированном патриотизме людей, не являющихся активистами националистических или патриотических движений, то во второй части мы сосредоточимся на патриотизме активистском и, соответственно, на людях, сознательно апеллирующих к национализму или патриотизму в своей общественно-политической деятельности. Наша цель здесь – соотнести активистский и повседневный патриотизм. В России активизм – как патриотического толка, так и по другим идеологическим направлениям – не слишком распространен и затрагивает небольшое количество людей. Тем не менее в силу публичной деятельности активистов, движения, с которыми они связаны, могут менять общий идеологический фон, на котором люди взаимодействуют в повседневной жизни. Разумеется, доминирует та версия патриотизма, которую продвигает руководство страны, но, как мы уже видели в первой части, эта версия отвергается и критикуется большинством россиян, даже если они и не являются активистами.
Сначала кратко обрисуем координаты поля активистского патриотизма. Он не исчерпывается националистическими движениями, поскольку охватывает все формы патриотической общественной деятельности, в которых акторы эксплицитно поднимают патриотические темы или обращаются к патриотическим ценностям. Таким образом, поле это достаточно большое, включающее в себя все организации, провозглашающие себя «патриотическими». Ясно, что в контексте официальной линии на поощрение патриотических инициатив всяческого рода патриотизм оказывается привлекательной составляющей бренда для многих активистов, стремящихся к получению поддержки «сверху» или хотя бы к минимизации препятствий.
Сами по себе националистические движения в России многочисленны и крайне разнообразны, поэтому нижеприведенный краткий обзор[73] дает неизбежно упрощенную картину. Историю националистических движений можно разделить на два периода[74]. Это разделение, однако, носит не столько хронологический, сколько типологический характер. В течение первого периода, начавшегося после распада Советского Союза и охватывающего 1990-е годы, появилось множество важных националистических организаций, отличавшихся друг от друга идеологически. Для одних был характерен имперский тип национализма[75] (ностальгия по Российской империи и Советскому Союзу, новое евразийство). Для других – этнический русский национализм (Русское национальное единство – РНЕ, наци-скинхеды). Многие из них до сих пор продолжают существовать, а их идеи имеют определенное влияние и некоторое количество сторонников. Среди влиятельных движений можно выделить Национал-большевистскую партию (НБП) и Международное евразийское движение (МЕД). Такого рода организации возникали в основном вокруг харизматичных фигур (применительно к упомянутым – вокруг соответственно Эдуарда Лимонова и Александра Дугина), ответственных за образ и идеологию движений, и имели централизованную организационную структуру.
Некоторые исследователи считают, что важная роль Дугина в развитии националистических движений в России заключается в распространении модели «новых правых» движений[76], таких как созданные им МЕД и Евразийский союз молодежи (ЕСМ). Несмотря на малочисленность этих организаций, влияние идей Дугина значительно, что подтверждается поддержкой со стороны высокопоставленных лиц и популярностью его книг и статей у широкой публики. Как отмечают исследователи творчества Дугина, взгляды его довольно эклектичны и видоизменялись со временем[77]. В своем мировоззрении Дугин сочетает евразийскую традицию с учением «новых правых», которое представляет собой синтетическую идеологию, отрицающую либеральные ценности. Хотя на первый взгляд идеи «новых правых» кажутся глубоко консервативными, на самом деле сами они видят себя как авангард современных интеллектуалов и предлагают обществу своего рода проект модернизации. По мнению исследователей, известность и влияние Дугина обусловлены привлекательностью его теории для нынешнего политического руководства. Кроме того, представление об империи преодолевает проблемы, возникающие у моноэтнического национализма в условиях полиэтнического общества. Среди особенностей учения Дугина также можно выделить его «интеллектуальный», элитарный оттенок, – это обеспечило ему публичную легитимацию и сделало его интересным для широкой аудитории с соответствующей претензией, не желающей при этом ограничивать себя дисциплинарными рамками или погружаться в профессиональную научную сферу[78].
