Помоги проекту - поделись книгой:
Сильные регионы, сильная страна (Казань, предприниматель и татарстанский активист, татарин, М, 33 года).
Я бы хотел, чтобы казанцы имели последнее слово во всех процессах, связанных с городом <…>. Иногда шучу, что Татарстан – не Россия (Казань, гид-экскурсовод, активист велосипедного движения, русский, М, 43 года).
Татарстан – обособленный какой-то. Какое-то государство… Более сплоченный, более толерантный к приезжим (Казань, бюджетник, татарка, Ж, 26 лет).
Заметна в Татарстане и тенденция к обособлению республики по отношению не только к центру, но и к другим регионам. Нашлись и те, кто не очень доволен тем, что богатые регионы должны делиться с бедными:
Татарстан, например, как нефтедобывающий регион, может быть, он мог бы себе позволить больше построек, больше организаций каких-то, больше рабочих мест <…> А тут… вот я тебе сказала уже, я хочу, чтобы каждый регион в нашем государстве что-то изготавливал, за что-то отвечал. Если он не может посеять что-то, то чем-то другим. Пусть построит завод и там резиновые сапоги выпускают. Или там что-то еще производят. А не так, чтобы сильные регионы отправляли свои деньги в центр, а потом это распределяли по тем регионам, которые ничего не дают (Казань, один из лидеров форума татарской молодежи, татарка, Ж, 21 год).
Если сопротивление централизации больше чувствуется в Казани в силу того, что Татарстан имеет статус национальной республики, а также благодаря тому, что такое сопротивление поддерживается республиканскими элитами, то требования более равномерного развития всех регионов страны в целом звучат во всех городах, где проходило исследование. Как мы показали выше, Москва не исключение: здесь многие респонденты проявляли сочувствие или сопричастность по отношению к людям в регионах.
Единственный город, в котором сравнительно многие респонденты не ощущают ничего общего с другими регионами страны и часто говорят о них как о «глубинке», «провинции», – Санкт-Петербург. Показательная цитата: «Я говорю о России, но имею в виду, конечно, Санкт-Петербург» (Санкт-Петербург, учительница, кандидат наук, Ж, 35 лет). В Петербурге, особенно у интеллектуалов (преподаватели вузов, научные сотрудники), отмечено и высокомерие по отношению к менее образованным и культурным жителям регионов. Такое социальное презрение связано с тем, что эти интеллектуалы отождествляют себя скорее с европейской цивилизацией и культурой, гордятся тем, что Санкт-Петербург – «окно в Европу», город, в котором придерживаются либеральных европейских ценностей. Подобная ситуация напоминает внутренний колониализм, описанный Александром Эткиндом[37] и выражающийся не только в экономической эксплуатации, но и в культурной дистанции между центром и периферией. Такая дистанция носит не этнический или расовый, а классовый характер. Действительно, отношение некоторых петербургских респондентов к провинциалам наполнено социальным презрением.
За редкими исключениями в других городах (возможно, из-за меньшего количества респондентов-интеллектуалов) люди представляют себе Россию как большое пространство, иногда даже с плавающими границами, включающее в себя регионы. В этом представлении заметно требование к центру помогать бедным регионам и селам, содействовать их развитию. Проявляется и антимосковский настрой, связанный в первую очередь с ощущением экономической эксплуатации, очень распространенным в Астрахани и Перми, но особенно на Алтае. Москва – центр, где живет множество богатых людей, которые паразитируют и на регионах, и на приезжих. Москва отбирает у регионов богатства (нефть, газ, лес), скупает местную землю, обманом выигрывают государственные тендеры. Сами же москвичи живут «в долларах» и «за границей». Вот несколько красноречивых высказываний по этому поводу:
У нас есть государство в государстве, Москва и пригороды. А остальное – это так, окраина Москвы. Москва, Питер, а остальное – это мы так. Такое чувство, что все туда уходит. Вот все туда уходят (Рубцовск (Алтай), работница почты, Ж, 52 года).
У нас сейчас получается, Россия – это Москва, это смешно. Россия – это Москва, других нету, все, городов, областей, ничего там. Нет, они есть, в плане того, чтобы платить налоги – тогда все есть. А в плане социального обеспечения нас нет, вот и все (Рубцовск (Алтай), рабочий, М, 45 лет).
Ну и получается, что мы как колония. То есть они [Москва, Санкт-Петербург] выкачивают все туда, всю прибыль. И все налоги туда уходят, а здесь-то ничего не остается. На развитие той, как ее, инфраструктуры (Алтай, село, преподаватель школы искусств, Ж, 43 года).
Все богатство стекается в Москву. Я этого не понимаю: если у нас одна страна, почему нет нормального перераспределения богатств между регионами? (Рубцовск (Алтай), рабочий, М, 58 лет).
Заметнее всего локальный патриотизм на Алтае, и это патриотизм села, моногорода или края. Так, жители села Новоегорьевское (райцентр в 40 км от Рубцовска) очень ценят спокойную жизнь, взаимовыручку между людьми, наличие подсобного хозяйства или куска земли, природу. Вместе с тем все они говорят о том, что преимущества жизни в селе постепенно сходят на нет: люди стали меньше помогать друг другу и больше думать о деньгах; природа (в Новоегорьевском – красивое озеро и большой лес) приватизируется; держать домашний скот становится слишком дорого; зарплата маленькая, люди не вылезают из долгов, работы нет (большинство молодых мужчин работают вахтовым методом в регионах Севера). Тем не менее привязанность к селу сильна: выражается она в эмоциональной или аффективной связи: «Здесь все мое, все родное». Местные жители жалуются на сокращение общественной инфраструктуры: закрытие автовокзала, сокращения в больнице, незаконные вырубки леса, постройка коттеджей в лесу и на дороге к озеру. Примечательно, однако, что усилиями отдельных активистов и инициативных групп, а также во многом при помощи местного отделения КПРФ, местным жителям удалось добиться определенных успехов: они отстояли автовокзал и добились признания незаконным строительство нескольких коттеджей возле озера.
Еще 30 лет назад находящийся на юге Алтайского края Рубцовск был крупным промышленным центром Сибири. Сегодня это – умирающий город. Большинство жителей выживает за счет пенсий, мелкого бизнеса, неформальных или случайных заработков, вахтовой работы на выезде, подсобного хозяйства и тому подобного. Молодежь уезжает в массовом порядке. Одним словом, каждый «выкручивается» как может. Закрыт Алтайский тракторный завод («Алттрак», бывший АТЗ) – прежде градообразующее предприятие. Грузовики вывозят с его огромной территории металлолом, помещения сдаются в аренду. Жители тоскуют по прежнему индустриальному величию города. В целом же общее ощущение таково: всю промышленность города распродали, заводы закрыли, работы нет, город приходит в упадок. Отсюда упадническое настроение – «безнадега», как многие говорили, – и обида за город. Тем не менее в Рубцовске есть и активисты. В 2008 году работники «Алттрака» активно боролись за выплату зарплат и добились своего. Работники бюджетных предприятий (водоочистительной станции, городских сетей и тому подобных) выходят время от времени на акции протеста, также требуя выплатить им зарплаты или предупреждая о риске развала коммунальной системы.
Следует отметить и общее для большинства жителей ощущение отсутствия в городе и селе руководства (Рубцовск и правда два года жил без главы города), либо что руководство ничего не делает для развития. Очень плохое отношение к губернатору края[38]. По мнению многих, он преследует исключительно свои личные и клановые интересы в ущерб развитию региона. В целом сами пытаются выкручиваться самостоятельно (даже ремонтируют за свой счет многоквартирные дома) или буквально «выбить» у местных органов власти положенные им льготы.
Жалко, что на Алтае села разрушаются. <…> Местные жители возмущены, что доступа к озеру почти не осталось. Если мы хотим искупаться, то вынуждены идти на этот маленький засоренный участок. А там все везде за деньги. Это нас очень-очень возмущает. Это так неприятно! (село, Алтай, пенсионерка, Ж, 68 лет).
У нас нет таких, которые могли бы быть у руля и отстаивать интересы села. Таких даже близко нет. Поэтому мы руки сложили и ждем, пока все разрушится до конца. А кому жаловаться, куда возмущаться, не знаем. Вот еще партия коммунистов, местные, чуть-чуть, маленькая кучка, они пишут, возмущаются, но это вот совсем мало (та же пенсионерка).
Нет, нам надо просто власть поменять… Чтобы пробитного, короче. Чтобы, правда, как патриот, что ли, чтобы пробивал для нас что-то… А так только крадут деньги. <…> Постоянно ходить жаловаться, постоянно куда-то писать, постоянно это… У нас женщины это делают и пенсионеры, и пишут, и все. А сдвигов-то – ничего нету (Алтай, село, воспитательница детского сада в декретном отпуске, Ж, 33 года; двое детей, муж работает вахтовым методом на Камчатке).
Разговариваешь с людьми, все плюются, особенно при упоминании губернатора. Вот он якобы развивает туристический бизнес. Горный Алтай. Забота о людях – только на словах. А чтобы создавать рабочие места, нет того, напротив, все херится, херится, херится… (Рубцовск (Алтай), бывший юрист, вынужденно работающий охранником, М, 45 лет).
Город призраков: все заводы закрылись, работы нет, молодежь запилась, очень маленькие зарплаты, люди живут за счет пенсии. <…> Лучше нашего города и нету: все здесь родное и знакомое. (Интервьюер: значит, вы патриот города?) Конечно! Если бы не были патриоты города, мы бы здесь не сидели. Уже давно где-нибудь бы… И не боролись бы, не обихаживали дворы (во время коллективного интервью у членов домкома дома в Рубцовске (Алтай), пенсионер, бывший рабочий, М, 54 года).
В целом портреты села, города или края, которые респонденты рисуют, довольно схожи – все плачевно, все хорошее постепенно утрачивается. Тем не менее люди заявляют о своей любви к местности, о своей преданности и местном патриотизме. Кроме того, респонденты уверены, что почти все вокруг них разделяют их суждения и настрой. Такая картина имеет много общего с «патриотизмом отчаяния», описанным Сергеем Ушакиным[39] как раз по материалам, собранным в 2001 году в столице Алтайского края Барнауле. Ушакин показал тогда, как на основании общего переживания утраты могут зарождаться новые солидарные сообщества, объединенные словарем разделенной боли (неокоммунисты, ветераны чеченской войны, солдатские матери, etc.). Однако нам кажется, что ситуация с тех пор все же изменилась. Сегодня преобладают скорее не боль или оплакивание, но возмущение и настрой на сопротивление. Респонденты сокрушаются о том, что люди вокруг слишком терпеливы, бранят легендарное терпение русских, ругают «выживаемость». Это не пустые слова. Многие на своем уровне пытаются что-то изменить: кто-то пишет письма, кто-то чистит лес, кто-то добивается соблюдения своих законных прав, организует домком или участвует в акции протеста. Кроме того, общий настрой не совсем безысходный, поскольку у респондентов есть горизонт надежды: добиться изменения власти (на местном уровне) и перераспределения ресурсов в пользу своего села или региона. Кроме отчаяния, – там, где оно присутствует, – есть также надежды и стремление изменить ситуацию. Респонденты при этом уверены, что основания для улучшений существуют: ресурсы на местах есть, и они могли бы пойти на благо местного населения, если бы власти меньше воровали.
А что ты думаешь, Алтай бедный? Просто у некоторых людей во власти желудок очень большой. Алтай очень богатый. Просто это не видно. <…> Народ, каждого спроси, – все против, а скажешь: «Пойдем что-то делать начнем», никто же не придет. <…> Потому что, если только узнают, что голову поднимают, у них сразу проблемы начнутся (Рубцовск (Алтай), таксист, армянин, М, 50 лет).
Сибирь – такая огромная, такая богатая, надо ее освоить, а ее грабят! (Рубцовск (Алтай), работница почты, Ж, 52 года).
Вывод, который можно сделать из вышесказанного, таков: локальный патриотизм на Алтае – это в большинстве случаев либо народный патриотизм, либо стремление (пока в основном нереализованное) к тому, чтобы все неравнодушные патриоты края, города или села совместными действиями заставили местные власти проводить по-настоящему патриотическую политику на благо местного населения. Такой патриотизм мы предлагаем называть посттравматическим патриотизмом отчаяния.
Глава 2. Запросы к государству
Национализм, как указывают исследователи, создает национальное солидарное сообщество и таким образом способствует повышению лояльности государству, поскольку оно представляет собой институциональную форму национальной солидарности. Однако лояльность не может быть односторонней, так что вместе с ней развиваются и притязания, запросы к государству.
В ходе нашего исследования, даже осуждая пропагандистский патриотизм, критикуя власть и/или государство, респонденты указывают на доказательства своего патриотизма: человек работает на совесть, ухаживает за своим двором, работает уже 40 лет на заводе за мизерную зарплату, платит налоги (этот аргумент возникает особенно часто), соблюдает законы… Эти аргументы, призванные доказать, что человек выполняет свои гражданские обязательства или обязательства, принятые им на себя в качестве члена национально-политического сообщества, сопровождаются предъявлением к государству определенных запросов.
Большинство респондентов во всех городах предъявляют к государству множество претензий. Связь способности предъявлять требования с патриотизмом видна, в частности, из того, что не-патриоты предъявляют претензии гораздо реже, – это демонстрирует таблица кодирования для Санкт-Петербурга, где и общее количество интервью, и доля «не-патриотов» больше, чем в других городах. Под предъявлением претензий мы имеем в виду не просто негативные высказывания о государстве вообще, но формулирование конкретных требований, которые государство в принципе способно выполнить и которые человек считает себя в праве предъявлять, будучи членом национального сообщества.
1 проблема: много активистов в выборке
2 связано с перекосом в выборке?
В целом по всем городам и регионам исследования вместе взятым такие претензии предъявляют более половины респондентов. Чаще всего это происходит на Алтае (88%), затем идут Астрахань (76%) и Пермь (72%). В Казани процент высказывающих претензии тоже высок (79%), но здесь, в столице национальной республики, около 20% этих требований специфичны и касаются уважения национальных прав (на большую автономию). Замыкают список Москва (62%) и Санкт-Петербург (54%). Меньшая склонность жителей Петербурга к предъявлению претензий связана, возможно, с тем, что здесь выше всего доля «не-патриотов», а также тех, кто предъявляет претензии скорее не к государству, а к народу в связи с воспринимаемой моральной или интеллектуальной неразвитостью последнего.
Первую позицию по всем городам занимают по-разному сформулированные, но схожие претензии, которые мы обобщили следующим образом: «
На самом деле должно быть так. Кто здесь родился, значит, должен получить что-то от государства, например, хочешь заниматься хозяйством, бери землю. Граждане страны должны иметь какие-то права от государства.
Вторую мысль – о необходимости независимости государства от «денежных мешков» – респонденты формулировали так: «Государство ворует, крадет деньги у своих граждан», «Правят страной деньги», «Чтобы чиновники и министры не только хапали деньги для себя», «Чтобы власть не принадлежала только богатым». Отметим, что требование это не сводится к борьбе с коррупцией, в основе его лежит видение государства и его представителей как тех, кто эксплуатирует своих же сограждан. «Чтобы государство было государством, хватит это „государство – это я“! Все время только „мы должны“, а нам что?» Еще одна составляющая здесь – требование вернуть национальное достояние гражданам. Вот цитаты, где прослеживается эта мысль:
Как может, вот, достояние, вот то, что принадлежит народу, можно так сказать, такое как нефть, газ, лес и так далее, разве может принадлежать частным лицам? Это ведь наше общее достояние (Рубцовск (Алтай), работница почты, Ж, 52 года)
У нас и газ, и нефть, и прочее. А уровень жизни какой? Из-за того, что кто-то сидит на газовой трубе, в свой карман сует деньги и все, и не задумывается о том, что это как бы достояние-то всей страны как мое… Вот всех людей, которые находятся в стране. Они это не считают. Пока у руля, надо нагрести. А что там с остальными будет, всем наплевать (Санкт-Петербург, рабочий, М, 25 лет).
Я патриот в том смысле, что я… наши люди, обычные люди, которые нас окружают, порядочные, добрые, отзывчивые, <…> но в государстве… очень много рассчитано на это, что люди из-за патриотизма сделают за 5 копеек, хотя стоит это гораздо больше. <…> А они там патриоты только на словах. Все они строят себе коттеджи, отбирают у людей деньги. Все они строят себе за границей отступные пути (Санкт-Петербург, повар, Ж, 49 лет).
Я бы, например, хотел у нашего правительства поинтересоваться, а почему бы не побороться с олигархами <…> А что они делают, так это залезть в карман к гражданам посредством введения каких-то дополнительных налогов (Санкт-Петербург, менеджер, М, 44 года).
Показателен фрагмент коллективного интервью, проведенного в приемной астраханского депутата Олега Шеина (июнь 2016 года), активное участие в котором приняло 8 человек (поводом стал проявленный социологом интерес к местной жизни). Среди посетителей приемной были мужчины и женщины разного возраста и разных национальностей – русские, казахи, татары, калмыки. Общая черта участников – низкий уровень дохода: люди пришли к депутату для решения самых базовых проблем, связанных, в частности, с низкой зарплатой, высокими тарифами ЖКХ и с отменой льгот.
Женщина 3 (пенсионерка, бюджетник): Да если у богатых взять и разделить, то всем хватит. А вы попробуйте у богатых что-то забрать. Сможете?
Интервьюер: Может быть…
Женщина 3: Даже государство не может. Поэтому государство к нам в карман залазит. Это для него безопасно.
Женщина 2 (активна в управлении домом): Нас 140 миллионов. Даже если по рублю (собрать) – 140 миллионов. А каждый месяц.
Ж3: За ними милиция и армия.
Ж2: Деньги…
Ж3: Попробуй забери у них.
Женщина 5 (пожилая): Не надо эту демагогию разводить. Все в наших силах. <…> Их, богатых, всего несколько, а нас целая армия.
Ж2: 140 миллионов.
Мужчина 2 (ветеран войны): За ними армия.
Ж3: Кто пойдет у них отнимать?
Женщина 4 (воспитательница детского сада, 30 лет): Вот к Шеину и идем, чтобы сплотиться.
Ж3: Никто не сплотится никогда. И лидера сразу уберут.
Эта коллективная дискуссия показывает остроту проблемы контроля над государством со стороны богатых, но демонстрирует в то же время, насколько глубоки сомнения в том, что такой контроль может быть подорван.
Вторую позицию по частоте высказываний занимают социальные запросы. Примечательно, что стремление к социальному государству, которое либеральные российские интеллектуалы склонны отождествлять с патернализмом и инфантильной установкой «подданных», ждущих помощи сверху, занимает только вторую позицию в числе всех типов требований, уступая требованиям вернуть государство народу и немного опережая третью позицию – требование большей респонсивности[40] (отзывчивости) государства в том, что касается попыток граждан повлиять на ситуацию. Иными словами, перед нами запрос на осуществление права политического участия.
Во всех регионах социальные требования касаются сферы общественных услуг, в первую очередь образования и здравоохранения. Основное требование – доступность таких услуг и их высокое качество. Люди также требуют нормальных дорог («Налоги собирают, да, а где дорога-то?»), достойного пенсионного обеспечения, развития регионов, подъемных цен на услуги ЖКХ, повышения зарплаты бюджетников. В Астрахани требования чаще касаются обеспечения работой и гарантий достойной оплаты труда. На Алтае социальные запросы заметнее, чем в других регионах, поскольку у людей есть ощущение социального краха и полного отсутствия государства.
Требование социального государства – единственное предъявляемое также многими «не-патриотами» и одновременно противниками Путина. Мироощущение таких людей хорошо представлено в интервью с 33-летней продавщицей из села Новоегорьевское (Алтай), которая трудится очень много, в том числе для того, чтобы иметь возможность поддерживать своих мать и свекровь. Ее муж зарабатывает 7 тысяч рублей на госслужбе и еще «калымит». Она получает вдвое больше, но считает, что они «выживают, а не живут». У нее неоконченное среднее образование, и она мечтает продолжить учиться, но «образование сейчас все платно», а «денег нет». Стремится к самообучению. Она оценивает состояние региона крайне негативно, характеризуя его при помощи обсценной лексики: «Правительство принимает дурацкие законы <…>, а не развивает регионы, думает только о тех территориях, где живут сами [Москва, Санкт-Петербург]. А с нас берут налоги и ничего не делают: дорог нет, зарплат нет, хоть люди тяжело работают». В связи с этим она отрицает привязанность к России (хотела бы уехать туда, где зарплаты выше): «Россия встала с колен? Где она встала? Может, мы где-то в пятках». Ее реакция на наплевательское отношение со стороны верхов к регионам и «глухим деревням» состоит в агрессивном дистанцировании от политики в целом и патриотизма в частности. Она не считает, что одинока в таком своем отношении: напротив, у нее есть ощущение, что такого же мнения придерживается большинство. И это подсказывает нам, что здесь, возможно, все же присутствует определенный патриотизм, поскольку она мысленно соотносит себя с неким воображаемым сообществом. «Они [руководство страны] якобы выделяют деньги на дороги, на ремонты, вот это все. Куда? Быстренько где-нибудь школу забабахают, отмоют денежки. <…> Это не только, конечно, мое мнение, это мнение большинства. Люди часто так говорят. <…> Что Путин сделал для нас? Для нас он ничего, я считаю, не сделал!» На вопрос интервьюера о том, можно ли что-то изменить, она отвечает резко: «Только с автоматами!» И продолжает возмущаться: «Образование платное, везде все платное, везде мы все должны. А что нам за это? Когда за это „должны“ сделает? Или улучшит наши жилищные, как говорится… я не знаю. И куда ехать? Куда бежать? Где лучше? Не знаю. Хотя бы не заморачиваться вот этими вот государственными делами, мы и не заморачиваемся и стараемся не думать об том». В последней мысли снова, несмотря на антипатриотизм, прослеживается наличие воображаемого сообщества, к которому она себя причисляет.
Третье требование – запрос на право оказывать влияние на государственные дела – разделяют, как уже отмечалось выше, почти столько же респондентов, сколько предъявляет требование социального государства. Это означает, что довольно много (20–40%) респондентов не мыслят себя пассивными реципиентами государственной помощи, а готовы к активным действиям, причем нередко к коллективным (по крайней мере, алгоритм таких действий им известен). Некоторые, в меньшей степени, все еще возлагают надежды на электоральные процедуры и требуют возврата выборности глав села или города, а также губернаторов. Проблема, однако, в том, что некоторые мыслят себе при этом государство как непробиваемую стену, и если они действительно считают государство орудием богатых, коррумпированных чиновников или олигархов, то их сомнения в успехе можно понять. Тем не менее у многих сохраняется стремление к большей низовой активности – возникает требование отзывчивости со стороны государства. Иногда, правда, перед лицом такого воображаемого, принадлежащего богатым государства люди не видят другого выхода, кроме «автоматов» или революции. Сами респонденты не готовы к мерам настолько радикальным, поскольку память о революции у многих все еще носит слишком негативный для этого характер.
Мысль о праве на участие респонденты формулируют так: «Надо прислушиваться к жителям, а не красть»; «Верхи не должны отрываться от народа, мы должны иметь слово»; «Что народ никто не спрашивает, это тоже большая проблема нашего государства»; «Брататься надо, революцию надо делать». Отметим, что требуют права участия и стремятся к оказанию влияния на общественно-политическую жизнь не только негосударственные патриоты, но и государственные, поддерживающие Путина.
Надо, чтобы люди активизировались, чтобы выдвинули именно своих граждан [на выборы] из своей среды, чтобы принимали законы в интересах своего народа, в интересах своей страны, а не в интересах монополистов (Пермь, пенсионерка, бывший рабочий-технолог, активна в управлении домом, Ж, 58 лет, негосударственный патриот, сторонница Путина).
На власть можно влиять <…>, например, забастовку устроить. <…> Много примеров. Вот людей с жильем обманули… они на забастовки выходят, молодцы (Санкт-Петербург, участник акции «Бессмертный полк», вахтер в школе, пенсионерка, бывший рабочий, Ж, 60 лет; отметим для полноты картины, что женщина – сторонница Путина и государственный патриот).
Как мы уже говорили выше, на Алтае стремление к общественной активности, во всяком случае на словах, выражено сильнее. В то же время здесь чаще сомневаются, что «люди поднимутся», поскольку «все боятся». Важно понимать, что, не будучи профессиональными активистами, респонденты боятся не политических репрессий, о которых знают мало, а экономических, в особенности увольнения или снижения зарплаты.
В Казани также велика доля респондентов, высказывающихся за общественное участие и за то, чтобы государство должным образом реагировало на давление со стороны общественности. Однако эта большая доля (50%) связана со спецификой выборки по Казани: большое число респондентов – активисты русских либо татарских движений (а также связанные с низовыми инициативами) и оппозиционно настроенные люди либеральных взглядов.
Следующая позиция в большей степени выражена на Алтае и особенно в Астрахани (44%). Она заключается в том, что государство должно бороться с социальным неравенством. Уточним, что речь не просто об осуждении неравенства: ответственность за его рост возлагается на государство. Например, несколько респондентов поднимали вопрос о несправедливости плоской шкалы подоходного налога в 13%, подразумевающей, что богатые и бедные платят одинаково. Часто звучала мысль о необходимости государственного регулирования зарплат и цен. Чаще всего респонденты, озабоченные проблемой неравенства, критиковали государство за то, что оно помогает только богатым и забывает о бедных или даже отбирает у них последнее.
Особое возмущение у многих вызывает то, что тяжелый труд рабочих обесценен и не оплачивается должным образом. Поле в Астрахани проходило во время скандала с российскими деньгами в офшорах. Один респондент, инженер, 55 лет, с гневом и сарказмом говорил:
Вот если я был бы, допустим, виолончелист, то Путин бы мне перечислил два миллиарда долларов в офшорах. А я не виолончелист, ты понимаешь, я инженер, я суда ремонтирую. Я не знал, что надо виолончелистом быть! Был бы я виолончелист, у меня уже было бы 2 миллиарда в офшорах! А я не знал. Я инженер, суда ремонтирую. Вот дурак, дурак! А мне надо было с детства заниматься херней, бл.. виолончелист…
С этим связана повторяющаяся тема многих рассказов о жизни – возмущение той средней зарплатой, которую губернатор (будь то в Астраханской области, Пермском крае или на Алтае) называет, докладывая президенту. «Где он вообще такое видел?» – издеваются люди и называют совсем другую сумму. Вот часть беседы между двумя рабочими на акции «Бессмертный цех» 9 мая в Перми в Мотовилихинском районе:
Откуда такая цифра? Если у нас губернатор, к примеру, получает полмиллиона, а нянечка в саду 7 тысяч, то средняя как раз, может, и получится. Я считаю, что средняя зарплата должна равняться по рабочим. Или тогда всем зарплату поравнять губернаторам, мэрам… у глав администраций, у Путина… приравнять к нянечке. Или они пусть идут поработают нянечкой. За 7 тысяч подтирать попы детям. Пойдет он? Нет. Зачем ему за полмиллиона жопу подтирать…
С возмущением воспринимаются публичные случаи явного применения «двойного стандарта» в отношении к закону. Ниже выдержки из интервью с предпринимателем из Астрахани (М, 45 лет).
Респондент: Но почему, когда девочка, которая вышла, попой повиляла, извиняюсь за выражение, получила миллионы, а тот, кто с грязной мордой целый день на пашне, получает копейки? И почему над ним глумятся все, глумится наше правительство? Это же несправедливость. <…>
Интервьюер: А Путин тоже коррумпирован или выделяется из общей картины?
Р: Этого, конечно, знать никто не знает, знать не может. <…> Но вот это о работе закона для всех одинаково хочется спросить. И
И: Это по телевизору, что ли, показывали?
Р: Да, это недавно вот, несколько месяцев назад было, что судили двух ребят, Камызякский, по-моему, район, и им года по три дали за то, что они украли продукты, не что-нибудь. А это, распродают собственность министерства обороны и остаются на свободе. Где логика и справедливость? Поэтому если рассматривать на мировом уровне, Путин имеет огромнейший авторитет, но про свой народ забыл, похоже, полностью.
Еще одно распространенное требование – активность государства в том, что касается развития экономики и производства. Понятно, что это требование наиболее часто высказывается в тех регионах (Астрахань, Алтай, Пермь), где респонденты выражают обеспокоенность закрытием заводов, сокращениями и высокой безработицей (особенно при этом отмечается проблема трудоустройства молодежи). Многие считают провалом государственной политики исключительное развитие в России финансового сектора или торговли: люди недовольны тем, что вместо заводов открываются одни магазины и торговые центры. Люди с соответствующим опытом работы в большей степени озабочены состоянием производства. Вот несколько примеров:
Сейчас такой же развал (как в 90-е). Потому что заводы сейчас закрываются в Астрахани, даже те, которые работали, закрываются. И по поводу новых заводов только ля-ля-ля. Мне кажется, что намного хуже все-таки стало. Потому что те заводы – это то, что оставалось от Советского Союза. А сейчас ничего нет с того времени. Они же ничего не вкладывали, они только брали, брали (Астрахань, начальник цеха на пенсии, Ж, 57 лет).
Но что до законов, то их надо пересматривать. Те же налоги: несправедливость 13% для всех – это проблема, которую надо решать. Такой огромный разрыв в обществе – это дикость, такого не должно быть… Нужно поддерживать свое производство. Почему мелкие фабрики, заводы быстро закрываются? Потому что нашим предпринимателям нужны миллионы сразу? (Пермь, учитель физкультуры, бывший рабочий, пенсионер, М).
Надо развить производство и защитить рабочих профсоюзами [долго рассуждает о том, какими именно мерами]. Но это должен делать президент и Госдума (Санкт-Петербург, менеджер в строительной фирме, бывший руководитель на производстве, М, 53 года).
В Москве эта позиция также довольно заметна. Здесь нашлись и ярые экономические либералы, требующие, напротив, отказа от всякого государственного вмешательства в экономику, но были среди респондентов и сторонники интервенционизма. Примечательно, что от вмешательства государства в экономику респонденты ждут не собственно ускорения экономического развития, – с этим в Москве дела обстоят лучше, чем в других регионах, – а скорее регулирования трудовых отношений и защиты от эксплуатации.
Вот это меня возмущает, что все-таки плановое хозяйство, то, что вот было в Советской России… Я экономист по труду, я занималась трудом и организацией, заработной платой, и я знаю, как все было выстроено, какая была прекрасная схема <…>. Были эти постановления правительственные, где… <…> Я считаю, что это была правильная схема, абсолютно правильная. И она не предполагала, что один получает 5 тысяч, а второй 5 миллионов, работая на одном предприятии. Вот это, я считаю, величайшая несправедливость. И при этом налог, который у нас у всех одинаковый, вне зависимости от того, какая это зарплата или ты получаешь минимальную… (Москва, пенсионерка, бывший экономист по труду, Ж, 60 лет).
Как не исполнялось трудовое законодательство, так и не исполняется. Как увольняли, выкидывали людей с работы, так и выкидывают. Сейчас просто беспардонно нарушается законодательство, ни прокуратура не реагирует, государственная инспекция труда давно стала беззубым органом. Понимаете? <…> Как же это? Правовой нигилизм или законодательный терроризм, что-то такое? Сильно ведь Трудовой кодекс подправили, гарантий стало меньше. Причем Трудовой кодекс вводил, по-моему, Александр Починок, как раз вместе с Путиным. Да государственная стратегия такая. Работник должен быть всегда виноват (Москва, машинист метрополитена, профсоюзный активист, М, 40 лет).
Несмотря на то что Москва и Санкт-Петербург по многим параметрам схожи, Москва отличается тем, что респонденты здесь реже выносят моральные суждения, так любимые петербургской интеллигенцией, а чаще рассуждают прагматически. По всей видимости, в Москве сильнее ощущается давление капитализма, отсюда и более частые требования государственного регулирования зарплат и трудовых отношений: наемный работник не должен оставаться с работодателем один на один.
Последнее место везде – за единственным исключением Казани – занимает требование прекратить политические репрессии. В Казани такие требования намного заметнее в связи со спецификой выборки, в которой преобладают активисты и люди с оппозиционными взглядами. Для последних репрессии – то, с чем они непосредственно сталкиваются в своей повседневной деятельности. Поэтому респонденты здесь осуждают репрессии часто, а репрессивная политика республиканских или федеральных властей становится одной из главных к ним претензий. В выборках по другим городам доля тех, кто не является активистом или не мыслит свой низовой активизм как политический, больше. Для таких людей репрессии не являются частью их повседневной жизни, и знают они об этом немного. Наоборот, немало таких, кто считает, что в России свобод относительно больше, чем в других странах. Здесь, когда возникают требования о прекращении репрессий, они на самом деле представляют собой скорее требования гарантий безопасности от экономических и социальных угроз, например, от потери работы или других источников средств к существованию, – именно с такими угрозами люди чаще сталкиваются в повседневной жизни.
По итогам рассмотрения запросов, предъявленных государству, можно утверждать, что, во-первых, патриотизм вовсе не является проявлением односторонней лояльности государству. Тот факт, что большинство патриотов предъявляют к государству претензии и требования, требуют права политического участия или влияния, позволяет утверждать, что нынешний российский патриотизм носит гражданский характер.
Во-вторых, преобладают социальные и экономические требования к государству, подразумевающие перераспределение: между регионами; между богатыми и бедными; между власть имущими и простыми гражданами. Самое значимое в повседневной жизни (а потому самое распространенное) низовое требование состоит в том, чтобы государство взяло на себя роль поддержания справедливости путем перераспределения ресурсов между всеми жителями страны.
Глава 3. Социально-критический патриотизм
Мы уже показали, что низовой патриотизм широко распространен и принимает самые разные обличья, редко совпадая полностью с патриотическим дискурсом властных элит. Он сопровождается предъявлением запросов государству, главным образом запроса о проведении политики перераспределения ресурсов и богатств страны. Хотелось бы попытаться лучше понять идейную суть низового патриотизма и ответить на вопрос о том, каким представляется патриотам воображаемое сообщество, к которому они себя причисляют.
Начнем с того, что патриотическую пропаганду нельзя полностью сбрасывать со счетов, – да, люди оценивают ее по-разному, и да, зачастую она вызывает скорее отторжение, чем одобрение. Волей-неволей россияне испытывают на себе ее влияние. Но что такое пропаганда патриотизма? Главное – это ежедневные напоминания о том, что Россия – единая нация, которой можно гордиться. Этот тезис транслируется телевидением, другими СМИ, школой, в выступлениях публичных лиц, через нормативные акты и т. п. Однако, говоря о нации, пропаганда вынуждена говорить и об обществе (или как минимум говорить, подразумевая его) и выступать, таким образом, с неким подобием политического дискурса, через который транслируется желаемый образ единой нации. Патриотический дискурс, следовательно, не мог не способствовать политизации граждан в том или ином направлении. Он также содействовал развитию видения общности за рамками узкого круга общения и в целом укреплению представления об обществе как самостоятельной сущности.
Начиная со второй половины 2000-х руководство страны взяло курс на строительство и укрепление «российской нации», что подразумевает не только создание условий для межнационального согласия, но также укрепление государственности и общероссийского гражданского сознания[42]. Одним из ключевых инструментов для реализации стратегии государственной национальной политики является программа «Патриотическое воспитание граждан Российской Федерации», которая реализовывалась уже в 2001–2005 годах. Текущая программа на 2016–2020 годы была утверждена в конце 2015 года[43]. В ныне действующей программе патриотическое воспитание представлено как «систематическая и целенаправленная деятельность органов государственной власти, институтов гражданского общества и семьи по формированию у граждан высокого патриотического сознания, чувства верности своему Отечеству, готовности к выполнению гражданского долга и конституционных обязанностей по защите интересов Родины».
В документе заявлено, что основной целью «государственной политики в сфере патриотического воспитания является создание условий для повышения гражданской ответственности за судьбу страны, повышения уровня консолидации общества для решения задач обеспечения национальной безопасности и устойчивого развития Российской Федерации, укрепления чувства сопричастности граждан к великой истории и культуре России, обеспечения преемственности поколений россиян, воспитания гражданина, любящего свою Родину и семью, имеющего активную жизненную позицию».
В целом государственный патриотизм в современной России сводится в первую очередь к организации патриотического воспитания. При этом основной целевой аудиторией является молодежь. Ярко выраженной чертой патриотического воспитания является милитаризм. Так, подавляющее большинство мероприятий программ патриотического воспитания тем или иным образом связаны с темой военных подвигов, побед и подготовкой подрастающего поколения к военной службе и защите родины.
Сразу отметим, что патриотическое воспитание воспринимается молодежью по-разному, но чаще всего вызывает отторжение. Во всяком случае, молодые респонденты отвергают патриотическую пропаганду. На основании самой большой выборки нашего поля (Санкт-Петербург, где N=95) мы видим, что 62,5% молодых людей (до 25 лет, всего их 1/4 выборки) проявляют черты негосударственного патриотизма. Это значит, что большинство молодых людей могут считать себя патриотами, но при этом уточняют, что они «не патриоты государства», или заявляют, что любят «страну, но не правительство», или отделяют себя от «того патриотизма, который нам прививают в школе <…> как я понимаю, это уважение к власти». Бывают случаи очень резкого отторжения: «патриотическое воспитание – это дебилизм», «раздражает меня очень эта патриотическая пропаганда». Особенно ярко выражен был патриотизм молодых людей на акции протеста против коррупции, организованной оппозиционером Алексеем Навальным 26 марта 2017 года: «Не нравится позиционирование страны! Ну, как лидеры пытаются это делать. В моей системе ценностей важнее не выебываться, но жить нормально, а не наоборот». Кроме того, по результатам других исследований[44] мы знаем, что молодежные патриотические клубы могут использоваться их участниками и даже организаторами по-разному, в том числе для достижения собственных целей, отличающихся от тех, что формально заявлены в официальных программах и достижение которых от них требуется.
В итоге программа патриотического воспитание кажется не очень эффективным средством превращения молодежи в лояльных патриотов. Она более эффективна в том смысле, что обеспечивает материальную базу для отдельных инициативных молодых людей, готовых лавировать между официальными указаниями, чтобы осуществить свои проекты. Она также продуктивна в том смысле, что об этой программе много говорят, ее хвалят (особенно родители) или ругают. Таким образом, она сама по себе – часть конструируемой нации.
В повседневной жизни большинство людей сталкиваются не с военно-патриотическим воспитанием, а с патриотическим дискурсом, транслируемым СМИ, и в первую очередь с выступлениями и действиями В. В. Путина. Анализ этих выступлений показывает, что в них пропагандируется патриотизм как таковой, то есть патриотическая идея без четкого содержания – все россияне должны любить Россию, объединившись в патриотическом порыве. Примерно как в заголовке ТАСС: «Путин: патриотизм – „это и есть национальная идея“»[45]. Лейтмотивы выступлений Путина: любить родину, служить отечеству, отдать долг стране, быть едиными, не допускать расколов[46], участвовать в укреплении государства. За что следует любить родину (если не считать прошлые подвиги), уточняется редко. Возникают и другие вопросы. Почему только отдать долг, а не получить что-либо от государства взамен? Почему расколы «губительны для государства»? Патриотическая идея представлена здесь абстрактно как раз для того, чтобы лишить ее всякого конкретного содержания и четкой идеологии, чтобы она могла объединить всех и служить основой для укрепления государства. Однако, как показывает наше исследование, вместо того чтобы объединять, патриотическая идея способствует формированию и формулированию разногласий. Во-первых, большинство людей критически относится к патриотической идее и разногласия вырисовываются вокруг содержания понятия «патриотизм» и вокруг вопроса о том, кого следует считать патриотом. Во-вторых, многие пытаются заполнить эту абстрактную и довольно пустую идею смыслами, которые, разумеется, отличаются друг от друга. Тем самым создается основа для формирования различных групп, между которыми возможно в том числе и противоборство[47]. В итоге патриотическая пропаганда достигает не совсем той цели, которая заложена в государственном проекте.
Патриотическая пропаганда в любом случае дает людям основу (в смысле образов и языка), позволяющую им мыслить себя частью нации или большой общности, охватывающей всю страну. Таким образом, она оказывается одним из каналов, посредством которых люди могут проецировать себя в более широкое общество и нарушать тем самым индивидуальную, семейную или локальную обособленность. Многим патриотическая пропаганда позволяет воображать нацию, говорить о нации, чувствовать нацию и мыслить себя частью нации. В этом отношении «нация» выступает как своего рода «пустое означающее» (в терминах Эрнесто Лакло[48]). По отношению к такому пустому означающему каждый может самостоятельно определиться и провести собственные линии разделения (с теми, с кем есть конфликт в понимании нации) и объединения (с теми, кто понимает нацию так же).
Конфликтующие определения смыслов нации и патриотизма возникают постольку, поскольку большинство не хочет быть «просто» патриотами. Один из респондентов так и говорит: «Я патриот в смысле, что я хочу, чтобы люди здесь жили хорошо, но я не патриот в смысле того, что я здесь живу и поэтому патриот». То есть вопрос о патриотизме или об отношении к нации вызывает у людей желание определить свои позиции относительно желаемого, идеального образа нации. И часто эти позиции сопровождаются вопросами: с чьими образами нации мой образ нации совпадает, а с чьими – расходится?
Это означает, что патриотический дискурс способствует 1) развитию социального воображения; 2) формированию образа желаемой нации (общества); 3) проведению линий разделения и объединения (с кем я ощущаю себя вместе, кому мы совместно противостоим). Другими словами, патриотический дискурс власти способствует политизации, по крайней мере если понимать политическое как производство разногласий и конфликтов в обществе[49]. Кроме того, он способствует развитию критического мышления, поскольку подталкивает людей к формулированию собственных позиций по отношению к государственному видению национального развития. Иногда люди поддерживают государственное видение (главное – патриотизм и национальное объединение во благо укрепления государства, несмотря на состояние нации). Иногда – поддерживают частично (чаще всего эта поддержка относится к внешней политике России или к проецируемому вовне образу страны). Иногда – отвергают государственное видение полностью, вставая на позиции критичные по отношению к нынешнему состоянию нации или общества.
Здесь важно уточнить особую позицию, которую относительно этих конфликтующих способов понимания или осмысления нации занимает Путин. Есть противники Путина (и их в нашем исследовании больше, чем по данным опросов общественного мнения). Есть те, кто не совсем им доволен, но не видит альтернативы или считает его наименьшим из зол. Но есть также и большое количество респондентов, для которых Путин возвышается над всеми приземленными проблемами и конфликтами. В нашем исследовании поддержка Путина отлично сочетается и с негосударственным патриотизмом, и с предъявлением государству претензий, и с критической позицией по отношению к устройству общества. Во многом Путин стал символом российской нации, таким же, как государственный флаг. Некоторые респонденты замечательно формулируют эту мысль: «Я ничем не горжусь в России, горжусь только Путиным» или «Все плохо в этой стране, кроме президента». Оппонировать Путину бессмысленно, как бессмысленно оппонировать флагу. В такой ситуации между тем будущее, в котором Путина-символа уже не будет, сулит нации (или элитам?) мало хорошего.
Мы не будем здесь пытаться проследить истоки такого положения дел. Скажем только, что это отнюдь не просто результат пропаганды или культа личности. Во-первых, правление Путина (2000-е) ассоциируется у большинства с периодом экономической и социальной стабилизации после краха 90-х (а память о девяностых жива, во всяком случае, в старших и средних возрастных группах). Во-вторых, своими популистскими выступлениями Путин действительно вернул людям (особенно трудящимся и особенно в регионах) некоторое символическое признание, компенсировавшее постсоветскую дискредитацию. В-третьих, многим представляется, что его слова сопровождаются реальными действиями: когда в ходе прямой линии он приказывает выплатить зарплату пожаловавшимся ему рабочим, деньги действительно выплачиваются (во всяком случае, об этом с уверенностью говорят многие респонденты). Или же, когда в Пикалеве в прямом эфире Путин унижает Дерипаску и велит вернуть рабочим долги по зарплате, тот подчиняется. Или когда он заявляет о необходимости выстоять перед угрозой, исходящей от Запада, и защищать интересы русского народа, а потом на практике присоединяет Крым, невзирая на угрозу войны или санкций. Вот отсюда его символический образ «духовной скрепы».
Однако, даже испытывая глубокую веру (поскольку речь идет скорее о вере или желании верить) в Путина, респонденты
могут быть очень критически настроены по отношению к государству и общему политическому курсу. Как мы уже выяснили, основным направлением критики по отношению к государству является отсутствие политики перераспределения ресурсов.
Теперь предстоит выяснить, какой именно люди воображают нацию-общество и насколько их видение совпадает с образом «единого многонационального народа», который предлагается пропагандой. И тут, оказывается, преобладает социальная критика. Люди критикуют существующее общественное устройство, осуждая в первую очередь безмерное социальное неравенство. Удивительно, насколько широко критика неравенства распространена в нашей выборке (см. таблицу 4). Особенно это заметно в бедных регионах (по данным нашего исследования, критику этого рода высказывают 77% респондентов на Алтае и 67% в Астрахани), а также среди рабочих и в относительно бедных слоях населения. Способные на социальную критику респонденты представляют себе общество не единым, а расколотым. И главная линия раскола – деление на богатых и бедных. Богатые – это в основном работодатели, жители двух столиц, офисные работники или те, кто занят в финансовом секторе; коррумпированные чиновники, олигархи и власть имущие. Бедные – это в основном трудящиеся (те, кто работает тяжело, но зарабатывает копейки), пенсионеры, безработная молодежь, а также большинство жителей отдаленных регионов и сел. Первые – не патриоты или патриоты «на словах»; вторые – «настоящие патриоты». По ощущению респондентов, именно социальное неравенство, а вовсе не межнациональная рознь – главный источник напряжения в обществе. Они описывают вопиющее богатство и унизительную нищету. Себя респонденты с таким социально-критическим сознанием идентифицируют скорее с бедными или симпатизируют им. Приведем лишь несколько избранных цитат, свидетельствующих об остроте чувства социального неравенства в целом:
Больше всего раздражает социальное расслоение, богатым все дозволено (Астрахань, библиотекарь, председатель совета дома, Ж, 54 года).
В нашем веке ничего не изменится. Что изменится? Все схвачено везде, это бизнес, им это выгодно, понимаете, <…> мало платить рабочим – им это выгодно (Астрахань, рабочий, М, 45 лет).
Кто платит, тот заказывает музыку <…>. Богатые себе присвоили все ресурсы страны (Рубцовск, пенсионер, бывший рабочий, председатель домкома, М, 54 года).
Притом что к социальной критике особенно склоняются те, кто сами себя ощущают как бедных, униженных и эксплуатируемых, есть и относительно состоятельные люди, сочувствующие бедным. Мы уже приводили пример интеллигентной женщины, живущей в отремонтированной квартире в центре Москвы. Здесь же можно упомянуть и относительно обеспеченного предпринимателя из Астрахани, который рассуждает о нынешнем экономическом кризисе так: «Кризис… да, цены выросли. Я посчитал, что на семью в месяц уходит где-то 94 тысячи рублей. Но я могу себе это позволить, а как делают люди? <…> Но в целом надо о гражданах думать, а не о том, что земли надо собирать. Вот он присоединил Крым, а кому стало легче жить? <…> Надо с олигархами бороться, которые регулируют все эти цены. <…> Может быть, нужно взять вот в кулак этот вот правящую верхушку олигархическую и стрясти, вытрясти с нее эти деньги» (Астрахань, предприниматель, М, 30 лет).
Те, кто ассоциирует себя скорее с бедными и эксплуатируемыми работниками, описывает отношение богатых к себе подобным в терминах социальной ненависти или презрения. Воспитательница сельского детского сада из Алтайского края с болью рассказывает о том, как в школе дети из богатых семей издеваются над бедными, и предостерегает свою дочь от следования их примеру («поскольку мы тоже можем оказаться в такой ситуации»). Пенсионерка, бывший технолог на заводе и председательница домового комитета из Перми, возмущается: «…нас обзывают ватниками» (она понимает это слово как «дураки»). А вот как описывает повседневное отношение богатых к бедным преподаватель сельской школы искусств, также из Алтайского края (Ж, 43 года): «Верхи-то, они живут по-своему, а низы по-своему. <…> Вот эта прослойка, которая пока сейчас преобразовалась, местная, богатая.
Особенно возмущает людей несправедливость богатства: богатые мало работают, работа у них легче; они живут лучше других за счет эксплуатации трудящихся, благодаря (незаконной) приватизации национальных (народных) ресурсов или экономии на нуждах бедных. Патриотизм в этой социально-критической версии должен был бы работать на благо настоящих патриотов – тех, кто занят на производствах и приносит пользу стране, или же на благо пенсионеров, всю жизнь работавших для страны.
Мне нравится моя работа. Мне нравится то, чем я занимаюсь. Я хочу зарабатывать этим на жизнь. Но получается так, что это ничего не стоит. Не считается уже человеческий труд. <…> А вот этот мудак жирный, извиняюсь, который сидит в кресле и получает полмиллиона, он полезнее меня? <…> А наши пенсионеры? Они ведь работали всю жизнь во благо стране! И они еще вынуждены работать, чтобы выжить. Вместе того чтобы путешествовать и наслаждаться жизнью, как пенсионеры на Западе (Санкт-Петербург, высококвалифицированный рабочий, М, 25 лет).
Общество расколотое. И именно по финансовым признакам. Одни концы с концами свести не могут, а другие не знают, на что потратить свои огромные средства… У нас же даже договоры заключаются таким образом, что ты не имеешь права бастовать, выступать против и прочее. Они, эти богачи, ведь и те 13%, общие для всех, не всегда платят…
У меня такое чувство, что вот думают вот только руководство, вот только о себе, вот о своем кармане и так далее и тому подобное. А вот
[Наибольшее влияние в России] все-таки имеют частные какие-то коммерческие организации, каждый пытается что-то урвать. Отчасти это напоминает 90-е, когда тоже все хватали, что успевали. <…> Потому что реально, куда ни кинься – везде частные корпорации, государственного очень мало <…>. Соответственно, это отражается на рабочих, то есть люди уже работают не на государство, а на каких-то других людей и тем самым, если вспомнить Древнюю Русь, – раздробленность, Смутное время, когда там были маленькие феодальные независимые сообщества. Вот то же самое, считай, творится. Только в качестве феодалов у нас люди, которые заведуют какими-то крупными корпорациями. <…>
Чувство социального неравенства и ощущение себя эксплуатируемыми встречается во всех возрастных группах, в том числе у молодых людей. В случае неработающей студенческой молодежи (особенно приезжих из регионов) это может выражаться в констатации неравенства между регионами и столицами в том, что касается развития общественной инфраструктуры. Это, по нашим данным, задавало тон высказываниям студентов-приезжих на антикоррупционных митингах, организованных Алексеем Навальным в 2017 году: «Нас не устраивает окружающая обстановка, мы как студенты, мы приехали из провинции, и, в принципе, мы знаем, как на самом деле обстоят дела. То есть это даже все наше… такое мнение появилось задолго до активности Навального в интернете или что-то. То есть если в Петербурге или в Москве хорошо, достаточно в плане инфраструктуры и всего, то стоит выехать в область, и вы сразу обнаружите разницу для себя. То есть нас просто не устраивает положение, и мы надеемся, что наша активность… что мы сможем что-то изменить». Для работающей молодежи в регионах социальное неравенство выражается в отсутствии перспектив трудоустройства с «нормальной» зарплатой, в испытанной на себе эксплуатации, а также в осуждении демонстративного (и незаслуженного) богатства «золотой молодежи». Вот как говорят о проблеме социального неравенства брат и сестра родом из Астрахани, татары, 30 лет, занятые на момент интервью неформально (у обоих за плечами опыт работы в Санкт-Петербурге, в Астрахань они вернулись помочь матери).
М: Хочется уже работать нормально, получать нормально, но в Астрахани опять же этого не найти (смеется).
Ж: Здесь в Астрахани я проработала 4 года и месяц, по-моему, в службе судебных приставов. Честно, никому не пожелаю там работать, никогда в жизни. Ни врагу, ни другу. Потому что это что-то страшное <…> Я дома почти не жила.
М: И за это получать 12–13 тысяч, ну… Как по мне, так это капитально мало. <…> А я работал официантом. Тоже с работы не вылезал. Но мне нравилось. <…> И в Питере работал официантом. Там намного выше зарплата.
Ж: На порядок выше, я бы сказала. Хотя уровень жизни практически такой же, можно сказать, как и у нас здесь, в Астрахани.
[Рассуждения о том, как трудно молодежи найти нормально оплачиваемую работу в Астрахани, особенно во время нынешнего кризиса.]
М: Ну как сказать. Золотая молодежь, по-моему, никогда от этого кризиса не страдала.
Интервьюер: А вы общаетесь с золотой молодежью?
М: Да, когда работал официантом. <…> Есть, конечно, среди золотой молодежи те, которые сами заработали, то есть начали работать тем же самым уборщиком, мойщиком, потом накопил денег, взял кредит и, там, поставил свой бизнес. Да, есть и такие. Ну это уже в принципе не золотая молодежь, а обычный нормальный парень, который все заработал. Но опять же таких, сказать, единицы…
И: А вот странно, почему эта золотая молодежь остается жить в Астрахани?
М: Зачем уезжать? Здесь больше понтов можно поколотить.
Ж: Здесь же можно себя показать. Здесь же… ну как бы все равно Астрахань – город бедный, по большей-то части <…>. Чтобы с высоким достатком – это не так много людей. И если кто-нибудь на «Феррари» где-нибудь проедет, все – полгорода бежит: «„Феррари“ проехал по такой-то улице, люди! Вы это видели?»
Люди, остро чувствующие социальное неравенство, не готовы мириться с унижением. Нижеприведенная выдержка из коллективного интервью с рабочими (40–50 лет) одной бригады в Рубцовске хорошо иллюстрирует не только общее чувство социального унижения, испытываемое людьми труда, но также их решимость отстаивать свое достоинство. Даже при том, что их эксплуатируют и третируют «как муравьев», они ощущают, что приносят стране больше пользы, чем ее руководство и чем нынешнее руководство предприятий, разворовавшие национальное богатство. Они работают на благо страны, а значит, «народные ресурсы» принадлежат им. Таким образом они утверждают достоинство всех, кто работает «как муравьи».
Рабочий № 1: Сейчас правительство поменяй– кто туда придет? Те же с большими карманами, с большими деньгами.
Интервьюер: Значит, что делать? Вечный вопрос. (смеется)
Рабочий № 2: Просто отношение поменять, и все.
И: Отношение?
Р№ 1: Отношение к людям, да, к рабочему человеку, к крестьянину, хоть к рабочему. <…> У нас вот даже эти подрастают, ну, новые русские, уже второго поколения, которые… <…> Нашего брата они даже не считают за людей. Мы так, как вот…
Рабочий № 3:
Р№ 1: Да, как пешка, или тоже как плуг, или что? Отработал, дали ему 100 рублей в день за работу, целый день работает он в поле, сотку ему дали, чтобы он купил буханку хлеба, пакет молока, завтра опять пришел на работу, опять за сотку, все.
Р№ 2: Откуда у нас взялись миллионеры, миллиардеры? Откуда? Где они за… По каким расценкам они заработали эти миллиарды?
Рабочий №4:
Следует отметить, что иногда ощущение социального неравенства выражается в недовольстве тем, что руководство «несправедливо» выделяет больше денег на международные операции по укреплению международного статуса страны, нежели на социальную помощь ее гражданам. Такая позиция высказывалась в интервью несколько раз. Вот лишь один пример: «Если б подняли зарплату, нормальную сделали бы. Вот Путину бы такую зарплату заплатить. <…> 6 тысяч сейчас – минималка здесь. Путин проживет на эти 6 тысяч? <…> Опять-таки
Основные черты социальной критики синтетически резюмирует нижеследующий диалог между жителями, участвовавшими в коллективном интервью (июнь 2016 года, Астрахань, во дворе дома, все женщины, 30–60 лет, низкий уровень благосостояния):
– [Путин] поднимает нашу страну? Он поднимает не нашу страну. Может быть, там, Сирию, Крым.
– Вы знаете, я не думаю, что он поднимает нашу страну, и не Крым, и не Сирию. Нет.
– Он поднимает богатых.
– Все деньги в офшорах. <…> Ничего не остается в России.
– Да, конечно, он работает большинство на богатых <…>
– Банки тоже так припеваючи живут, и им вливания из нашего фонда, из фонда нашего благосостояния им делают вливания. <…>
– Не, ну Путин что для пенсионеров сделал? Ну что он сделал для пенсионеров? Ничего. Ни-че-го. Только обещает. Болтология, вот и все. Одни обещания.
– А как у вас во Франции?
– (интервьюер) …
– (перебивает) Во Франции люди живут, а не существуют. У нас борются. Как родился, так и начинают бороться за выживание.
В целом мы интерпретируем проявившееся в нашем исследовании чувство социального неравенства как признак социально-критического патриотизма. Нам представляется, что в контексте патриотизма, то есть возникновения воображаемой нации, можно говорить о чувстве политического, возможно не очень сознательном, но тем не менее значимом в повседневной жизни.
Во-первых, очевиден процесс формирования чувства общности с теми, кто несправедливо беден и подвергается эксплуатации. Иными словами, все вышеприведенные случаи и цитаты свидетельствуют о том, что люди говорят не только от себя и про себя, но мысленно ассоциируют себя с другими, с теми, с кем они разделяют позиции и взгляд на общество. Таким образом, каждый из говорящих выделяет группу «мы», которая не ограничивается узким кругом «своих», а охватывает людей из разных концов страны – тех, солидарность с кем может ощущаться мысленно или в воображении («
Таким образом, в группу «мы» оказываются включены не только те, с кем я тесно связан или взаимодействую в повседневной жизни, но также и те, с кем я ощущаю чувство общности в том, что «нас» эксплуатируют и унижают «они». «Они» – те, кто образует собой второй полюс противостояния, поражают воображение вопиющей несправедливостью, проявляющейся в их поведении. «Они» – эксплуататоры (обогащающиеся за счет других) и творящие произвол высокомерные начальники, укрепляют чувство общности, связывающее «нас». «Они» – «наши» главные оппоненты. Правительство или руководство страны выступают в качестве оппонентов, только если они воспринимаются как «их» союзники. И солидаризоваться против «них» с бедными, как мы уже видели, могут и люди, сами не подвергавшиеся эксплуатации или относительно обеспеченные.
В картине мира довольно большого числа респондентов (большинство в Астрахани и на Алтае; более четверти в других городах) преобладает образ нации, расколотой социальным неравенством. Такая картина мира и есть то, что мы называем социально-критическим патриотизмом. Патриоты такого рода представляют себя частью широкой (масштаба нации) группы «нас», готовых сплотиться и солидаризироваться с социально ущемленными против тех, кто их ущемляет. Они отстаивают, хотя бы и только словесно, представление о лучшем обществе или нации, характеризующемся более равномерным распределением ресурсов. Согласно результатам анализа таблицы кодирования интервью в Санкт-Петербурге, социально-критические патриоты более склонны к негосударственному патриотизму, чем в среднем по выборке. Среди них больше представлены рабочие или бывшие рабочие и нынешние пенсионеры. Довольно велика доля студентов и школьников, многие из которых были проинтервьюированы на антикоррупционных митингах, организованных Навальным в 2017 году. Наконец, для тех, кто настроен на социальную критику, велика ценность физического или производительного труда («работать руками» или «работать в производстве»). Это, вероятно, можно интерпретировать как признак того, что эти люди ценят материальный мир, вообще связь с материей.
Нельзя сказать, что социально-критический патриотизм – сознательная политическая позиция. Речь идет скорее о «кухонной политике» или политике полупубличной. Здесь вообще нельзя говорить об активных действиях – коллективных, социальных или тем более политических. Социально-критический патриотизм, однако, очевидно, расходится с мейнстримом как кремлевского, так и антикремлевского проекта нации. В публичном пространстве нынешней России тема социального неравенства практически отсутствует. Это означает, что протополитическое сознание, которое развивается сейчас снизу, принимая форму в том числе и патриотического подъема, имеет черты, несхожие с теми, что пропагандируются элитами. Социально-критический патриотизм мог бы стать основой для возобновления левого движения, однако пока этого не происходит, в том числе потому, что не существует такой политической силы, которая могла бы собрать и артикулировать фрагменты левой идеологии, то там, то здесь обнаруживающиеся в обыденном сознании. Зато в мировоззрении большой части наших респондентов, особенно из широко определяемой категории «трудящихся», мы заметили стихийный, обывательский, эмоциональный, несознательный (и отсюда не идеологический) марксизм[50].
Поделиться книгой: