Помоги проекту - поделись книгой:
Разумеется, стихийный обывательский марксизм в виде социально-критического мышления появился не вчера и не только благодаря патриотическому подъему. Корни этого образа мыслей (или мироощущения) уходят в коммунистическую/советскую идеологию, которая была сильно дискредитирована в девяностые годы, но сохранилась, видимо, где-то «в подсознании». Сегодня она для многих приобретает новую актуальность, вновь кажется адекватной рамкой восприятия, подходящим способом осмысления мира и своего места в нем. Небольшой исторический экскурс поможет понять, что способствовало приходу к нынешнему положению дел.
Российская постсоветская демократия образца 1990-х принесла с собой глубокие потрясения, охватившие широкие социальные слои. В экономике эти потрясения выражались в резком падении доходов, в невыплатах зарплаты, в закрытии предприятий или в продаже их за гроши, наконец, в отказе государства от регулирования экономики, приведшем к краху социальной сферы. Радикальные изменения коснулись и социальной структуры: произошло символическое уничтожение рабочего класса, восторжествовал примитивный социал-дарвинизм, поделивший общество на победителей (сумевших удачно адаптироваться к рынку) и проигравших (пассивно ожидавших помощи от государства); коллективная солидарность была вытеснена индивидуальным стремлением к наживе или борьбой за выживание[51]. Говоря о политическом поле, девяностые принесли демонизацию коммунизма и социализма, сопровождавшуюся превращением неолиберализма в господствующий дискурс. Наконец, распад СССР и сопутствовавшие ему геополитические изменения окончательно разрушили привычные устои жизни бывшего советского человека, пошатнули самые базовые его представления об окружающем мире.
Обошедшийся почти без терапии шок масштабной потери прежних социальных гарантий и разрушения системы жизненных координат вообще легко объясняет деполитизацию и относительную пассивность. Используя терминологию Пьера Бурдье[52], можно говорить о том, что трещина прошла по самому габитусу человека. Расстроился процесс спонтанного и неосознанного встраивания людей в окружающий их мир. В терминах Ирвинга Гофмана[53] произошедшее можно описать как утрату гражданами бывшего Советского Союза «чувства своего места», то есть присущего человеку само собой разумеющегося ощущения, что он на своем месте там, где, как ему кажется, он находится, ощущения, что человек знает, каково его место и каковы места других. Именно это чувство и дает каждому из нас возможность взаимодействовать с окружающими. Габитус, будучи бессознательной структурой, образуемой инкорпорированными диспозициями, разумеется, закрепощает. Однако и слом габитуса может пошатнуть основы личности, вырывая человека из социальной среды, дезориентируя его так, что он потерял практическое представление о том, что и как можно делать, как можно действовать и мыслить. Именно здесь обнаруживаются базовые причины распространения насилия, повышения алкоголизации и роста смертности в девяностые годы. Здесь же причина глубокой травматизации постсоветского общества.
В отличие от эпохи потрясений, пережитой два-три десятилетия назад, нынешняя ситуация в России выглядит (или по крайней мере выглядела до кризиса, вызванного присоединением Крыма) стабильной: зарплаты выплачивались и обеспечивали людям минимальный уровень жизни. Государственные институты до сих пор более или менее справляются со своими функциями, снова звучат публично лестные слова о «простом труженике», а Родиной (с большой буквы) снова можно гордиться. Важна не столько реальная стабильность, сколько ее ощущение. Желание стабильности – одно из главных стремлений большинства респондентов, которые если и хотят перемен, то настроены категорически против потрясений, а тем более революций. С социологической точки зрения это можно понять. Большинство людей в любом современном обществе нуждаются в стабильных ориентирах и узнаваемых метках для того, чтобы двигаться, действовать и взаимодействовать; здесь важен определенный уровень жизненного комфорта и уверенность в том, что существуют некие правила. Только высокоресурсные группы, обладающие значительным материальным и социальным капиталом, умеют быстро ориентироваться в неопределенной, нестабильной ситуации. Именно люди, принадлежащие к этим группам, обычно и выигрывают от мобильности, от возможности проявления крайнего индивидуализма, от отсутствия жестких социальных обязательств. Социологи, изучающие современное капиталистическое общество, хорошо знают, что свобода от стесняющих уз, обременяющих обязательств и сдерживающей системы зависимостей разного уровня является действенным и широко используемым орудием господства[54]. Низкоресурсным же группам необходимы минимальные нормы защиты. То, что для первых – освобождение от обязательств, для вторых оборачивается угрозой отчуждения и сверхэксплуатации. Именно это имеют в виду Люк Болтански и Эв Кьяпелло, когда, описывая «новый дух капитализма», отмечают «эксплуатацию немобильных людей мобильными»[55].