В 2000-е годы начинается новый этап развития националистических движений, в частности, оппозиционной направленности[79]. Во многом это связано с политической программой власти, в том числе внешнеполитической, которая работает на утверждение образа сильного государства, являющегося противовесом западному миру, – это часто импонирует людям, придерживающимся националистических взглядов. В то же время миграционная политика и недостаточная жесткость национальной политики вообще вызывают у многих националистов недовольство. Поэтому националистические движения этого периода чаще всего относительно оппозиционны, не имеют внутренней партийной структуры, а привлечение сторонников и координацию коллективных действий производят в создаваемых ими онлайн горизонтальных сетях. Одно из самых влиятельных движений такого рода – Движение против нелегальной иммиграции (ДПНИ), демонстрирующее пролетарский, «гопнический» тип национализма. ДПНИ участвовало в нескольких резонансных уличных баталиях или «погромах» в 2006–2013 годах – Кондопога (сентябрь 2006), затем Манежная площадь (декабрь 2010) и Бирюлево (октябрь 2013). Беспорядки каждый раз вспыхивали из-за этнически маркированных убийств и протеста против предположительно коррумпированной милиции, отпустившей или не искавшей преступников. Беспорядки эти имели, однако, смешанный этнически-расистский и социально-экономический характер. Вопрос социального неравенства поднимался и на Манежной площади, но более значимой социально-экономическая подоплека беспорядков оказалась в карельском моногороде Кондопоге, а затем и в промышленном окраинном районе Москвы Бирюлево. Действия националистических активистов, в том числе из ДПНИ, и правых футбольных фанатов усилили расистский накал народных сходов и превратили конфликт, связанный с социальным недовольством, в межэтнический.
Также в течение 2000-х усиливалось влияние оппозиционного интеллектуального национализма, стремящегося к респектабельности, провозглашающего себя либеральным и демократическим. Националистически настроенные интеллектуалы – Константин Крылов, Егор Холмогоров, Дмитрий Галковский и другие – попали к концу 2000-х в список самых влиятельных интеллектуалов России, составленный по итогам опроса на сайте Openspace.ru[80]. Многие из них получили известность и аудиторию в блогосфере (на платформе «Живого журнала»), а также основали свои медиапроекты (например, журнал «Вопросы национализма») и политические организации (например, Русское общественное движение (РОД)).
Какое-то время националистические движения разных типов сотрудничали между собой и проводили совместные мероприятия, самым известным из которых был «Русский марш» (РМ), впервые прошедший в 2005 году. Несмотря на различные идеологические платформы и политические стили организаторов акции, РМ стал ежегодным событием и главным местом встречи людей националистических взглядов. В РМ участвовали очень разные группы. Как пишет Деннис Зуев, РМ является не только протестным действием, но и своего рода ритуалом манифестации силы патриотически настроенных «русских»[81]. В 2011 году в РМ приняли участие, по разным оценкам, от 10 до 25 тысяч человек. Тогда же к маршу присоединился известный ныне политический деятель Алексей Навальный.
Кроме того, активисты «гопнического» и пролетарского национализма антииммигрантского направления и часть «респектабельного» интеллектуального национализма демократической направленности какое-то время уживались вместе не только в рамках «Русского марша», но и внутри общего оппозиционного движения 2011–2012 годов «За честные выборы», в котором оппозиционно настроенные националисты принимали активное участие.
События на Украине раскололи националистов по новой идеологической линии: за или против Майдана, за или против Донецкой и Луганской Народных Республик. Причем эта разделительная линия не полностью совпадает с той, что определяется позициями относительно внешней политики Кремля. Так, некоторые националисты, поддержавшие народные республики, увидели в них потенциал для конструирования нового русского общества вне авторитарной России. Другие резко выступили против Майдана (движение «Антимайдан»), за присоединение Крыма и всех «русских территорий» к Российской Федерации. Одним из самых популярных движений такого толка в 2014–2016 годах стало Национально-освободительное движение (НОД). Эти националистические движения можно условно назвать «прокремлевскими», хотя это, разумеется, упрощение.
Одновременно с ростом внимания правительства к патриотическому воспитанию (сейчас реализуется уже четвертая по счету программа патриотического воспитания на 2016–2020 годы) и общим подъемом патриотических настроений наблюдается волна создания новых молодежных патриотических организаций и клубов – по крайней мере, наблюдалась непосредственно после присоединения Крыма. Неясно, однако, насколько эти клубы подконтрольны властям и насколько жестко они придерживаются государственной версии патриотизма.
Повестка сейчас стала настолько всеобъемлющей, что она так или иначе распространяется на все идеологические или идейные движения. Кроме правых националистических движений, о которых в основном шла речь выше, можно уловить некоторое влияние патриотической повестки на левое движение; это очевиднее всего в случае КПРФ или «Справедливой России» и менее заметно у непарламентских левых. Позиционировались по отношению к патриотизму и многие деятели художественного активизма. Один из любопытных случаев сложного и неоднозначного позиционирования —группа «Родина», которая и стала объектом одного из наших case-studies.
Даже из этого краткого обзора ясно, что в активистском общественно-политическом поле, так же как в повседневном патриотизме, существует множество разновидностей патриотизма, которые мы будем далее анализировать. Некоторым направлениям мы уделим больше внимания в силу того, что они стали предметами отдельных case-studies в нашем исследовании, а другим – меньше. В таких случаях из-за отсутствия материалов «из первых рук» нам придется опираться на выводы других исследований.
Глава 1. Молодежные патриотические клубы и «прокремлевские» националистические движения [82]
В России растет количество молодежных организаций, созданных или развивающихся благодаря содействию Программы патриотического воспитания граждан (имеется в виду молодежи). В мониторинге реализации программы, проведенном в 2014–2015 годах и опубликованном в Программе патриотического воспитания на 2016–2020 годы, говорится о том, что «доля молодых граждан, участвующих в мероприятиях по патриотическому воспитанию, проводимых в рамках реализации региональных программ по патриотическому воспитанию или допризывной подготовке молодежи, составляет в среднем 21,6% от общего количества молодых граждан в стране»[83].
Казалось бы, патриотический проект руководства страны доказал свою эффективность. Однако необходим более тщательный анализ. Во-первых, приведенные цифры не всегда отражают реальность, поскольку получены они из отчетов различных региональных и федеральных инстанций: такие показатели играют ключевую роль при принятии решений о продолжении или прекращении финансирования программ патриотического воспитания. Существует, очевидно, довольно большая вероятность того, что соответствующие показатели завышаются. Но не в цифрах дело. Полевые исследования различных патриотических клубов и организаций показывают многогранность реальных практик и вкладываемых в эти практики смыслов. Исследования, проводимые такими учеными, как Марлен Ларюэль[84] и Джули Хеммент[85], показывают, что молодые люди вовлекаются в патриотические мероприятия, клубы или организации с совершенно разными целями и мотивациями – от карьерных соображений до получения социальной помощи. Активисты этих клубов совсем не обязательно поддерживают патриотический проект Кремля. Скорее на низовом уровне (локальном или индивидуальном) существуют большие возможности и для свободной интерпретации патриотизма, и для его использования в разных целях. По итогам своего коллективного исследования Франсуаз Досе, Марлен Ларюэль, Анн Ле Юеру и Кати Русселе приходят к выводу о том, что «низовой патриотизм» часто не соответствует тому, что инициирован «сверху», и, что еще более важно, может служить основой для развития новых солидарностей и солидарных сообществ, в том числе критичных по отношению к кремлевской версии патриотизма[86].
Мы не изучали эти клубы в рамках нашего исследования, но склонны поддержать такой вывод. О большой вероятности расхождения между официальным видением «патриотического патриотизма» и вариациями «низового» его понимания, а также соответствующими практиками говорят приведенные нами выше данные из интервью об отношении молодежи к государственному патриотизму (вывод, к которому мы пришли, состоит, напомним, в том, что назойливая пропаганда патриотизма в молодежной среде вызывает скорее отторжение, чем одобрение). Об этом говорит и большая популярность лидера либерально-патриотической оппозиции Алексея Навального среди молодежи, и выход немалой доли молодых людей на организованные им акции протеста против коррупции. Интервью, взятые среди молодых участников акций протеста против коррупции, также, повторимся, свидетельствуют о патриотическом настрое молодых активистов («Мы боремся за свою страну, мы патриоты»), который легко сочетается как с оппозицией властвующим элитам, так и с социальной критикой общественного устройства.
Следующий тип, подлежащий нашему рассмотрению, – так называемые «прокремлевские» националистические движения. Они отличаются тем, что выражают поддержку В. В. Путину, особенно его внешней политике, а также готовы мобилизоваться против оппонентов президентской национальной политики, поскольку те, как полагают активисты «прокремлевских» организаций, предают национальные интересы России. Многие уличные акции в поддержку политики национального возрождения (в поддержку присоединения Крыма, за национальное единство) проходили по инициативе этих движений – в частности, НОД и «Антимайдан» – в 2014–2016 годах. Но так ли однозначна поддержка главы государства и в целом лояльность режиму? Не все так просто.
Национально-освободительное движение (НОД) – одно из наиболее крупных пропутинских националистических движений. Оно выступает за восстановление «национального суверенитета» (за что и поддерживает В. Путина), против подчинения Западу вообще и Соединенным Штатам в частности. Идеологически у НОД присутствуют черты евразийского национализма, антиколониализма и антикапитализма (рыночный либеральный капитализм считается инородным элементом, несовместимым с традиционными русскими ценностями).
НОД – движение не централизованное, и его региональные отделения очень отличаются друг от друга: в одном регионе могут независимо сосуществовать несколько ячеек или инициатив. Для многих своих сторонников НОД – это не движение, а набор ценностей и убеждений, связанных с памятью о травме девяностых годов. Стоит отметить, что какое-то время активисты НОД активно принимали участие в протестных движениях социально-экономической направленности, например в поддержку дальнобойщиков, протестовавших в 2015–2016 годах против системы сбора дорожных платежей «Платон», или поддерживали «обманутых вкладчиков».
Интервью, взятые в ходе публичных акций НОД и других пропутинских националистических движений (например, акции «Мы едины» 4 ноября 2015 года и «Русская весна» 18 марта 2016 года)[87], показывают, что участвовали в этих акциях многие ранее неактивные граждане, которых вдохновило присоединение Крыма к Российской Федерации, подъем патриотического духа, противостояние «русофобии» и необходимость сплочения «русских» в условиях санкций. Также в интервью многие респонденты утверждают добровольный характер своего участия, отрицая организацию «сверху». Тем не менее участие почти трети респондентов[88] было стимулировано административным ресурсом, хотя даже «приглашенные» участники демонстрируют в интервью сильные патриотические чувства.
Какого рода патриотизма придерживаются участники пропутинских националистических акций? Будучи сторонниками Путина и его политики восстановления национальной самостоятельности, участники этих акций поддерживают государственную пропаганду, во всяком случае такую, какая звучит из уст главы государства. Это, однако, совершенно не означает, что они не могут критиковать другие аспекты политики национального лидера и даже иногда сомневаться в «истинности» путинского патриотизма. Так, часто звучит критика либерально-рыночного экономического курса, которого Путин продолжает придерживаться. Вызывает протест обострение социальных и экономических проблем в связи с нынешним кризисом, а также помощь олигархам со стороны правительства. Например, один из респондентов нашего исследования в Перми, мелкий предприниматель и член НОД, выразил подобного рода сомнения в ходе интервью: «…а может быть, Путин не такой патриот, а это все пыль в глаза, ведь олигархов он не трогает…». Однако гораздо больший протест вызывает либеральная оппозиция, которая считается главным идейным и социальным оппонентом: по убеждению нодовцев, эта оппозиция объединяет людей с высокими зарплатами, демонстрирующих интеллектуальное высокомерие, принадлежащих к «креативному классу» и стремящихся к «раскачиванию лодки» или к «цветной революции», от которой пострадают в первую очередь «обычные люди труда».
Краткий анализ провластных националистических движений на примере Национально-освободительного движения позволяет получить только самое общее представление о сложности, которая кроется за стереотипным представлением о навязанной сверху инициативе и зомбированной или проплаченной общественности. Реальность устроена сложнее. Пропутинские националистические активисты могут демонстрировать самостоятельное критическое мышление и, даже используя в своих высказываниях медийные штампы, зачастую наполняют их собственным содержанием.
Глава 2. Либеральный национализм: русские националистические клубы
Как стало широко известно в ходе движения «За честные выборы» в 2011–2012 годах, националистическое движение может частично поддерживать националистический проект Кремля, а может и оппонировать ему и даже заключить союз с либеральной оппозицией. Чтобы получить более полное представление об оппозиционном националистическом движении, мы провели исследование движения «Спутник и Погром» и клубов, с ним связанных. В январе и феврале 2016 года автор этой главы вместе с другими участниками общего исследовательского проекта провела исследование «Клуба читателей Спутника и Погрома» в Санкт-Петербурге. Исследование включало в себя интервью с участниками и гостями клуба, включенное наблюдение, а также анализ социальных сетей и онлайн-ресурсов. Автор отвечает на следующие вопросы: какие ценности и взгляды включает в себя либеральный национализм? Какие люди идентифицируют себя с русским национализмом сегодня? Наконец, чем он привлекателен для молодежи?
В американских и европейских СМИ часто можно встретить утверждения о том, что национализм путинского режима способствует распространению низовых националистических инициатив и росту популярности национализма среди молодых людей. На самом деле русские националистические движения, которые начали появляться после распада СССР, всегда были склонны находиться в оппозиции по отношению к доминирующему политическому курсу. В последние годы особенно стал заметен либеральный национализм, начавший активно развиваться на волне массовой политической мобилизации во время протестов «За честные выборы» 2011–2013 годов. Такой национализм представлен онлайн-ресурсами и журналами («Спутник и Погром», «Злые русские», «Вопросы национализма» и другими), блогерами (Егор Холмогоров, Константин Крылов, Дмитрий Галковский и другими) и организациями (издательство «Черная сотня», Национал-демократическая партия). Одно из самых популярных сегодня националистических медиа – «Спутник и Погром» (СиП). СиП выступает против как имперского национализма путинского режима, так и гражданского национализма (и внедрения понятия «россияне»), ассоциирующегося с президентством Бориса Ельцина. В то же время СиП впитал в себя антимигрантскую повестку, популяризированную ранее Движением против нелегальной иммиграции и другими подобными группами, и критикует национальную и культурную политику России. Сегодня СиП является брендом того национализма, который выступает против как официальной идеологии государственного патриотизма, так и националистических движений «старого образца» (антиинтеллектуальных, агрессивных, религиозных и так далее).
В конце 2014 года читатели СиП начали собираться офлайн: поучаствовать в политической дискуссии, познакомиться с людьми схожих взглядов, узнать что-то новое и полезное на лекциях и так далее. По всей России стали появляться националистические коллективы, так называемые «Клубы читателей Спутника и Погрома». В течение нескольких месяцев было создано 40 клубов, воплотивших в реальности сообщество, до их появления существовавшее только виртуально. Позднее клубы перестали ассоциировать себя с СиП и продолжили функционировать – в отсутствие какой-либо централизованной организации.
Проект СиП, основанный в 2012 году Егором Просвирниным и его сторонниками, завоевал популярность сравнительно быстро. Его ежемесячная аудитория насчитывает 1,4 миллиона пользователей (на 17 июня 2017 года). Вот как Просвирнин в одном из своих интервью объяснил выбор названия «Спутник и Погром»:
<…> спутник – это триумф разума, а погром – разгул народной стихии. В синтезе модернизма спутника с архаикой погрома рождается постсоветская русская идентичность, которой нам всем так не хватает. При этом и «погром», и «спутник» – из немногих русских слов, перекочевавших в другие языки и ставших частью общечеловеческого смыслового поля[89].
В статье на сайте СиП Просвирнин замечает, что проект
Сайт СиП представляет собой постоянно обновляющийся сборник аналитических статей разных авторов, на который можно оформить платную подписку. Кроме того, СиП также осуществляет свою деятельность в социальных сетях, где функционирует в том числе и в качестве новостного ресурса. Самое многочисленное сообщество издания – в социальной сети ВКонтакте (vk.com), где публичная страница СиП имеет около 114 тысяч подписчиков (на сентябрь 2018 года). Насколько можно судить по анализу аудитории, проводившемуся СиП в 2014 году, читатели его – в основном молодые люди (от 25 до 34 лет), живущие в больших российских городах, получающие или получившие высшее образование в крупных вузах (МГУ, ВШЭ, СПбГУ и других)[91].
Хотя СиП был организован Просвирниным, который и на данный момент является его главным редактором, на сайте публикуются статьи множества различных авторов (более 250, по данным сайта). Основные темы и разделы сайта: «политика», «экономика», «история», «культура», «общество», а также «технологии», «наука» и др. На сайте есть раздел «важных текстов» – здесь собраны программные статьи, авторы которых излагают основные ценности, идеалы и цели СиП и, шире, вообще того типа национализма, развитием и популяризацией которого занимается ресурс. Среди «важных текстов» можно найти наброски проектов национальной[92], экономической[93] и культурной политики[94]. Многие тексты написаны с целью конкретизировать представление о «правильном» русском национализме – показать, из чего он состоит и к чему должны стремиться русские люди[95]. При всем значительном многообразии точек зрения авторов можно тем не менее говорить о более или менее последовательной идеологической линии ресурса, которую я попытаюсь изложить, – кратко и с вынужденными упрощениями.
В тексте «Идеология „Спутника“»[96] Просвирнин перечисляет основные стратегические задачи, которые стоят перед русским националистическим движением:
• восстановление русского национального государства;
• завершение русского нацбилдинга («строительства нации», прерванного 1917 годом и эпизодически возобновляющегося с 1991 года).
Эти стратегические задачи конкретизируются задачами второго порядка. Так, восстановление русского национального государства предполагает:
• конституционную реформу, демократизацию и возвращение полноценной политической жизни на всех уровнях – от федеральной власти до местного самоуправления;
• ликвидацию последствий советской власти в виде национальных республик и привилегированного положения нерусских народов, реальную федерализацию власти;
• восстановление русской национальной идентичности через работу над национальным мифом, системой образования и базовым набором ценностей;
• масштабные экономические реформы с упором на частную инициативу, снижение доли государства в экономике;
• воспитание русской национальной интеллигенции как залога независимости русского национального государства;
• дальнейшие армейские реформы с целью создания дееспособного русского национального офицерства как второго залога независимости;
• разбор завалов с экономическим доминированием нерусских народов и формирование национальных бизнес-элит как третьего залога независимости;
• возвращение Украины, Белоруссии и Северного Казахстана как отторгнутых территорий русского национального государства;
• возвращение стран Варшавского договора и бывших республик СССР в эксклюзивную сферу влияния русского национального государства;
• поддержку проекта «Европы наций» и европейских правых партий с целью саботажа ЕС, поддержку этнического сепаратизма и антикоммунистических движений, поддержку ультраправых движений, работу над «националистическим интернационалом» как главным инструментом внешней политики русского национального государства.
Поделиться книгой: