Остров

Варвара содержит котов, которых Осталовы якобы поочередно травят. Сколько у нее зверей, никто не знает. Когда Крыса выходит, то животные сидят у нее на плечах, а те, которым не хватило места, висят, вцепившись когтями в халат.

Осталовы не начинают скандала и стараются ни в коем случае не дать повода к склоке. Крысам необходим лишь повод для свары. Предмет провокации внезапен. Кран в ванной: недотянут — капает, перетянут — не открыть. Дверь в кухню открытая — все запахи по квартире, закрытая — с чайником в руках не войти. Стартом скандала может случиться плита, залитая молоком или кашей. Истошно вопя, Варвара нападает на кого-нибудь из осталовского лагеря. На подмогу старшей — средняя. Алла к перебранкам не допускается, хотя часто и выставляется причиной.

Братья сравнивают скандалы с великими сражениями прошлого, разыгрывая их потом в комнате, воплощаясь в домочадцев, которые, в свою очередь, уже преобразовались в запомнившихся полководцев.

Войска расставляются на позиции. Анна Петровна, положив правую ладонь на левое плечо, посередь коридора. Катя — рядом. Мариана Олафовна с Невенчанной — у входа в свою комнату. Софья Алексеевна — в дверях «коридорчика». Братья переходят от одних к другим. Лев Петрович, как человек утонченный и ранимый, охраняется в комнате Любовью Васильевной. Варвара Акимовна, положив левую ладонь на правое плечо, изваянием у своей двери. Рядом Лариса Львовна, уперев руки в бедра.

В периоды улучшения отношений обе стороны делятся своими проблемами, которые позже, впрок, накопленные, оборачиваются во время ссор оружием.

Крыса работала бухгалтером. Чуя, что ею заинтересовались «органы», она изыскивает болезнь, дарящую шанс исчезновения. Недугом избирается туберкулез. План состоялся. Пенсия получена. Грехи преданы забвению. Все это и еще один эпизод поведала она Осталовым.

Борясь за присутствие «палочек», Варвара прибегла к хитрости. С плошкой придвинулась к чахоточному нищему, просившему на углу Лишнего проспекта, и, подав ему, промолвила: «Дедушка, плюнь в чашечку». Просьба Крысиная привела старика в состояние, ею не ожидаемое. Чахоточный взъерепенился и «обложил» Крысу «по-черному».

Теперь, в коммунальной передней, исчерпав арсенал словесных построений, могущих ранить соседей, Анна, изображая, как всем понятно, Варвару, пританцовывает с протянутой рукой: «Дедушка, плюнь в чашечку».

Независимо от отношений взрослых, дети должны дружить, считает Осталова и всячески поощряет совместные игры сыновей с Аллой. Варвара и Лариса, желая приручить мальчиков, дозволяют девочке кататься с братьями на велосипедах или в квартире играть в прятки. И даже как-то под Новый год Дима приглашен к соседям в комнату. Впервые попав, он оказывается в обстановке, сравнимой для него лишь с музейной. Здесь — старинная, прямо царская, мебель. Сервизы под стать обстановке. Книги. Какие здесь книги! (У себя братья строят из книг лабиринты, в которых блуждают рыцари.) Вернувшись в комнату, Осталов рассказывает Анне Петровне о виденном. «Это все было наше, — улыбается Осталова. — Вначале Варвара воровала у Анны Вадимовны: просто брала вещь и утаскивала в свою комнату. Бабушка увидит: «Варя, это, кажется, у меня стояло». — «Что вы, Анна Вадимовна, вы же мне подарили». А в войну, когда мы были на фронте, обчистила все до конца».

Здравствуй, сын!

Ты просишь вкратце изложить историю семьи, нужную для твоей работы. Так ли это необходимо? Впрочем, дело твое, а мне с каждым годом приходится решать все меньше и меньше вопросов. Хочу только попросить тебя обращаться с биографиями родственников осторожно. И не только потому, что это может на ком-то отразиться, а из элементарного уважения к семье.

У Олафа Готфридовича до брака с Анной Вадимовной была первая жена, к моменту встречи его с бабушкой умершая. От нее он имел сына Готфрида, который, женившись на польке, стал отцом сыновей-двойняшек — Олафа и Яна. Девочку Олафа, Елизавету, ты знаешь, сын Яна, Петр, к нам как-то приезжал, когда ты был совсем маленьким. Теперь, собственно, по линии первой жены Олафа Готфридовича они двое и остались.

От Анны Вадимовны дедушка имел сыновей Эммануила, Вадима, Льва и старшую дочь Мариану — твою бабушку. Дядя Дима погиб совсем мальчиком. Поступив в университет, он получил от Олафа Готфридовича деньги на учебу. Дима их проиграл в карты. Отцу он не мог сказать о случившемся, боясь его расстроить. Говорили, что погиб, когда чистил охотничье ружье, а сам он застрелился или это был несчастный случай — неизвестно. Ружье это выстрелило еще один раз. После Осеннего Бунта, когда новая власть боролась с остатками Режима, по всему городу искали оружие. Пришли и к нашим. Олаф Готфридович был тогда уже на родине, а бабушка, расстроенная смертью сына, не помнила про ружье, которое после смерти дяди Димы просила выбросить. Дворник не сделал этого, а спрятал оружие на чердаке, потом донес на Анну Вадимовну, что она хранит оружие, готовясь якобы к восстанию. Ночью ворвались с обыском: Дворник указал. Бабушку арестовали. Посадили в тюрьму. Вместе с ворами и проститутками. Гордая и самостоятельная, она и среди тамошней публики завоевала авторитет, и все эти изгои общества исповедовались бабушке в своих грехах или просили совета. Из тюрьмы она написала шуточное письмо-стихотворение Линейке. Он сразу же обратился к представителям новой власти с просьбой помочь Анне Вадимовне. Через день она была на свободе и новым посланием-стихами отблагодарила писателя.

Дядя Нолли умер в тридцать шестом году в Риге от чахотки. У него остались сын и жена, эмигрировавшие куда-то. Их след потерян. Ты помнишь чемодан с марками, переданный тебе мамой. Я просила тебя обращаться с ним осторожно. Он — дяди Ноллин. Могли сохраниться микробы. У него была мелочная лавочка, а сам он был выдающимся коллекционером. Когда бабушка приехала его хоронить, то только распродав самые ценные марки, смогла оплатить похороны и свою дорогу.

Дядя Лева. Жизнь его тоже не была удачной, хотя он сам себе много напортил, благодаря своему непостоянству и бесхарактерности. У него было две жены. Старшая — Эрна, состоявшая с ним в церковном браке, и младшая — Варвара, зарегистрированная с ним в загсе. Еще у него был ребенок, сын, от одной курсистки, но тот дом остался закрытым даже для Анны Вадимовны, которая опекала жен и детей своих сыновей. С Варварой дядя Лева ссорился каждый день. Даже дрались. В конце концов он бросил ее и вернулся к Эрне. Потом жил попеременно у одной и другой. Лариса, совсем еще кроха, подученная Варварой, сказала Льву Олафовичу, когда тот сделал ей как-то за столом замечание: «Ты меня не кохмишь, ты меня не поишь — ты меня и не учи!» Крыса же развлекалась по-своему. Выследив мужа, она развесила по городу объявления, возвещавшие, что по означенному адресу продается старый беззубый лев, шкура которого не настолько протерлась, чтобы не украсить жилье какого-нибудь добропорядочного гражданина. В углу листа она рисовала плешивого зверя. Эрна отвечала тем, что звонила Анне Вадимовне, хотя та не принимала участия в Крысиных опусах, и спрашивала: «Это квартира старьевщика?» Дядю Леву все это мало волновало, и он занимался своими делами: забирал у Варвары муку, которую она привозила от родных, и относил Эрне, которая вместе с сестрой пекла пирожки, кренделя — все самое необычное для того давнего голодного времени. Дядю Леву потом посылали сбывать эти выпечные изделия. Самому-то ему у Эрны немного перепадало: она держала трех огромных овчарок, и все лучшее отдавалось собакам.

Льва Олафовича забрали в тридцать седьмом году. Он служил в охране продовольственных складов. Что-то такое, толком не знаю, что у него произошло: Дядя Лева отправился сообщить, как говорится, «куда следует». И не вернулся. Анна Вадимовна пыталась выяснить, где он, что с ним, но, несмотря на ее имевшиеся связи, — безуспешно. А. Варвара и Эрна судьбой его не интересовались: Так никто до сих пор и не знает, что с ним приключилось. Если жив, то наверняка как-то известил бы нас о себе. Скорее всего — его нет на свете.

Жизнь мамы тебе известна. Если что-нибудь забыл или не знаешь, я напишу.

Варвара? В молодости она имела большой успех. Ее нельзя было назвать красивой, но была очень эффектна. Тогда только входили в моду мотоциклы. И вот, представь себе ее, всю разрисованную, что тоже лишь входило в моду, с сигаретой в зубах, с волосами развевающимися (это она к старости облысела), на мотоцикле. Когда ее брата забрали за спекуляцию, она просто прошла в здание тюрьмы к начальнику, села на стол, закурила и сказала: «Выпустите моего брата, начальник». А уж сама-то она провозила в поездах самые опасные грузы. И все — без пропуска. С улыбкой и хохотом. А когда Эрна с сестрой выкрали у нее Ларису, чтоб Варвару шантажировать, Крыса, поддев ломом дверь, ворвалась к ним в квартиру. У дверей, за которыми прятали Ларису, сидели овчарки. Недолго думая, Варвара собрала в кулак угол скатерти со стола, сервированного лучшей посудой к приходу дяди Левы: «Отдайте дочь, или сейчас все будет на полу». Они ей тут же вернули Ларису. Конечно, ты застал Варвару в комичном виде, и натерпелись мы от нее сполна, но, знаешь, почему-то мне с каждым годом все больше жаль людей, даже таких, как она, и, может быть, таких даже сильнее. Она же несчастна. Подумай, всей радости у нее было, что доставлять нам неприятности. Травить нас. Понимаю, что перед Варварой ни в чем не виновата, а наоборот, она сократила жизнь и моей матери, и тете Соне — всем нашим старикам, но даже перед ней мне вдруг бывает стыдно. За что?

Лариса. Она-то еще больше мне напортила. Не говорила тебе, но из-за нее мы расстались с Романом. Пока я служила за границей, а Лариса получала от меня продуктовые и вещевые посылки, она чернила меня в глазах мужа, мне же писала, что он неверен в браке. Сама навязавшись ему, она уверяла меня, что он ее изнасиловал. Это Роман — и изнасиловал?!

Ну, как говорила тетя Соня, «уадно». Я что-то все пишу и пишу, хотя не знаю, то ли это, что тебе нужно, и, конечно, тут много моего личного, женского, так что решай сам, как обойтись с «материалом». Еще не забывай того, что теперь, когда ты пишешь о детстве, многих из наших уже нет в живых. Подумай об этом.

Дима, чтобы подробнее все узнать, обратись к дяде Леве — он даже где-то записывал историю нашей семьи, он тебе поможет. И — будь осторожен.

Целую тебя крепко. Мама.

V

Паркет в комнатах. В ванной и туалете — пол каменный. В кухне, прихожей, коридорах — дощатый. Краска местами слезла, доски стали волнистыми. Там, где краска сохранилась, — ногам холоднее, чем на облезлом, выдававшем узор древесины. На стенах в туалете краска клеевая, желтая, облупилась, обнаружив под собой синюю. В распаде покрытия угадываются лица. Звери. Дверцы шкафов, буфета представляют собой целые картины, многозначные по содержанию: посмотришь так — царь лесной, иначе — страус. Паркет тоже населен существами. Вот — рак, а это — леший. Изменишь ракурс — птица неведомая.

Вечерами Дима подолгу просиживает в туалете. Нет здесь шума комнаты. Людей. Один. Сам с собой ведет он мысленные беседы. Забывшись, обретает голос. Играет. Стены, не крашенные давно, сплошь в выбоинах, которые служат укрытиями воинам, а воинами становятся клочки газет. Черные — целиком «плохие». Белые — «хорошие». Со шрифтом — неопределившиеся. Расположив отряды на своих ляжках и в складках одежды, Осталов начинает баталию. Бумажки трутся в пальцах, обозначая ранения. Мальчик отрывает от них по кусочку. Победители, «наши», конечно, запихиваются до следующего боя в щербинки на стенах: Поверженные, «не наши», сыплются в пасть унитаза и смываются напором воды. Так вам. Так!

Комната. Она большая и неизученная. Нагромождение мебели. Книг. Сколько открытий совершаешь, передвигаясь по ней! Брусок, ограничивающий движение двери, — это же целый остров. На нем может поместиться несколько пуговиц — героев твоей игры в пиратов. А розетка вентиляции тут же, на полу, в другом углу? Под ней томятся неведомые мученики.

Пространство между печкой и стеной вмещает братьев обоих. Они затаиваются в нем. Софья Алексеевна запрещает: «Заснешь или застрянешь — задохнешься. Один мальчонка...» Финал таков, что родители в дверях, а за печкой — посиневший мальчонка.

Пожар же может зародиться от печки. Выпадет уголек, закатится, а дым повалит — все растеряются, засуетятся, выскочить не успеют. Так же коварна электропроводка. Старая, коричнево-черная, с гусеницами пыли, она может загореться вдруг целиком. Тогда решай, куда бежать?!

Телевизор, радиола, пылесос, настольная лампа и прочие приборы от сети в состоянии не только убить током — воспламениться. На кухне — газ. Мало того, что им ничего не стоит задохнуться, если газа накопится много, — произойдет взрыв. «Погубишь всю квартиру». Крайне опасна духовка. Зажечь ее трудно и опасно. Из Осталовых решается на это только Катя. Или зовут Льва Петровича. Духовка сама собой способна затухнуть. «А газ-то идет!»

Вода. Если кран крутить небрежно — он сорвется, и жидкость хлынет — не остановишь. «Затопишь весь дом. А если где-то ниже этажом дети? Захлебнутся. За потоп матери будет не расплатиться». А если горячая, то пар проникнет в электропроводку и произойдет то ли замыкание, то ли всеобщий пожар.

Пользование уборной требует осторожности. При засорении «основного колена» содержимое не только осталовского гальюна, а системы всего дома попрет из их унитаза. Тут уж держись!

«Доуго ли?! Один встанет другому на плечи, третий на него. Вот и готово! — так рисует Софья картину ограбления квартиры. На третьем этаже. Сама же, будучи глухой, по лаю Джипки идет отпирать дверь и, формально спросив: «Кто там?» — тут же, не дожидаясь символического ответа, гостеприимно распахивает дверь, а если Анна долго не возвращается, подходит к перилам, где, облокотившись, перевешивается вниз и на каждое действительное или мнимое движение бодро спрашивает: «Анна! Это — ты?»

Маня умерла старушкой. От рака. Она была — старшая. Умница. Математик блестящий. Еще в гимназии, девчоночкой, говорит математику: «Ваше решение неправильно». — «Что такое? Как так?!» — «А вот так!» Взяла и написала. И ошибки доказала.

Оля на пять лет младше Мани. Красавица. Смельчак. Плавать никто не учил — сама полезла в воду. Маня ей кричит: «Не лезь — утонешь!» Смеется. И что же? Поплыла. А летом в имении Бахметевых вспрыгнула на лошадь, а ездить-то не умеет! Все и ахнули. А она поскакала. Андрей Георгиевич Бахметев спрашивает: «Она у вас — наездница?» Мы смеемся. Красавица была до старости. А умерла от работ. Под немцами. Таскала бревна. Учительница! Это же не баба деревенская! Да и те помирали. Шутка ли! Голод. Холод. Сна почти нет.

Алеша на год младше Оли. Закончил в Петрополе Военно-медицинскую академию. Когда учился, деньги, которые ему высылали, отправлял обратно, а сам, чтобы не нуждаться, давал уроки. После окончания учебы служил в полку. Влюбился в жену своего генерала. Полячку. Генерал заболел. Умер. Все, кто ухаживал за «генеральшей», вдову оставили. Алеша сделал ей предложение. Жили в Воронеже. Со всеми вместе. Алеша лечил бедноту. Пешком ходил огромные расстояния. А сердце-то больное. Ну и что? Не выдержало, разорвалось.

Шура была несчастна. Левая нога была у нее короче правой. Она хромала и очень стеснялась своей неполноценности. Один студент, молоденький, младше ее, сделал Шуре предложение, а она за него не пошла. Говорит: «Все сестры — для семьи, а я буду о себе заботиться? Нет!» Шура никогда не болела, была очень крепким человеком. А умерла в доме для престарелых. Простудилась.

Володя уже был студентом, когда связался с бунтовщиками. Они дали ему задание. Он должен был поехать в Петрополь. Все подготовили. А к нему прибежал гимназист и говорит: «В организации — провокатор. В Петрополе вас арестуют». Что же? Не поехать — подведет остальных. Поедешь — арестуют. А это что? Каторга! Володя разволновался. Расстроился. А сердце-то у него больное. Слабое. Ну так что же, внизу услышали шум, прибежали, а он уже...

Ваня был резвый, веселый, шутник. Его возненавидел латинист. Нарочно проваливал на экзаменах. И оставил в шестом классе на третий год. Срамота! А отцу какое горе?! Ваня отцу ничего не сказал — как это он его так огорчит?! Шутка ли, сын — третьегодник! Это что же — дурачок?! Учиться не может! Ваня все скрыл, а потом пошел на железку и...

Лида умерла в доме для престарелых. От рака. Она была на год младше Вани. Во всем — искусница. За что ни возьмется, все получается. И пироги пекла, и конфеты делала, и сшить могла что угодно. А фантазерка! Дома на празднике — представления. И костюмы, и декорации — все сама. И роль любую могла сыграть.

Нина — из сестер младшая. Баловали! Закончила гимназию. Маня устроила ее у себя классной дамой. За ней ухаживал преподаватель физики Утянский. Поженились. Родила сына. Имя было готово — Сашенька: А рожать-то пошла к каким-то людям, которые дома все делали. Их не знают. В каких отношениях Нина с Утянским — не знают. Нужен ли им ребенок — не знают. И что же? Все внимание — Нине. А когда она попросила принести ребеночка, ей отвечают: «Так он же умер. Задохся». Конечно, нас никого не спросили. Не посоветовались. А у нас врачи были хорошие. Знающие. В больнице. Все чисто. Все правильно. Второго родила — Алика. Тут уж нам сказала. Мы устроили. Утянский заболел чахоткой. Нина поехала с ним в Крым, а Шуре сказала: «Алик теперь твой сын». Крым Утянскому не помог. Умер. Нина вернулась к нам. У нее начался тиф. А когда никто не видел, она раскрывала окна настежь и стояла около них в одной рубашке. А на улице — январь. Крещенские морозы! Ну так что же! Заработала воспаление легких. И на Пасху — у всех праздник, а у нас — похороны.

Петя — самый младший. Закончил юридический факультет Киевского университета. Собирался поступить в Лесотехническую академию. Обожал сажать деревья. Женился на Мариане — дочери Анны Вадимовны, материной сестры. У них было четверо детей: Анна, Эммануил, Вадим и Лев. Купались, Алик заплыл далеко. Попал в водоворот. Петя бросился его спасать. Алик скрылся за поворотом. Петя — за ним. Аня и Нолли прыгнули в лодку — к ним. Петя скрылся под водой — сердце. Алик кричал, а когда дети подплыли — его уже не было. Утонул. Аню и Нолли спасли рыбаки. Им было не выбраться из водоворота. Крутило.

Софья Алексеевна живет прошлым. Она уходит в воспоминания так далеко, что порой считает себя девочкой, которой предстоит скоро учиться в гимназии, и спрашивает, где мама, где братья ее, а Мариана Олафовна, честная до абсурда, выписывает глухой учительнице на бумаге в клетку даты смерти всех ее родных. «А мама? А мама где?» — переспрашивает Софья. «Мама умерла!» — как приговор кричит Софье в ухо Мариана. «Мамочка умерла, — воздвигает глаза к небу Софья. — Господи! Забери меня!»

Через несколько минут, успокоясь, запамятовав недавнее горе, Софья Алексеевна обещает: «Я испеку пирог. Такого вы никогда не ели». Она кладет на колени книгу и смотрит куда-то. Может быть, в окно, может — на экран телевизора, который, впрочем, «не понимает». «Но не сейчас — после пенсии, — утешает себя Осталова. — Куплю муки, ябуок. Или с вишнями испечь? А?» — обращается в комнату. «С саго», — хохочут братья.

«Кто мне вденет нитку в иголку?» — через недолгий промежуток хитро озирается Софья, держа на раскрытых ладонях ларец со швейными причиндалами. — «Какое все стали выпускать дурацкое! Ушко — узенькое, точно его и нет вовсе. Нитка — толстая. Это уже не нитка, а веревка».

Вы совершенно не знаете истории семьи. Мария Вадимовна, моя мать, вам прабабушка, и Алексей Петрович, мой отец, вам прадедушка, имели десять человек детей. Шутка?! Нынче семерых по аппарату показывают. А у Бахметевых было шестнадцать! И никто не хвастал. Старшая — Маня. Потом — Алеша, Володя, Ваня, Маня. Нет, Маня уже была. Значит, Алеша, Володя, Ваня. Или Нина? Одним словом, десять детей. А теперь осталась одна Соня — старушка учительница. А была молодая. Веселая. Ладно. Алексей Петрович — бухгалтер. Он перевез семью в Воронеж, потому что в Петрополе стало тяжело с работой. Первым уехал отец со старшими детьми. Мы — следом. На дороге бричку обогнали всадники. В огромных меховых шапках. С факелами! «Кто такие?» — басом. А мама спокойным голосом говорит: «В бричке — дети Алексея Петровича Осталова». — «Проезжайте!» Искали листовки. А какие листовки, если едет мать с ребятишками? Ладно. Как приехали, выбежал директор: «Мария Вадимовна, вы?» Мама отвечает: «Я». — «Хорошо. Даю вам сразу дом с садом». А в саду, представьте, яблоки, вишни, груши — ешь не хочу! И корову дали. Жили очень хороню. Директор прислал двух девчоночек. Из простых. Обе — Маши. Мы их так и звали «Маша черная» и «Маша белая». Одна уносила грязное белье, вторая приносила выстиранное. Потом случилось несчастье. Погиб Володя. Он связался с бунтовщиками. Должен был ехать в Петрополь с поручением. А вечером ему сообщили, что всех предали и его будут ждать жандармы. Володя никому ничего не сказал, разволновался ужасно, а сердце — больное. Внизу услышали шум, поднялись, а он — уже все. Алексей Петрович как узнал — слег и умер от сердца. Когда отец умер, друзья отца сказали: «Если у отца семьи брата нет — семья погибла». А какой же брат будет возиться?! Десять детей на руках, и все есть хотят. Шутка?! Что же, всех в приют? Ладно. Мать страшно расстроилась. Куда ей теперь? Она ведь барыня была, не работала. Ну а делать-то что-то надо! Денег — нет. То, что собрали друзья отца, кончилось. Мама заглянула в одну кастрюльку — пусто, в другую — пусто, ну она поплакала-поплакала и пошла — куда?! — маляром!!! А что ж она там намажет, там же все простые, грубые, ругаются. Водку пьют. А она нежная, образованная. Ничего мама не заработала. Заплакала, пошла домой. Стала дрова рубить. Размахнулась и по руке себе — ах! Топором!!! Все сбежались: «Мама! Мама!!!» Кровь — хлещет! А мама спокойным голосом говорит: «Бегите за Алешей». Все засуетились, забегали — помчались, а ее оставили. Мама подняла глаза к небу и говорит: «Николай Угодник! Что же делать? Одна, а их, посмотри, — десять. А я — калека». Прибежали, привели Алешу, он учился на доктора, а у мамы все прошло, только на руке, где разрубила, — след. Как веревочка. Хорошо. Тогда Соня подошла к маме, обняла ее и сказала: «Я открою гимназию». Мама ей: «Шутишь. Ты же — девчоночка. Шестнадцать лет. Сама только школу окончила». А Соня свое: «Нет. Я помогу семье».

Маня, старшая, засмеялась: «Не получится». А Соня собралась и поехала. Одна! А там — завод, рабочие, грубые, невоспитанные. Ладно. Приехала. Нашла помещение. Приходят. «А кто учительница?» — «Я». Смеются. Кто ж поверит, что такая молоденькая и — учительница. Рабочие — старые, а ни читать, ни писать не умеют: Хорошо. Детей привели много. А потом приходит рабочий, а с ним девчоночка и мальчоночка. «Возьмите». А у меня гимназия-то женская! Ну, а что он один дома будет сидеть — скучно ему. Соня подумала и сказала: «Хорошо. Пусть приходят». Так что ж? Себя кормила и семье посылала. А на Пасху всем подарки привезла: Шутка? А рабочий, который привел мальчоночку, когда Соня уехала, написал: «Человеки умирают, а их добрые дела остаются». Для них-то я — умерла!

Зимой на Софье Алексеевне пальто шоколадного цвета с широким меховым воротником. Шапочка белая, шерстяная. Демисезонное пальто — хвойного цвета, шапочка тоже вязаная, изумрудно-черная. Вещи ее залиты супами и кашами. Вещей мало, и она хотя и забывает, куда их кладет, но помнит все. Когда братья прячут шапочку или сумку, Осталова очень расстраивается, потому что заменить исчезнувший предмет нечем и ей просто невозможно выйти из дома.

Направляясь в магазин, Осталова не планирует, что купить, а записывает на бумаге, чего не приобретать, и не потому, что витрины магазинов забиты товарами, совсем наоборот, из-за случайности попадания желанных товаров на прилавки. Так, скромно намереваясь взять «полситного и две городских», можно явиться в дом с тем весом бананов, который разрешили имевшиеся деньги. Желая взять «что-нибудь молочное» (потому что неизвестно, какое молочное окажется: только кефир в промокших пакетах и яйца или сметана и творожный сыр), возможно вернуться с томиком поэзии.

Очереди. Членистоногими червями испещрили они строгий план города: Очередь — это путь к награде, муки — за радость, счастье, которое ослепляет, когда, отстояв полдня, приобретаешь две пачки дрожжей (больше нельзя — должно хватить всем!):, а то — роскошь — десять (пересчитайте: десять!) рулонов туалетной бумаги, мягкой, розовой, согревающей плоть и душу, может быть, кто знает, равной раю.

Толпа. Люди — смотрят. Глаза их как бы безразличны — вначале. Время спустя — в них опьянение. Лица — расслаблены. Горожане следят за неторопливым ходом машины, которая перемещается как бы нехотя. За поступательным движением снега по эскалатору, и далее комьями и брызгами — в кузов неотлучно катящегося грузовика. А главное, то, что завораживает, — за двумя железными лапами, загребающими материал из куч, заготовленных дворниками.

Толпа — на краю котлована. Здесь — роют. Ковш экскаватора захватывает добычу, людские глаза перебирают грунт, заново ощупывают детали, подбираясь к кабине, где величественно съежился экскаваторщик.

Толпа припаяла взоры к насосу, который плюет рыжей водой, к подъемному крану, прущему блок дома, к теплоходу, кроящему воду, к точке-самолету, протыкающему картон неба, и белому шлейфу за ним. Толпа живет.

Выйдя на улицу, Софья Алексеевна теряется. Отправляясь в булочную, она на обратном пути забывает дорогу и долго плутает, пока кто-нибудь из знакомых не приводит Осталову домой. Ноги переставляет Софья тяжело, с паузой, и руки ее двигаются как у лыжника, отчего сумка с батоном и «половиной круглого» взлетает вперед-назад.

Софья Алексеевна повторяет одно и то же по нескольку раз на дню. Из года в год. К месту и очень удачно, тонко цитирует куски из поэзии. Иногда, ни с того ни с сего, как кажется братьям, но, как правило, чтобы их успокоить, каллиграфически выговаривает: «Лесом частым и дремучим, по боуотам и по мхам...» Потом, забыв, и даже не забыв, а перепутав последовательность, съезжает на проговоренные строфы, и так у братьев на глазах рождается сказка про белого бычка. Запамятовав стихотворение, смутясь, Софья спрашивает с улыбкой: «А дальше как? Не помните?» Они не знают, конечно, потому что с этого момента Осталова неизменно сбивалась на прочитанное уже, но охотно голосят стих сначала: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам...» Иногда Софья Алексеевна не может вспомнить первые строки и, обратясь к мальчикам, словно загадывает загадку: «А с чего начинается?» — «Зима. Крестьянин, торжествуя...» — они. «На дровнях обновляет путь» — Осталова. И вместе уже: «Его лошадка, снег почуя ...»

В те вечера, когда Анна Петровна оказывается не в силах уложить сыновей, она просит Мариану Олафовну их успокоить, и та, отпустив дочь мыть посуду, варить обед и совершать прочие дела на кухне, садится слева от дверей. В глубь комнаты ей пройти невозможно из-за разобранных раскладушек. «Ну, что вам сегодня рассказать?» — снимает очки Мариана. И глаза ее становятся очень большими «Про старшего!» — кричит Дима. «Про тыкву!» — просит Сережа. «Только договоримся, после рассказа — спать, — произносит Мариана. — Договорились?» — «Договорились!» — вопит Дима. «Про тыкву! Расскажи про тыкву!» — старается громче Сережа.

Когда Олаф Геделунд-старший ступил на землю нашего города — города не было, а лишь безнадежные топи, разделившие сто островов. Народом тогда правил царь. Он и построил город. У Геделунда оставалось всего три копейки. На них шкипер купил необхватную тыкву и ел ее, сидя на набережной. Случилось так, что мимо проходил царь. Вел себя царь всегда просто. Одеждой не отличался от несостоятельных подданных. Пищу принимал самую простую. Олаф был, можно сказать, великаном. Под стать государю, который на три головы возвышался над процессиями, его сопровождавшими. Завидев здоровенного, скромно одетого человека, кормящего себя тыквой, царь приблизился со своей свитой. «Хотел бы ты у меня служить?» — без предисловий спросил владыка. «Хотел бы», — ответил Олаф. «О, да ты — чужеземец», — заметил акцент государь. «Я — с той стороны моря», — выпрямил Геделунд руку. «Что ж, посмотрим, такой ли ты крепкий, как кажешься», — рассмеялся царь, а придворные уже катили бочку с вином. «Испей-ка вина из моего кубка», — велел царь и до краев наполнил кубок, вес которого не все взрослые могли выдержать. «Да смотри, чтоб единым духом», — добавил владыка. Стиснув руками кубок, Олаф опустошил его. Не упал и даже не пошатнулся. «Да ты — молодец!» — с размаху ударил его в грудь царь. Иноземец не покачнулся. Только глаза его на мгновение изменились. Словно жизнь в них остановилась. Царь заметил это, но рассмеялся только: «Таких людей я люблю!»

Софью Алексеевну навещает ее ученица Фаустина Мироновна. Она следила за миграциями учительницы и теперь регулярно наведывается, сообщая свои новости. Фаустина малого роста. В очках. Лицом — сморщенная свеколка. Обнимает Софью. Целует. Долго беседуют. Вспоминают прошлое. Рассказывают, как у кого из учеников Осталовой сложилась жизнь. Учительница, судьбу очередную дослушав, удивленно приближается к Фаустине: «Умеруа?» Ученицу удивляет, что, сказав что-либо, Софья повторяет фразу как бы про себя, шепотом тихим, но слышным.

Обои порваны. Лоскуты их поникли увядшими лопухами. За теперешними обоями — другие и третьи, так до семи пород бумаги друг за дружкой впритык. Чем старше они, тем тяжелее рисунком и цветом, словно создать желали некую надежность. Иллюзию. Штукатурку скребешь пальцем — неприятно. Все равно колупаешь и на ноготь смотришь. Под ним — мел.

В стене — щель. В ней — клопы. Ногтем их не зацепишь. Лучше всего иголкой. Самой крупнокалиберной из набора. Клопы — бедствие. Неимоверно расплодившиеся, пикируют они со стен и потолка. Ловишь их ночью, давя набрякшее твоей кровью тельце. Нюхаешь палец — резкий, сладкий запах, запоминающийся. На простынях от ночной расправы — красные пятна. Словно от ягод.

Не выдержав, Осталова устраивает ночную облаву. Заспанные, раздраженные, пересекают женщины комнату с тапками в руках. В ночных рубашках они как два колокола. Кровопийцы семенят, пытаясь спастись, к щелям. Оттуда их выскребают шпильками. Женщины палят вампиров зажженными спичками. Братья тоже встают (какой тут сон!) и как два карателя безжалостно истребляют вурдалачьи семьи.

Мать и сестра представляются мальчикам гигантами. Бюсты их, бедра, особенно бедра, просто притягивают своей обширностью. Выразительностью. Обняв маму за талию, щекой прижимаешься к ее бедру, и мир становится надежней. Обожая спать в маминой постели, сыновья закидывают ногу на ее таз и засыпают. Анна любит, когда мальчики чешут ей спину. Почесав, они просят того же от нее. Найдя угорь на спине, Дима спрашивает Осталову, можно ли его выдавить. Она предполагает последствием этой процедуры — рак. Мальчик не верит в такой кошмар и, получив согласие, заботливо выдавливает из ее спины паразита, сине-черная голова которого выстреливает первой, а затем бело-желтый стержень, что вместе напоминает червя, обитающего в ягодах малины.

Телевизор, экран которого с ладонь Анны Петровны, безукоризненно гипнотизирует братьев своей серо-голубой жизнью. С непривычки трудно определить, что для чего является фоном: пулеметные очереди машинок — телевизору или, наоборот, «Катин» Бах — тети Сониной декламации, или — наоборот. Мальчики же смотрят телевизор в любом распределении шумовых эффектов.

Фильм. Красные стреляют белых. Белые вешают красных. Красные рубают белых. Перепутав героев, не зная, за кого болеть и кричать «кых!», Дима спрашивает Анну: «Кто — наши? Это — наши?» И, наставленный, болеет за «наших». «Наши — не наши» — прочно усвоилось мальчиками, определяя отношение к человеку, в зависимости от его принадлежности к какому-то полюсу.

Джипка, обнаружив в экране мяч, кидается на аппарат, тыкаясь в экран мордой. Гогоча, братья ее оттаскивают. «Джипка уронит машину», — объявляет Софья.

Когда передачи кончаются и диктор зачитывает программу на день грядущий, Дима дразнит его. «Диктор ведь все видит и слышит. Смотри, приедет к нам, как ты себя тогда будешь чувствовать?» — предупреждает Анна. Мальчик решает не искушать работника телецентра. Но трудно ему удержаться от гримас, и внезапно, сам не ожидая, корчит рожу или, что совсем уже, наверное, неуловимо, вываливает язык.

Друзья дома картину застают такую. Анна Петровна и Катя барабанят по клавишам машинок, сидя друг против друга у окна. В углу, за спиной Осталовой, — телевизор, информирующий о речи Нехлопьева, о том, что вот еще чуть-чуть — и страна очутится в благоденствии. Установленная на телевизоре радиола воспроизводит итальянцев. Софья Алексеевна, успокаивая Диму, читает по памяти басни. Сережа спит, и из-под одеяла две головы — его и Джипки. В углу, у двери, — радиоточка: концерт духовой музыки. Дима, подражая пению итальянцев, плющит гвозди для пластилиновых рыцарей. Промазывает. По пальцам. Орет. Снова бьет.

Комната — пять шагов на три. Мебель. Гардероба трехстворчатых — два, буфет — один, комод — один, полки книжные в два яруса — по две. Днем, когда постели собраны, свернутые на диване матрацы сбоку — как пирожное «рулет» или как кишки в брюшине на листах анатомического атласа. Еще стулья «венские» — шесть штук. Табуретки — две. И еще кое-что.

Как все это разместилось — непонятно. Сейчас автор пытается в черновиках воссоздать планировку — тщетно. Выручала Осталовых, безусловно, высота стен. Громоздить вещи оказывалось возможным почти на четыре метра. Братья буквально жили на шкафах. На буфете. Там играли, ели. Дрались. Но — не спали. Это — запрещено. Семейная техника безопасности не допускала этого. «Упадешь — убьешься! Искалечишься — еще хуже. Матери-то какая обуза». И через паузу: «Помощник!»

Хаос вещей царит в комнате. Не разбирая, перекладывают кучи со стула на диван. С дивана — на чемодан. Обрастая таким образом еще новым количеством предметов, скопления становятся трудноразбираемы. В них чулки, учебники, тапки, трусы, собачьи поводки, арбузные корки, несколько пластилиновых рыцарей.

Комната полна опасностей. Телевизор, стоящий на потерявшем переднюю ножку столике, падает, если его заденешь. Раскладушки, стоит на них лечь, сами по себе складываются. Дверцы шкафов сами по себе распахиваются, поддавая тебе по ягодицам или тараня в лоб. Наиболее коварны — книги. Они внезапно сыплются на тебя стопками. Книги — везде. В буфете. Под раскладушками. Между окон. Больше всего из-за них страдает Катя. Издания, валящиеся девушке под ноги, — причина переломов.

Вместилищем самых разных предметов является «машиночный» стол Анны Петровны. Разбирая его, Сережа встречает помимо карандашей, скрепок, спичечных коробков, упаковок из-под медикаментов, монет всех эпох, резинок, авторучек, булавок, зеркалец, ниток, иголок, календариков, фотографий, ножниц, ключей, брошек, блюдец, значков, вилок — окаменевший мандарин с медалью иссохшей плесени на помятом боку и свою «чешку».

Оставшись один дома, Дима задумывает уборку. И тут же приступает. Вещи разбросаны так и много их настолько, что распределить предметы ему не под силу. Охапками заталкивает их в комод. Шкаф. Не уместившиеся кучей громоздит на диван, раскладушку, накрывая сверху мамиными и сестриными халатами. Расставляет в буфете посуду. Там, где полки видны через стекла, вытянутыми прямоугольниками вставленные в дверцы, располагает посуду самую роскошную. Бокалы. Подбирается к машинкам. Работу трогать нельзя. Но ради порядка идет на риск быть, в крайнем случае, отчитанным. Раскладывает стопки бумаг. Копирку. Драпирует машинки халатами. Скатертями. Пишет маме записку: если хочет лицезреть джинна, сотворившего уют, пусть произнесет что-либо — и джинн появится. Записку прислоняет к вазе, поставленной на стол. Ждет. Окно занавешивает звездный занавес. Лампочки — в окнах. Грустно. Одиноко.

До чего грустно, когда темнеет. Уходит день, и хоть знаешь, что через несколько часов, стоит только поспать, растечется по небу желток рассвета, зачирикают птицы, — нет! Не превозмочь тоски заката! И с тихой болью разбираешь свою постель, ложишься, озираясь, словно на небо, но где оно? — четыре стены, в окне — дом. Чужие окна.

Подходит Джипка. Бодает лбом колени. Мальчик треплет ее за ухо. Легонько языком лижет нос — нельзя, но что это по сравнению с внезапной тоской. Прижимает собачий нос зубами. Джипка замирает. Осталов валится на раскладушку. Тащит к себе собаку. Утыкается носом в шерсть.

Глаза закроешь — в черноте дрожат кольца. Желтые, красные, синие. И вдруг пятна цветов самых разных, как монпансье, и лица сквозь них все отчетливей, а только всмотришься — узнать, запомнить, — пропали или изменились так, что знаешь — других людей уже лица, и напрягаешься снова, а все напрасно.

Спишь.

Беспорядок кухонного хозяйства заставляет Диму приступить к уборке. Он моет тарелки, ложки. Кастрюли. Переставляет с места на место предметы, приводя строй утвари к гармонии. Меняет коричневые и пыльные газеты, устелившие полки, на белую бумагу. Глянцевую. «А ложки? Потри их шкуркой, чтоб блестели, — советует Варвара. — Смотри, как потемнели». Мальчик хватает приборы и усердно трет. Они, покрываясь царапинами, светлеют. Споласкивая, Осталов разглядывает вензеля на основаниях. «Что ж ты наделал?! — всплескивает ладонями Софья. — Это же — серебро!»

Огорченный, Дима сидит на кухне. Лариса колотит деревянным молотком по мясу. Заговаривает. О няне Любе. Называет неграмотной и неумной — мальчик соглашается. «Ее ни в один дом приличный на порог не пустят». Да, да, не пустят. «Такая и украсть может». Может, может.

Утром — Любанчик. «Что ж ты с Ларкой во всем соглашался?» — «А я — нарочно». — «Я так и думала. Правильно».