Благодаря стабилизации (или ощущению стабилизации) гофмановское «чувство своего места» восстанавливается у немалой части российского общества, в том числе среди низов и трудящихся классов российского общества. Людям стало комфортнее обживать свой мир, они легче налаживают социальные связи, лучше ориентируются в обществе и в происходящем вокруг. Антрополог Джереми Моррис, исследуя рабочий класс российского моногорода, характеризует этот процесс как «обживание»[56] в собственном социальном и материальном окружении. «Обживание» позволяет людям преодолеть отчужденность и восстановить «нормальное», комфортное, телесное отношение к собственному повседневному и практическому опыту. Восстановление «габитуса» и представления о собственном «нормальном» месте в обществе влечет за собой и восстановление регулярных взаимодействий с людьми, опознаваемыми человеком в качестве обитателей «мест», схожих с его собственным. Затем, когда налаживаются социальные связи, возникают и условия для развития социального воображения[57].
Избавляясь от диктата необходимости выживания и социальной атомизации, хорошо описываемой распространенным на постсоветском пространстве термином «выкручиваться», преодолевая унижение и самоуничижение, приподнимаясь над тесными границами своего мира, все больше россиян, как показывает наше исследование, жестко и сознательно критикуют существующее общественное устройство, осуждая в первую очередь невообразимый уровень социального неравенства.
Анализ интервью обнаружил существование еще одной разновидности критики общественного устройства – «морально-интеллектуальной критики» (термин наш). Респонденты, рассматривающие общество посредством соответствующей оптики, проводят разделительные линии между людьми «достойными» и «недостойными». Чаще всего разделение проводится по степени интеллигентности: достойный человек – умный, образованный, мыслящий. Иногда к этому набору добавляются моральные характеристики: достойный человек – хороший, честный, активный. Иногда главным критерием достойного человека становится оппозиция власти, поддерживающие же власть становятся в этой ситуации «быдлом». Иногда, напротив, не поддерживающие власть характеризуются как непонимающие, ведомые, неумные. Главное в морально-интеллектуальной критике – не конкретные критерии отнесения людей к той или другой категории, а сам принцип суждения: оценка людям выносится не на основе занимаемых ими социальных позиций, а исходя из их предполагаемых моральных или интеллектуальных достоинств.
Такая критика встречается в интервью намного реже, чем социальная, однако она обнаруживается почти у 25% респондентов в Санкт-Петербурге и у 17% в Казани (в других городах – гораздо меньше). Здесь проходит вторая по значимости линия общественного разлома, также связанная с патриотизмом. В зависимости от собственного типа патриотизма респонденты ставят в вину людям из другого лагеря то их «ура-патриотизм» (некритическое восприятие государственного пропагандистского проекта), то отсутствие или нехватку (то есть слишком критическое восприятие) патриотизма и объясняют недостатки людей из другого лагеря их необразованностью или невежеством.
В качестве иллюстрации можно взять школьницу (Санкт-Петербург, Купчино, ученица 10-го класса в обычной школе, Ж, 17 лет), которая относится к государственному патриотическому проекту критически. Она утверждает, что он выгоден правительству и вообще властям, обеспечивая им возможность «собрать людей в стадо», которое верит в свое государство и не может ему противоречить. В то же самое время она считает, что в стране (особенно в регионах) «много пьющих людей», заявляет, что у нее «демократические, наверное, взгляды», однако тут же добавляет, что «демократия не всегда хорошо», поскольку «народ может глупые решения принять». Эта же девушка спонтанно отождествляет себя с петербуржцами, а не со страной или народом в целом («народ… алкоголики»), потому что «петербуржцы все более культурные».
Ее сверстница (Санкт-Петербург, художественная школа, Ж, 17 лет) поддерживает Путина («единственное, что я могу сказать о политике, – это то, что меня устраивает Путин») и государственный патриотический проект («я очень люблю Россию <…> за природу, за историю», а также «за искусство, за культуру»). Ей, однако, не нравится при этом «российский менталитет», то есть «все эти городки маленькие, бедные, алкоголизм». Больше всего она любит Санкт-Петербург, поскольку это «европейский город», который «отличается от всей России». Свою патриотическую миссию она видит в том, чтобы «через искусство <…> нравственно воспитывать народ».
Наша следующая респондентка, Татьяна, старше. Ей 46 лет, она индивидуальный предприниматель, живет одна с двумя детьми. Мы отнесли ее к «негосударственным» патриотам несмотря на то, что она поддерживает Путина: привязанность к нации у нее выражается тем, что «здесь все родное». Вместе с тем к народу она относится очень отрицательно: «90% население России – это рабы». «Рабы» для нее – это все, кто поддерживает правительство и смотрит Первый канал: «Они, как правило, сами никогда ни за что не хотят отвечать, не несут ответственность. Исполняют роль жертвы и говорят, что я не виноват <…>. То есть людям-рабам все всё должны, а сам он ничего никому не должен». В отличие от рабов, «рабовладельцы – это мозг, они же думают. Они должны организовать процесс, они должны направить в нужное русло и проконтролировать, но с другой стороны, они несут ответственность за конечный результат». На уточняющий вопрос о том, вызывают ли у нее уважение «рабовладельцы», она ответила, что «конечно».
Ее коллега-предприниматель, владелец книжного магазина (Санкт-Петербург, М, 37 лет), также является негосударственным патриотом и при этом четко настроенным против Путина и правительства. К правительству он относится враждебно, поскольку оно «презентует очень небольшую прослойку людей». Он также против «государственного патриотизма» (его собственный термин), поскольку это патриотизм «ложный и иллюзорный», а также «потому что он оперирует такими понятиями, как величие страны, любовь к <…> государству». «Настоящий патриотизм» для него – «это реалистичный взгляд на проблемы страны <…>. И настоящий патриот – это человек, который хочет, чтобы эти проблемы решались, не боится об этом говорить и может критиковать действия правительства». «Тупая пропаганда», по его мнению, «рассчитана на очень низкий культурный уровень». Здесь он переключается с критики Путина и правительства на критику некультурных, необразованных или непросвещенных людей, которые представляют собой «стаю обезьян»: «Основная проблема в людях, а не в Путине как таковом, потому что это представитель людей, он представитель этого типа менталитета, вот этого рабского, к сожалению. <…> Снизу ничего не изменится, потому что люди – это стая обезьян, и изменить может только просвещение». Вместо власти «мордоворотов» и «номенклатурщиков» он мечтает о «просвещенной бюрократии».
Последний пример интеллигентского высокомерия – коренная петербурженка, кандидат наук, преподавательница, которая несколько лет прожила в западных странах. Она была причислена нами к «не-патриотам», поскольку сама признается: «я говорю о России, но имею в виду Питер». В России больше всего она не любит власть, и главная претензия к ней состоит в том, что власть воспитывает необразованных людей: «В общем, наше правительство, как я для себя это поняла, считает, что люди с высшим образованием ему не нужны. И я этот позыв, ну не позыв, а посыл – „рожайте больше детей“, воспринимаю так – „рожайте больше детей, нам нужно быдло, которое будет работать на заводах, и нам нужно пушечное мясо, так, чтобы, если начнется война, нам было кого направить“».
Все приведенные примеры относятся к санкт-петербургскому полю, поскольку такая критика распространена в Петербурге больше всего, – наверное, в силу того, что здесь в нашу выборку попало больше людей интеллектуальных профессий. В Казани, где доля интеллектуалов в выборке также непропорционально высока, эта критика имеет схожие черты, но и свою специфику: больше внимания уделяется культуре и цивилизации, «просвещенная Европа» противопоставляется «отсталому Татарстану». Иными словами, в Казани речь идет скорее о противопоставлении цивилизаций: с одной стороны – цивилизация европейская или западная, а также вестернизированные регионы (Москва, Санкт-Петербург); с другой – регионы отсталые, корпоративные и клановые. Позиции этого рода высказываются как русскими, так и татарами. Такие «цивилизационные» критики – скорее «не-патриоты» России, люди свободных или творческих профессий.
Можно обрисовать социальный портрет «морально-интеллектуальных критиков» и применительно к Санкт-Петербургу: ожидаемым образом это в большинстве своем – люди интеллектуальных занятий или профессий: учителя, преподаватели, школьники, а также предприниматели, чей бизнес так или иначе связан с творческим или интеллектуальным трудом. Здесь сравнительно много «не-патриотов» и, что гораздо удивительнее, непропорционально высока (относительно общей выборки) доля патриотов государственных, относящихся к Путину скорее положительно. Примечательно, что «интеллектуально-моральные критики» не слишком склонны предъявлять претензии государству: основным объектом их критики оказывается скорее общество.
Людей, имеющих сегодня собственное видение общества, способных рассуждать о нем и выносить о нем суждения, в любом случае поразительно много. Это, разумеется, не только результат патриотической пропаганды, но и следствие относительной социально-экономической стабилизации, сопровождающейся «обживанием» своего социального места, которое снова оказалось возможным в эпоху, последовавшую за потрясением девяностых.
Вновь раскрывшиеся горизонты социального воображения стали фоном, на котором проступили черты социальных различий и линии общественных конфликтов, уже не сводимых к классической для России формуле противостояния «народа» и «власти», в которой «народ» оказывается не более чем бессодержательным идеологическим конструктом. Именно сейчас российский народ проводит разделительные линии и размечает своего рода карту конфликтов и противостояний, накапливая тем самым все больший потенциал для социальных изменений. При этом самые заметные разногласия относятся к проблеме социального неравенства. Погасить эту динамику, просто увеличивая накал патриотической пропаганды, руководство страны не сможет.
Не факт, что сама по себе стихийная социальная критика, о которой шла речь выше, приведет к переформатированию политического пространства или к возникновению новых партий – левых или социал-демократических. Но российское общество в своем нынешнем состоянии уже очень мало напоминает ту легко управляемую аморфную массу растерянных индивидов, которую мы знаем по девяностым. Стоит повториться: высокий уровень поддержки Путина совершенно не означает тот же уровень поддержки патриотической пропаганды или нынешнего курса развития общества в России. Путин, как символ нации, в сознании людей часто оказывается недосягаем для критики в свой адрес и вообще существует поверх линий, разделяющих общество. Никто, однако, не может ответить на вопрос о том, как долго образ единой нации может удерживаться такой символической властью.
Глава 4. Связь между патриотизмом и социальным положением
В научной литературе о национализме преобладающее объяснение часто формулируется в терминах «ресентимента»[58]: чем серьезнее ситуация потери прежней социальной позиции, тем более люди склоняются к национализму, особенно к эксклюзивному его варианту, исключающему мигрантов и вообще «чужих». В российской научной литературе о национализме[59] преобладает мнение о том, что доминантным видом национализма в России является национализм имперский и шовинистский и что эта «массовая» версия патриотизма характерна для наименее образованных, наименее склонных критически мыслить и одновременно наиболее лояльных властям слоев населения.
Мы уже показали, что, как свидетельствуют данные нашего исследования, наиболее распространенной формой патриотизма в России является патриотизм негосударственный, то есть не совпадающий с версией официальной пропаганды. Империализм же, выражающийся в стремлении к распространению господства на все новые территории, выражен и вовсе в очень небольшой степени: даже присоединение Крыма одобряют далеко не все. Как же дела обстоят на самом деле? Ниже мы попробуем сфокусироваться на изучении связей между отношением респондентов к нации и их социальным положением в широком понимании термина, включающем в себя пол, возраст, образование, профессию, форму социальной траектории и социальную идентификацию.
Отметим сразу, что выборка по Казани не может быть использована для анализа различий по социально-профессиональным признакам, поскольку она предназначалась для того, чтобы как можно более ясно проявить специфику, с одной стороны, отношения к национальной республике, а с другой – различия в отношении к нации у русских и татар. Данные исследования, относящиеся к Казани, в этой главе, таким образом, исключены из рассмотрения.
Для оценки социального положения респондента мы исходили не столько из сообщенных им показателей дохода (в виде зарплаты или пенсии), сколько из его субъективного ощущения – из того, как сам респондент оценивает свое благополучие. Такое ощущение реконструировалось нами на основании содержания рассказа респондента о своей жизни, из его спонтанных рассуждений и эмоциональных реакций, наблюдавшихся в процессе рассказа.
Картина социального самоощущения, например, по Санкт-Петербургу, представлена в таблице 5[60].
Попытка усмотреть какие-либо связи между таким образом реконструированным социальным положением и патриотизмом ничего не дала – это означает, что различные типы патриотизма распределены по разным уровням благополучия беспорядочно. Однако если сгруппировать параметры социального положения иначе, удается выйти на некоторые значимые связи. Ниже приведены результаты анализа с применением другой классификации, в которой количество параметров сокращено, а главное, основной акцент сделан на социальной динамике. Таким образом, мы отвечаем на вопрос о том, насколько отношение к нации различается у респондентов с различными социальными траекториями: нисходящей, восходящей, стабильной и прекарной (нестабильной).
Как видно из таблицы 6, поддержка государственного патриотизма тем сильнее, а критическое отношение к государству тем слабее, чем лучше социальное самоощущение респондентов и чем более успешной (восходящей) является их социальная траектория. И наоборот, чем хуже социальное самоощущение, тем слабее поддержка государственного патриотизма и государства в целом. Респонденты с нисходящей социальной траекторией более склонны аттестовать себя как «не-патриотов». Эти результаты складываются в картину, полностью противоречащую результатам исследований, проводившихся в западных странах. Более того, эти результаты идут вразрез с интуитивным пониманием национализма, в рамках которого национализм объясняется завистью, фрустрацией, желанием реванша или психологической компенсацией, при которой крах попыток самореализации символически отменяется апелляциями к национальному величию. В нынешней России наиболее успешные люди настроены наиболее патриотично по отношению и к нации, и к государству. Это, впрочем, не столь удивительно, как может показаться: самый влиятельный в России патриотический дискурс исходит от высокопоставленных деятелей государства, поэтому успешные и обеспеченные люди, не имеющие особых к государству претензий, более склонны поддержать официальный вариант патриотизма. Важно отметить, что поддержка эта может быть вполне искренней, поскольку она дает возможность связать собственную успешность с эффективным государством и процветающей нацией.
Получить полноценную картину того, как обстоят дела в других городах, не представляется возможным из-за небольшого объема выборки. Можно, однако, сравнивать некоторые предположительные связи с теми результатами, что были получены для Санкт-Петербурга. В других городах связь между социальным положением в узком смысле (бедные, среднеобеспеченные и состоятельные) и типами патриотизма установить также не удалось. Зато почти везде обнаружилась связь между социальной траекторией и национальным чувством.
Сразу скажем, что в Астрахани, Перми и на Алтае мы сталкиваемся с проблемой, состоящей в том, что обеспеченные люди в выборке представлены недостаточно. Подавляющее большинство респондентов в Астрахани и на Алтае – бедные или же люди со скромным уровнем благосостояния. Так, в случае Астрахани люди со средним (по самоощущению) уровнем благосостояния как бы «заменяют» обеспеченных людей: у респондентов со стабильным средним социальным положением наблюдается тот же перекос в сторону большей поддержки государственного патриотизма. В то же время у людей стабильно бедных или с нисходящей социальной траекторией эта разновидность патриотизма почти не наблюдается.
На Алтае установить связь между типами патриотизма и социальным положением или траекторией не удалось, поскольку проинтервьюированные люди живут слишком однородно бедно или скромно. У всех у них долги, маленькие зарплаты; у многих подсобное хозяйство или случайные заработки. Исключение составляют работающие вахтовым методом, но и они не уверены в своем будущем. Есть и такие респонденты, у которых зарплата выше уровня выживания, но они не вылезают с работы. Большинство пенсионеров все еще работает. Взять интервью у обеспеченных людей не удалось.
В Перми при сравнении респондентов с нисходящей траекторией (11 человек, или 48%) и респондентов с восходящей траекторией (4 человек, или 17%) наблюдается незначительно выраженная большая склонность респондентов с восходящей траекторией к поддержке государственного патриотизма (выборка слишком мала, чтобы позволить какие-либо однозначные выводы).
Выборка по Москве, несмотря на небольшую величину (26 интервью), более разнообразна в плане социального положения. Доли обеспеченных людей, людей со средним достатком и бедных среди респондентов почти одинаковы. Как и в случае с другими городами, особой зависимости типов патриотизма от социального положения в узком смысле не наблюдается. Обнаружилась, однако, явная связь между социальной траекторией и отношением к нации. Восходящая траектория способствует большей поддержке государственного патриотизма. Респонденты же с нисходящей траекторией (и чуть в меньшей степени со стабильно средним и скромным уровнями благосостояния) склонны к поддержке негосударственного патриотизма.
В итоге с большой долей уверенности можно говорить о том, что чем сильнее у респондентов ощущение успешности собственной жизненной траектории в момент интервью, тем более они склонны к государственному патриотизму. И наоборот, чем более выражено ощущение неудачной жизненной траектории, тем заметнее критическое к нему отношение.
В рамках исследования мы также пытались выяснить, влияют ли на выбор той или иной модели патриотизма пол, возраст, уровень образования или область профессиональных занятий.
Относительно пола результаты различаются для разных городов. В Санкт-Петербурге, где степень достоверности выводов выше благодаря большему размеру выборки (N=95), среди женщин преобладает государственный патриотизм. Такой сдвиг в сторону государственного патриотизма у женщин и негосударственного у мужчин наблюдается и в целом. Так, анализ данных по Астрахани обнаруживает ту же связь: женщины здесь также больше мужчин склонны к государственному патриотизму. Мужчины в целом здесь относятся к теме патриотизма более отстраненно, чем женщины.
В Перми, напротив, у мужчин наблюдается большая склонность к государственному патриотизму, тогда как женщины склоняются скорее к негосударственному. На Алтае и в Москве особых различий между мужчинами и женщинами в том, что касается национального чувства, не обнаружилось.
Наши данные не позволяют нам сделать никакого однозначного вывода относительно связи пола с выбором модели патриотизма. Тем не менее есть очевидное гендерное различие, которое, однако, касается небольшого количества респондентов, а именно тех, для кого гендер значим. Все респонденты, явно указавшие свою гендерную идентификацию («мы, девчонки», «я типичная блондинка», «мы, мужики» или «мы с пацанами»), оказались государственными патриотами. Учитывая сильную гендерную маркировку кремлевского патриотического дискурса и образа самого лидера нации, это, кажется, не удивительно.
Наличие связи между национальным чувством и возрастом респондентов анализ данных выявил во всех городах. Среди молодых (в рамках данного исследования – до 25 лет) больше негосударственных патриотов, чем в среднем по выборке, – кроме Перми, где государственные патриоты больше представлены среди молодежи[61]. Это, по-видимому, свидетельствует о малой результативности государственной программы патриотического воспитания, направленной прежде всего на молодежь. Слишком очевидная пропаганда молодых людей скорее отталкивает.
Ситуация для среднего поколения (26–55 лет) такая же, как по выборке в целом.
А старшее поколение (от 55 лет) отличается большей склонностью к государственному патриотизму. Исключение здесь – Алтай, где старшее поколение тяготеет к негосударственному патриотизму в большей степени, чем остальные возрастные группы, – возможно, потому, что помнит былое величие и высокий уровень индустриального развития края и больше переживает, таким образом, из-за отсутствия поддержки со стороны федерального центра.
Отметим также, что наши выводы не противоречат в этой части результатам опросов общественного мнения, которые стабильно показывают, что наиболее патриотичны молодежь и старшее поколение. Противоречия нет, поскольку наши выводы касаются не уровня патриотизма, а распределения его типов.
Что касается влияния уровня образования на выбор модели патриотизма, результаты исследования свидетельствуют о том, что респонденты с высшим образованием более склонны к поддержке государственного патриотизма относительно других групп, тогда как респонденты со среднетехническим или профессиональным образованием склоняются к патриотизму негосударственному. Респондентов с неоконченным средним образованием в нашей выборке недостаточно, чтобы прийти к какому-либо определенному выводу. В этой части результаты исследования также не противоречат результатам опросов общественного мнения.
Интересные тенденции проявились в ходе исследования, когда мы попытались ответить на вопрос о влиянии на патриотическое чувство профессиональных занятий. Ниже мы опишем, каким образом представители тех или иных профессий отличаются в своем отношении к патриотизму. Самые информативные результаты относятся, как и в предыдущих случаях, к Санкт-Петербургу, где размер выборки был самым большим. Заметим, что один и тот же респондент может иметь два вида деятельности одновременно, будучи, например, студентом и активистом, учителем и пенсионером.
У рабочих, студентов и активистов непропорционально сильно выражен негосударственный патриотизм (а государственный – слабее всего). Этот тренд проявляется во всех городах, однако доля студентов и активистов в Санкт-Петербурге выше. Петербургские предприниматели сильнее относительно других профессиональных групп тяготеют к негосударственному патриотизму, а в Москве, напротив, к государственному. Это может быть связано, в частности, с тем, что проинтервьюированные московские предприниматели успешнее тех, что были проинтервьюированы в Петербурге.
Учителя и управляющий персонал отличаются тем, что относительно членов других профессиональных групп более склонны к государственному патриотизму, – по крайней мере в Санкт-Петербурге эта тенденция прослеживается четко. Вместе с тем бюджетники в целом (учителя, воспитатели, госслужащие), в частности на Алтае и в Астрахани, склонны скорее к негосударственному патриотизму, да и вообще нынешним состоянием государства они недовольны.
Наконец, среди преподавателей вузов и научных сотрудников в Санкт-Петербурге больше «не-патриотов», а в Москве – приверженцев негосударственного патриотизма. Работники IT, пенсионеры и школьники не демонстрируют существенных отклонений от среднего распределения по выборке, хотя следует отметить, что пенсионеры на Алтае и в Астрахани чуть более склоны к поддержке государственного патриотизма.
Полученные данные не позволяют прийти к каким-либо окончательным выводам о связи между профессиональными занятиями и типами патриотизма. Единственная профессиональная группа, хорошо представленная во всех регионах, демонстрирует устойчивую склонность, – это рабочие, устойчиво тяготеющие к негосударственному патриотизму.
Одним из главных предметов нашего исследования является связь между патриотизмом и социальной идентификацией. Если патриотизм способствует в числе прочего развитию социального воображения, способности как объединяться, так и проводить разделительные линии, то большее (по сравнению с кризисными девяностыми) число людей может ощутить общность не только с нацией в целом, но и с той или иной социальной группой. Поэтому для нас важно выделить различные модули социальной идентификации и прояснить их связь с патриотизмом.
Таблица 7 резюмирует результат анализа интервью по отношению к чувству социальной идентификации.
Как видно из таблицы, социальная идентификация проявляется хотя и не у всех респондентов, но все же у большинства. Это означает, что респонденты идентифицируют себя с той или иной большой социальной группой, не сводимой к семье, дому, знакомым. Это означает также, что респондент не живет исключительно «сам по себе», не является индивидуалистом и положение других ему, таким образом, небезразлично.
За исключением Казани, где социальную идентификацию проявляют в основном интеллигенция и активисты (что связано со спецификой выборки), во всех остальных городах просматривается несколько четких (а не просто «мы, обычные люди») групп, идентификация с которыми происходит у большого числа респондентов.
В особенности выделяются четыре группы:
• рабочие (во всех регионах): такая социальная идентификация распознается по следующим ключевым словам или качествам (которыми респондент выражает чувство общности с рабочими): условно «мы» (другие такие же, как я) – «работяги», «рабочий класс», «заводские», «сами себя сделали, своим трудом», «профессионалы», «труд», «работать руками», «люди, которые что-то производят», «высококвалифицированные», «люди, которые делают, а не болтают языком»;
• интеллигентные люди (особенно в Санкт-Петербурге и Москве, в других городах людей интеллектуальных профессий среди респондентов было недостаточно): здесь «мы» – люди «образованные», «приличные», «думающие», «культурные», «творческие»;
• предприниматели (во всех регионах): эти «мы» – люди «предприимчивые», «люди, у которых свое дело», «свой бизнес», «которые всего добиваются своим трудом», «работают на себя», «пашут ради цели»;
• одинаково бедные люди из регионов (в Астрахани и на Алтае): «мы» – люди из сел или городов «в глубинке»/«на периферии», «нас эксплуатируют».
Социальная идентификация связана с содержанием чувства патриотизма следующим образом. Рабочие (не по профессии, а по идентификации) намного чаще проявляют черты негосударственного патриотизма и, более специфически, социально-критического патриотизма. Такая связь прослеживается во всех городах.
Об интеллектуалах мы можем судить только по Санкт-Петербургу и Москве, поскольку, как уже отмечалось выше, в других городах такая идентификация представлена в выборке недостаточно. Люди, ассоциирующие себя с интеллектуалами, расколоты: бóльшая часть тяготеет к государственному патриотизму, а меньшая – к группе «не-патриотов».
Люди, идентифицирующие себя с предпринимателями в Санкт-Петербурге, Перми и Астрахани, более склонны к негосударственному патриотизму, а в Москве – к государственному. Поскольку в Москве они относительно более успешны, можно предположить, что тип патриотизма у людей, самоидентифицирующихся как предприниматели, сильно зависит от их успешности. Чем более они успешны, тем сильнее проявляется у них поддержка государственного патриотического проекта.
В Перми, где небольшая доля респондентов четко идентифицировала себя с мужчинами, подтверждается упомянутый чуть выше тезис о связи между сильной гендерной идентификацией и государственным патриотизмом.
Наконец, категория самоидентификации, которую мы отдельно выделили для Алтая и Астрахани из-за ее значимости, – бедные жители периферии – четко связана с негосударственным патриотизмом, а также с социально-критическим сознанием.
Подводя промежуточные итоги, мы можем утверждать, что национальное чувство связано в первую очередь с жизненным опытом человека и с его жизненной траекторией. Сама по себе патриотическая пропаганда не делает людей патриотами. Патриотический дискурс властей одновременно и обеспечивает расширение горизонта видения общества (или социального воображения), и заставляет людей занимать ту или иную позицию по отношению к пропаганде. Отстраненность здесь тоже может быть позицией, если человек сознательно старается не задумываться над абстрактными патриотическими темами, концентрируясь на более осязаемых жизненных проблемах.
Можно с некоторой долей упрощения говорить о том, что прослеживается некоторая закономерность: чем сильнее ощущение социальной успешности, а также чем важнее для человека абстрактные или идеальные жизненные координаты (ценности, идеи и т. п.), тем отчетливее выражена поддержка кремлевского патриотического проекта. Напротив, чем сильнее ощущение социальной неуспешности, чем важнее материальные, практические жизненные обстоятельства (труд, зарплата, реальные практики), тем заметнее критика патриотической пропаганды и тем четче выражен социально-критический патриотизм.
Патриотизм представляет собой весьма индивидуальную и ситуативную установку, особенно если учесть, что он во многом зависит от социальной траектории и жизненного опыта конкретного человека. Поэтому различные оттенки патриотизма образуют очень большую палитру. Можно тем не менее, пусть и с большой долей условности, выделить по меньшей мере два идеал-типических социальных профиля, связанных с противоположными подходами к патриотизму: удовлетворенные жизнью идеалисты, приветствующие патриотизм «сверху», с одной стороны, и социально ущемленные прагматики, приветствующие низовой патриотизм скорее в его социально-критическом варианте, с другой.
Глава 5. Ксенофобия и межнациональные отношения
В научной литературе о России часто пишут как о стране, где ксенофобия имеет массовый характер[62]. Мы здесь не отождествляем патриотизм или национализм и ксенофобию, – последняя определяется как отторжение чужих по этническим или культурным признакам. В 2014 году вышел специальный выпуск журнала «Pro et Contra» с таким показательным пассажем во введении: «Восприятие России как многонациональной страны естественно для человека советской закваски, усвоившего соответствующие идеологические клише. Но почти через четверть века после распада СССР подобное мироощущение вовсе не данность – в стране, где этнические русские составляют подавляющее большинство, его разделяют далеко не все. На фоне постоянного притока трудовых мигрантов и проблем, связанных с Северным Кавказом, все больше наших сограждан разделяет лозунг „Россия для русских“. Эксплуатация этих настроений, в частности во время предвыборной кампании по выборам московского мэра, осенью 2013 года привела к тому, что этот ксенофобский лозунг поддержали уже две трети российских граждан. Призыв „Хватит кормить Кавказ“ также пользуется большой популярностью. Еще больше наших соотечественников приветствовали бы повышение статуса собственно русских – в той или иной форме – по сравнению с „нерусскими“»[63].
Однако начиная с 2014 года опросы общественного мнения, в частности проводимые «Левада-Центром», фиксируют стабильное снижение уровня ксенофобии. По мнению многих экспертов, этот спад носит временный характер и объясняется вытеснением тем, связанных с мигрантами и приезжими из публичной повестки. Однако тот факт, что эта тенденция сохраняется уже четвертый год, требует, кажется, более глубокой рефлексии. Согласно предположению Владимира Мукомеля[64], уровень ксенофобии напрямую связан с уровнем взаимного доверия. С учетом выводов, сделанных нами по итогам анализа российского патриотизма, можно предположить рост уровня доверия по отношению к общенациональной группе «мы», с которой немалая часть респондентов мысленно солидаризируется. Противопоставляться такая группа может, например, ненастоящим патриотам, обогатившимся за счет нищих слоев населения, или тем, кто эксплуатирует национальное богатство в ущерб большинству. Можно предположить также, что социально-критический патриотизм, или обостренное чувство социального неравенства, вытесняет чувство недоверия к «чужим». Кроме того, рост патриотизма и гордости за нацию предположительно снижает вероятность того, что чувство униженности трансформируется в исключение других или месть им. Для уверенного в себе социума характерная большая открытость к тем, кто отличается от большинства. Представляется несомненным, что количество людей, способных к социальной идентификации и/или уверенных в ценности того общества, частью которого они являются, в современной России выросло. Поэтому ксенофобия становится менее массовой. Ниже мы проанализируем полученные нами в этой связи данные.
Наш метод носит строго качественный характер. Мы пытались уловить отношение к мигрантам, приезжим или к людям других национальностей в ходе разговора о повседневной жизни, когда речь более или менее спонтанно (во всяком случае без отклонения от основной линии повествования респондента) заходила о различных категориях «чужих». Так нам удалось определить наличие ксенофобских настроений только у меньшинства респондентов. В полном согласии с результатами количественных исследований[65] ксенофобия более распространена в крупных городах, где мигрантов и приезжих больше, а локальный социум менее интегрирован. Ниже мы объясним, каким образом мы пришли к этому выводу и какие выделили различные типы отношения к мигрантам или иным национальностям. Однако сразу отметим две отличительных черты, которые могут быть интерпретированы по-разному и которые могут объяснить разницу между нашими результатами и результатами опросов общественного мнения, которые делают выводы из стандартизированных ответов на стандартные же вопросы («Как вы относитесь к лозунгу „Россия для русских“?» и подобные).
Во-первых, в обыденных разговорах, к каковым можно отнести большинство наших интервью-бесед, слова «русские» и «россияне» употребляются как синонимы без учета значений, которые приписываются им общественными науками. Так, люди, не являющиеся этническими русскими, легко могут определять себя, как русских. В целом слово «россияне» редко используется спонтанно, в разговорной речи оно не прижилось, тем более что оно кажется искусственным и абстрактным, лишенным эмоциональной или аффективной нагрузки слова «русские». Второй особенностью является отсутствие, по контрасту с западными обществами, укоренившейся политкорректности. Часто в разговорной речи респонденты употребляют в отношении иноэтнических групп нелестные и оскорбительные слова («хачи», «черные», «с кривыми носами»), хотя по многим примерам из их повседневной жизни видно, что при столкновении с людьми других национальностей или мигрантами они не проявляют ни агрессии, ни настороженности, ни враждебности. Любопытно, что есть и обратные случаи, в частности среди представителей интеллектуальных профессий, знакомых с политкорректностью. Такие респонденты отмечают, что знают, что надо быть толерантным, однако либо признают, что им не так легко это удается, либо, приводя примеры из своей повседневной жизни, невольно демонстрируют, что толерантность их существует только на словах.
Какие типы отношения к мигрантам, приезжим и национальностям нами выделены? На примере самого большого поля – Санкт-Петербурга, – где нам удалось затронуть тему ксенофобии в 70 случаях, мы выделили 7 таких типов. Уточним, что у одного и того же респондента могло проявляться несколько типов, – разумеется, кроме прямо противоположных.
Поделиться книгой: