Остров

Осталова стремится достигнуть порядка в комнате. Нанимает людей. Первой «помощницей» после рождения сыновей становится Надя — почтальон, живущая на последнем этаже. Муж ее — в прошлом шофер, а теперь приемщик стеклотары в овощном магазине. Витя — сверстник братьев.

Чтобы мальчики выросли «настоящими парнями», им, по убеждению Анны Петровны, необходимо дружить с ребятами из «трудовых семей». Для развития добрых отношений с Витей Осталова устраивает «эскимосские сани». Она запрягает спаниеля в санки, Дима, Сережа, Витя барахтаются в санях. «Джиппи! Джиппи!» — просяще зовет Анна. Собака тужится, хрипит, сдавливая горло ошейником. Сдвигает санки. Ребята едут. Переворачиваются. Джипка, разыгрывая лютую ярость, набрасывается на детей. Покусывает. Весело всем.

Надя приходит убирать квартиру. После нескольких уборок Осталова не может отыскать обручальное кольцо, пачку облигаций, шестьсот рублей (донехлопьевских). «Не пойман — не вор», признано в семье Осталовых, а словами Марианы Олафовны: «Сам не видел — не говори». Надя продолжает убирать в дежурства Осталовых квартиру, а в их комнате — по мере нарастания беспорядка. Теперь пропажу обнаруживает Софья Алексеевна: «Я видеуа, как Надя, когда развязывауа белье, своровауа простынь». Анна обрушивается на старуху с упреками: «Женщина бедная! Муж — пьяница! Даже если и взяла, ну что с того?! Нам-то хуже не будет?» Это действительно так. Софья не возражает, а лишь поджимает губы в сарказме и кивает головой, что означает: «У вас седая гоуова, а ум еще дитя».

Надя отдаляется от Осталовых. Пытаемая раковыми болями, больше года мечется женщина на своей кровати. Пьяный муж не в силах подать ей воды. Сынок — «любимый, единственный» — сетует, забившись в угол: «Ай, да не кричи так, мама! Умерла бы ты поскорее!» Мариана Олафовна подымается на пятый этаж и ухаживает за Надей.

Анна Петровна возвращалась домой в одиннадцатом часу. Августовский вечер захлебывался в ультрамарине. Рядом с домом Осталовых квадратный сад. Через сад — дом. Стена его глухая — красная. По ней растет виноград. Вьется по стене, по веревкам, по леске. Проволоке. Дети ищут в листьях ягоды, но их нет. Штукатурка на стене местами осыпалась, обнаружив кирпичи. Кое-где она выпучилась: ударишь ногой — исходит пылью, как растоптанный дождевик. Ограду сада часто меняют. Ни на одной не останавливаются. Замена — каждую весну. Толстые железные пруты меняют на прутики. Черную краску — на салатную.

В распахнутых воротах сада стояла девочка. Под носом ее присохли грязные сопли. Безгрешные, как у котенка, глаза были немного раскосые. Осталова удивилась одинокому ребенку. На шее у девочки висел на бельевой резинке ключ. Большой и старый, на тоненькой грязной шейке плохо одетой девочки он выглядел как сказочный, который единственный способен, может быть, отпереть таинственную заплесневелую дверь, за которой будет много ласки. Еды и ласки.

Девочку зовут Дусей. Живет она с мамой и братом в полуподвале. «Мама ушла с каким-то дядей, Митя — в больнице». Дома — крысы. Девочка их боится и ждет, не появится ли откуда-нибудь ее мама.

Осталова дошла с девочкой до ее дома, оставила ее матери записку и привела Дусю к себе. Сыновья уже спали. Софья Алексеевна, на стуле сидя, задремала, уронив на пол книгу и очки. Анна оставила девочку в комнате, а когда вернулась с тарелкой разогретого супа, Дуся уже спала. «Чья это девчоночка?» — спросила Софья, разлепив веки. Пытаясь объяснить тете, как познакомилась с ребенком, Осталова разбудила бы детей, поэтому она коротко написала все на бумаге и подала тетушке очки, а подняв с полу книгу, прочитала название «Миллион блюд из сухарей». Отложив записку, Софья ничего не сказала, только скорбно улыбнулась, что было, конечно, одобрением.

Разбивший полночную тишину звонок испугал Осталову. Сигнал не прекращался до тех пор, пока Анна Петровна не открыла дверь. На пороге ей явилась почти карлица, худая, словно истощенная болезнью, с изможденным лицом серо-зеленого цвета. Телесная миниатюрность сочеталась с горильими глазами, женщина выглядела свирепым гномом. Носа у нее как бы не было вовсе, а только две проруби ноздрей. Рыжий покров волос не защищал треугольные уши. Они пылали. Одета она была в тренировочный костюм, поверх него — травяного цвета форменная дворницкая куртка, которая распахнулась, и грудь женщины, обтянутая трикотажем, выглядела не больше, чем у мальчика в период созревания. «Где мои дети, там и я», — проворочала языком гостья.

Через несколько минут Паня восседала за столом, держа на коленях дочку, что по пропорциям соответствовало двум сестренкам, играющим в «дочки-матери», пичкала Дусю конфетами и печеньем, приговаривая: «Дома, доча, такого не поешь», — рассказывала о своей судьбе.

Думаете, я знала, откуда у меня Митька взялся. Думала, это игра такая. Мне и было-то пятнадцать, когда родила. Нас в войну с матерью фрицы угнали. Мать умерла. Я по всему белу свету поездила, вот только ни одного языка не выучила. А вернулась в Петрополь с Митькой. Отец мой тогда женился, ребенка себе сделал, а от меня отказался. Говорит, жила без меня и дальше проживешь. Через год у меня Дуська родилась, а отец еённый жениться обещал, а у него, оказывается, жена и сын были. Ушел от меня. Вот я и осталась с двумя. Специальности — никакой. В школе два класса окончила. Детей много б еще родила, да узнала, как их на свет не пускать. Теперь — дворник. Площадь дали.

Осталова попросила Паню помогать ей в поддержании чистоты и порядка. Женщина охотно согласилась заявив: «Я вообще чистоплотная. А если что лежит, то пусть золото, а у меня медь, то мне чужого не надо». А получив приглашение являться с детьми, Паня, всхлипнув, повалилась на колени, преследуя отступающую в испуге Осталову. «Маленькая женщина глубоко несчастна», — заключила Софья, когда гостья исчезла.

«Ана Петровна милая!

Пожалуста выручети деньгами 2 рубля очень очень вас прошу и 2 рубля я вам должна за это все отмою полами так зарплату не получила всю удержали за квартеру и получила на руки 1р. 36 коп. а сейчас выписали Митьку и их нечем накормить хоть караул крычи пожалуста выручети не останусь в долгу

Можит что нужно постирать то в понидельник после работы приду только передайте Дуси

Ана Петровна не от кажите в любезности

Паня».

Паня приходит утром. Анны Петровны нет. Дима и Софья Алексеевна. «Я — голодная, — сообщает Паня. — С того утра ничего не ела». — «Поджарь себе картошки и поешь», — предлагает Осталова. Паня идет на кухню. Чистит картошку. Жарит. Возвращается с шипящей сковородкой. Ест. «Голодная», — безнадежно выговаривает Паня. «А ты еще пожарь», — улыбается Софья. Жарит. «Спасибо, Софья Алексеевна, — идет мыть сковородку Паня. — Теперь легче».

«Сережа, сбегай к Пане, а то наше дежурство, а она не приходит. Скажи, что я прошу ее к нам прийти», — попросила меня мама. Я отправился к Бедновым, которые живут во флигеле в глубине нашего двора. Звонка у Паниной двери нет, а когда я постучал, мне никто не открыл. Еще раз постучавшись, я решил, что никого нет, но потом подумал, что Паня, наверное, пьяная. Бывая подряд каждый день и не покидая нас до вечера, «маленькая женщина» вдруг пропадала. Все знали, что в эти дни у Бедновой — запой. Она пила много и папиросы из зубов не выпускала, жалуясь после на «толчки в сердце». Я вышел во двор. Подошел к окну Бедновых, которое вровень с землей. Перед окном — бачки с мусором. С пищевыми отходами. Когда я приблизил лицо к стеклу, то сразу понял, что за ним происходит. Увидел Паню, лежащую на своем, подобранном в нашем же дворе, диване. Юбка ее была задрана и почти закрывала лицо. На Бедновой лежал парень в одной тельняшке. Мне сжало горло будто веревкой. Оно! Оно! И была в этом удушье неизведанная сладость. И предчувствие. Я задохнулся на мгновение, а потом, дрожа, сел, прислонясь к мусорному баку, на землю у окна и не отрываясь смотрел на то, что, как в цветном сне, происходило в подвале.

Чтобы организовать пространство, Осталова прибегает к услугам Федора Кирьяновича. Суходревы живут под комнатой Анны Петровны. Старший сын плотника досиживает срок. Младшего частенько встречают лежащим посреди блевотины под лестницей черного хода. Жена Кирьяновича — кондуктор. Сам он пьет все, что обнаруживает свойства текучести и обнадеживает запахом. Осталова называет Федора «золотые руки», а то, что пьет, то жизнь такая, а он «человек добрый, но слабохарактерный».

Во дворе дома на скамейках сидят старухи. В черно-коричневом пальто, толстая, повязавшая голову зеленым платком, с рваной кожаной сумкой, с неподвижными парусиновыми глазами, — братья зовут ее «лидер», — повествует, как терпит она от соседей — сволочей Суходревов. Все это почему-то интересно слушать, Может быть, потому, что похоже на подглядывание. Тем более чего-то нехорошего.

У глухой стены флигеля буквой «П» галереи, иначе говоря, двухэтажные сарайчики для барахла. Жизнь в районе галерей бойка и весела. Ребята носятся по крышам. Тетки с подушкообразными ягодицами выбивают ковры. Сушат белье. Мужички «соображают». Молодежь любит друг друга в подходящих малопосещаемых местах.

Суходрев оборудовал в своем чулане столярку. Он ладит Осталовым полки под книги, и хоть получаются они «не ахти», титул «золотые руки» с Кирьяновича не смывается. С лицом, словно проморенным марганцовкой (братья шепчут: «Индеец»), седой, с глазами, будто залитыми йодом, входит он к Осталовым в спецовке, пропахшей деревом и политурой, и, ползая на коленях, замеряет стену рулеткой. Пальцы мастера дрожат и не золотые вовсе, а как все руки — от запястья коричневые.

Поздно вечером, ночью, сверху доносятся удары. Падение. Крик. Мотыльками спархивает штукатурка. «Что это?» — «Сын отца бьет». — «Так надо подняться». — «Нет, нет, не надо». И, продолжая печатать, напряженно поглядывает Анна на потолок.

Сыновей, чтобы выросли «мужчинами», Осталова старается приучить к труду. Она приобретает детский набор столярных инструментов, а Суходрев, за определенную плату, привлечен просветить мальчиков в мастерстве. Кирьяныч никак не может собраться начать факультатив. Он ограничивается вводными беседами о назначении денатурата и политуры.

Комплект инструментов изымается у братьев и передается Пане для Мити после того, как Дима сам «осваивает» инструмент. Полумертвый от злобы, бросается он на Сережу с ножовкой. Софья Алексеевна прижимает мальчика к себе. Накрывает руками. Чуть помедлив, Дима хватает ее по руке. Через рукоять он чувствует боль Софьи и то, как рвется старческая кожа.

Изыскивая более безопасный способ приобщения сыновей к труду, Анна подряжает работницу сберкассы, знающую семью Осталовых, предложить мальчикам распространение аншлагов с призывами хранить деньги в сберкассе, покупать лотерейные билеты и прочее. Ребята соглашаются. Женщина сует им через аркообразное отверстие в стене пачки бумажек.

Первое время братья опускают листки во все почтовые ящики, навещая каждую парадную. Также предлагают кассирам в магазинах. Потом бумажки — только повод слоняться по таинственным дворам.

Чужой двор. Забегаешь. Мусорные бачки. Кошки. Дверь черного хода. Окно. За стеклами — лицо. Приникает, словно снится тебе. Глаза смотрят пристально, точно через силу. На тебя.

Или просто на улице. Идешь мимо домов. Вдруг — как толчок. Скашиваешь глаза. За окном — лицо. Оно прижимается к стеклу, ползет по нему как улитка, когда проходишь мимо. Оглядываешься — смотрит.

Тебя, запах твой, что ли, чувствуют старухи, сидящие на скамейках около дома. Взгляды их, шевеленье губ провожают твое движение.

Лучший способ привить детям любовь к животным — содержать их, считает Анна. И какого только зверья не перебывает у Осталовых. От сверчков и до собак. И конечно, собаки — наиболее любимые животные, друзья.

Подарив Джипку брату, Анна сдержала слово, и вот они едут выбирать обещанного щенка. Это — эрдельтерьер. Но который из четырех черно-желтых кутят, кувыркающихся в квадрате дощатого загона? Владелица суки демонстрирует каждого, перенося его на стол. Один, по счету последний, напускает лужу. «Этот!» — кричит Дима. Щенок куплен.

Хозяйка диктует Осталовой режим питания собачонки. Дальнейшие консультации — в клубе служебного собаководства. Осталовы везут щенка на такси. Братья спорят, кому держать собаку. Анна замечает, что щенку холодно, и устраивает его у себя за пазухой.

Пса нарекают Фредом в память об эрделе, которого Анна держала в молодости, будучи замужем за отцом Кати. Когда кобеля приводят с улицы, от него пахнет морозом. Запыхавшийся, счастливый, он ждет, когда стянут с него намордник, если не произвели этого на лестнице. Намордник он ненавидит. Трудно на него напялить эту клетку для челюстей. Когда сдергивают, эрдель радуется, обретая полноценность.

Еще будучи щенком, Фред обнаруживает способность заглатывать разнообразные предметы. Так, жертвой его становятся шахматные фигуры, пластмассовый кубик с цифрами на плоскостях, оловянные солдатики, пуговицы. Монеты. Всей семьей Осталовы ждут, когда пес соберется «по-большому». Не выводят его на прогулку. И вот, к их радости, под Димины «урра!», Сережины «ну и ну!» вылезает из собачьей задницы верхом вперед пешка. Или блеснет в колбасе кала и брякнет об пол металлический шарик от детского биллиарда.

Воспитанием Фреда занялась Катя. Провинившегося, пытается драть ремнем. Он рычит из-под стола, и братья думают — сейчас кинется, и страшно им и весело. Сестра убеждает пса выйти, по-мужски принять дозу воспитательного средства. Пес не намерен выбираться. Он щелкает зубами на покачивающийся перед его наморщенной переносицей поводок. Катя, сложившись буквой «А», уперев одну руку в больное колено, лицом недалеко от морды Фреда, а второй рукой собирается выволочь кобеля из его убежища. Вот-вот бросится он. И что же будет? Катя упадет, опять сломает ногу. Анна Петровна как все это переживет? Но Фред, точно считаясь с Катиной искалеченной ногой, не нападает, и все как-то само собой улаживается. Осталова успокаивает Катю, Софья успокаивает Фреда, суля ему бутерброд, братья никого не успокаивают. Одним словом, все нормализуется.

Джипка была не так кротка, сколько коротка и не могла выделывать Фрединых номеров. Он же крокодильим глазом мерцал из-под стола и только зазеваешься — щелк! — твой бутерброд энергично заглатывается. А иногда прямо с тарелки, вывернув шею (благо — не волк!), зажмет в зубы — и под стол. Пнешь — рычит.

Сам небезупречный в поведении, пес воспитывает братьев. Он не позволяет им драться. Стоит мальчикам сцепиться, как эрдель хватает кого-то за ягодицу и щиплет, доставляя очень неприятное ощущение. Или за рукав — и оттаскивает. Каждый, намереваясь драться, пытается использовать собаку против брата.

Фред не пускает мальчиков на подоконник. «Туда нельзя! Скорей слезай!» — кричит Софья Алексеевна, и пес прыгает, хватая за ногу или рукав, стаскивает на пол.

Братья любят вместе с ним выть. Застонут, подражая собачьему вою, пес присоединяется, и видны в его воющей пасти два клыка, и горе такое в плаче его неподдельное, что смолкнешь, обхватишь его за шею, повалишь, а он тут же закапризничает, якобы рассердится, зарычит, сморщит нос — Фредик!

Осталова сообщает детям — псу не больно, когда тянешь его за хвост, порода такая, а вот фокстерьеров за хвост вообще поднять можно. Братья радостно верят Осталовой и тут же изо всех сил тягают Фреда за хвост. Кобель морщит нос. Клацает зубами. Вот — потеха!

Анна узнает также, что эрделей не стригут. Выщипывают. Существуют специалисты, которые определенно знают, какая прическа надобна той или иной породе. Осталова отыскивает такого профессионала. Это Ольга Кокон, девушка чересчур полная, голосом выражающая абсолютную в себе уверенность.

В первый раз, когда Ольга приходит делать тримминг, она закладывает в пасть несносному Фреду чулок, фаршированный тряпьем. Кобель неистово жует, якобы ногу парикмахера, скашивая багровые от бешенства белки на мучительницу.

Никак не получается, но, впрочем, никто и не стремится определить Фреда на случку. Девственник, раздираемый страстями, повисает он то на шубе почтенной профессорши из заказчиков Осталовой, то на бедре любой из мывших у Осталовых пол женщин. Когда, беснуясь с мальчиками, пес принимается «насиловать» кого-то из братьев, возмущенная Софья приказывает: «Анна! Накажи Фреда! Собака развращает детей!» И, взором обведя возможных гостей: «Про пуохого чеуовека так и говорят — собака!» Не дожидаясь вмешательства Анны, старуха берет полотенце и хлопает пса по заду, которого наказание это только подстрекает к «разврату», и, воспламененный, энергичней принимается он оттопыривать зад.

Диван у Осталовых один, и только когда Диме исполнится восемьдесят три, вернее, шестнадцать лет, он возьмет в рассрочку второй. На раскладушках братья спят до тех пор, пока специалисты не обнаруживают у них распоясавшийся сколиоз. Тогда Анна заказывает дощатые щиты, обитые фанерой. Их изготовляет Кирьяныч. Щит кладется на раскладушку. Сверху — матрац.

Но спать мешает мальчикам не сколиоз, а Фред. Девственность, может быть, является причиной его беспокойного сна. И когда ночью он, беспечно заснувший под чьим-то ложем, пытается выкарабкаться на свободное пространство, то неизбежно скользит когтями по полу и в отчаянии быть раздавленным телом, которое начинает над ним шевелиться, рывком берет вес, и раскладушка, покачиваясь, мечется по комнате, сталкиваясь с соседними ложами и лишая сна всю семью, до тех пор, пока Фред не выныривает из-под своей ноши и не забирается под другую раскладушку, чтоб через час прокатить ее арендатора.

А однажды пес зацепил за болтавшуюся пружину верхнее веко и орал, пока сам же не высвободился. Анна лежала все это время на той самой раскладушке и, отложив книгу, боялась пошевелиться, чтобы собаке не пришлось еще хуже. Сережа пытался понять, как это могло произойти, а Дима отсиживался у «наших», многократно пересказывая, как все случилось, и не возвращался, пока не смолк собачий крик. Софья приготовляла Анне бутерброды, а что происходит, так и не поняла и только, прикрыв наполовину веки, повторяла: «Вот тебе и раз!»

Ночью Софья встает по нужде, пока годы не заставляют ее опаздывать с подъемом. Она считает своим долгом и мальчикам предложить «генерала», шепча: «Ну, скорей! Ночь-то длинная!»

Утром Софья просыпается раньше всех, зажигает свечу и с подсвечником карабкается на буфет, на самом верху которого живут желтые часы, и, если они показывают нужное время, начинает побудку. «Вставай! Опоздаешь!» — отсчитывает старуха метрономом фразу тому, кто залежался. Но поднять братьев составляет сложность — большую, чем уложить, и эффективней всех это получается у Марианы Олафовны, которая просто поливает их холодной водой из ковшика, а они не смеют ей грубить, из всей семьи единственной, и только однажды, юношей, Дима доведет ее своим поведением до слез, и она упадет в «коридорчике» на колени, колошматя его кулаками в грудь и повторяя: «Ну что я тебе сделала?!» И потом, час спустя, скажет: «Когда-нибудь, через много лет, ты вспомнишь об этом и тебе станет очень стыдно». А у него еще не пройдет испуг от победы над несокрушимой бабушкой, но он уже будет знать, что когда-нибудь действительно вспомнит не только это, но вообще все, что причинил миру дурного.

Когда Диму принесли из роддома, Сережа очень обрадовался. Ему было полтора года. Он — говорил. Долго смотрел на брата. Наблюдал, как старшие возятся с новорожденным. Потом, видя, что младший привлек все внимание к себе, брат произнес: «А тепехь унесите его обхатно».

В семье живет няня Люба — Любовь Васильевна, нянчившая еще братьев Марианы Олафовны. В семью она попала совсем уж смолоду и своей не завела, хотя отличалась привлекательностью и добрым нравом. Отдала же всю жизнь вначале братьям Марианы, потом Анне и ее троим братьям, потом Кате, Сереже, Диме. Младший Осталов завершал круг ее жизни, и любила она его больше всех.

Живет няня Люба в Левиной комнате. Она занимает вещами третью часть корабельного буфета, который еще Олаф Геделунд-старший сотворил сам и перевез через море. Буфет с пузатыми ящиками и ручками из слоновой кости. Там, где фурнитура отсутствует, Лев Петрович вбил гвоздики, а некоторые из них обмотал изолентой.

Сундук с тряпьем стоит напротив кровати, еще два саквояжа под ней и жестяная банка из-под зеленого горошка — она служит старухе плевательницей. Чемодан с облигациями, золотыми вещицами и прочими ценностями хранит Мариана Олафовна, и не где-нибудь, а на дне гардероба Невенчанной, в комнате которой живет, целиком уступив сыну свою площадь. Считая себя «по гроб жизни» обязанной Анастасии Николаевне, Мариана обихаживает Невенчанную как ребенка.

Лев Петрович зовет няню Любанчиком. Она — старше всех женщин в квартире и раньше всех умрет. В молодости глаза ее синели как два василька, теперь, выгоревшие, отразили в себе немощь старости и выпучились, словно дивились самим себе, чего-то еще ждущим. Один глаз со временем перестает видеть. Отказывает постепенно и весь организм. Ноги — фиолетовые, с красными нитями сосудов, ступни и голени не дают старухе покоя, а братьям внушают ужас. Летом няню Любу увозят родственники. В деревне дети ловят Любанчику пчел, суют насекомых в мешок, который старуха натягивает на свои черничные ноги, и переступает ими, и охает, когда жалят пчелы.

Читает няня Люба еле-еле, а увеличенные линзами очков глаза ее — как у ребенка, и она водит пальцем по газете, складывая синими губами слова. «Когда я только приехала в Петрополь, начала учиться читать, а Анна Вадимовна, покойница, меня увидела и спрашивает: «Ты сюда читать или работать приехала?» — вспоминает Любанчик, сидя на кровати, не доставая носками изуродованных старческими «шпорами» ног, обутых в земляничного цвета с белой оторочкой туфли, до пола. Вдруг проворно выволакивает из-под свисшего одеяла сине-зеленую банку с изображением земного шара и, отхаркнув с возможной силой, сплевывает в посудину, а Дима глядит на колыхание нового островка мокроты в банке и не ощущает разницы в их возрасте. Ему — семь, ей — восемьдесят шесть, — ну и что?

Жена Льва Петровича, Валя, как только появилась на территории Осталовых, запретила братьям переступать порог бабушкинянилюбыдядилевиной комнаты. На шум в коридоре вырывается из помещения в черных мужниных шароварах и пунцовой футболке, под трикотажем которой задорно болтаются, выявляя свой объем, выпуклые, как многоваттные лампочки, груди. Не дожидаясь ее крика, ребята ретируются в комнату.

Первый раз мальчики увидят Валю на улице, выгуливая вместе с Анной Петровной Фреда. Как огурец прыщавая, шествует она рядом с Левой, ростом приходясь ему ниже груди. Безрадостно встречает она их улыбки и наклоны голов. «Почему она такая прыщавая?» — спрашивает Дима, когда они разошлись. «Она работает со свиньями», — куда-то в пространство молвит Анна.

Лев зовет жену Мышь, Мышуха. Валя его — Левик. Но это не гарантирует их от скандалов. А ссорятся они постоянно. Женщина орет на мужа, и он срывается, и оба они перекричать друг друга стараются, в уши вбить оскорбительные слова. Валя может крыть матом. Лева — нет. Он тонок в построении фразы, колющей, сверлящей жену. Валины матерные композиции водопадом окачивают мужа. Диалоги их вначале сдержанны. «Кобель непутевый». — «Перестань». «Онанист вонючий». — «Замолчи». — «Педофил копченый». — «Валя!» Стон, и слезы, и восклицания. Кто — мужик, кто — баба, уже не угадаешь. Как женщина, молит замолчать жену, атаки не выдерживая, и потом, палец выставив и водя им, из угла: «Я — жертва!» — «Ты подлец! Как ты мог не сказать мне?» Каждый скандал заканчивается обвинениями в вырождении рода Геделунд-Осталовых, причиной чего, считает Валя, явился брак Марианы с братом своим двоюродным Петром.

«Мышухе нужны витамины», — накануне получки произносит Лева, а в день зарплаты с полной сумкой яблок с гордым и возвышенным лицом вступает в дом. Яблоки мелкие, жухлого, травянистого цвета. Братья робеют перед Левой и входят к нему с самым дурацким видом, будто бы зашли не то по ошибке, не то против воли. На столе хрустальная ваза, она представляет собой блюдце с зубчатыми краями, покоящееся на высокой ножке, имеющей опорой круглое основание. Как гнездо — яйца, хранит она плоды, на сей раз столь жалкие. Рыжим персикам и песочным бананам нежиться бы в ней, а еще поверх них и вперемежку — янтарным гроздьям винограда, и так, чтобы несколько их, а то и прядка лежала у основания вазы. Обязательно.

Вечером Осталовы смотрят фильм: красные громят басмачей, преследуют по пятам мохнатошапких всадников. Вдруг иные звуки добавляются к многоголосью, копытной дроби, хлопкам выстрелов с экрана и стуку машинок. Не взрывы это, не пальба, а барабанные залпы в стену. Руки Анны, руки Кати над клавишами застывают, на сыновей Осталова сердито-взволнованно смотрит, хоть не виноваты ни в чем, но стыдно им сразу. Грехи есть, и головы в шеи вжимают. Оправившись, уверенно и нагло взглядывают. Анна не на них уже, а на стену уставилась, и глаза ее моргают часто-часто. «Что это?» — спрашивает Сережа. «Не знаю», — Осталова в ответ, словно ее отрывают от дела, а сама смотрит на стену. Диван у стены. Шкаф. Комод. На нем аквариум. Фотографии собак присобачены к обоям пластилином. Репродукция «Юдифи» на кнопках. А в стену — очередью пулеметной — стук. Не выдержав напряжения, Дима вылетает из комнаты и заглядывает к Леве. В позе распятого к стене спиной примкнул он, а Валя мечет в него цвета неспелого миндаля яблоки.

На следующий день братья к дяде осторожно заходят. На среднем отделении буфета стоит ваза. Яблок в ней горкой так же. Каштаново-карие.

Валя привозит Осталовым в пол-литровой банке двух вьюнов. Учит, как содержать их. В первую же смену воды выскальзывают они из рук, потому что, извиваясь, тычутся в ладони, и братья, выпростав от щекотки руки, разжимают пальцы. Один вьюн юлит на кухонном полу, и няня Люба сгребает его в полотенце. Второй прыгает за стол, и, отодвинув его, Дима сам уже славливает рыбу в тряпку.

Банку ребята меняют на литровую. Ставят на солнце — больше некуда. Под лучами вода быстро зеленеет. Мальчики ленятся менять, а главное, теряют вдруг всякий интерес и сочувствие к рыбам. Так бывает, что, не улавливая даже причин, перестаешь чем-то заниматься, кому-то помогать, кого-то любить. И скоро обнаруживают вьюнов плавающими кверху брюхом. Братья расстраиваются, мучают себя за лень и хоронят рыб во дворе у дома, уложив их скрюченные тела в коробку из-под домино. Полосатые, с усами, похожие на клоунов, они очень полюбились Осталовым и, по их убеждению, обладали юмором, щекоча им руки и выпрыгивая на пол.

Зимой, чтобы утешить племянников, Валя привозит из загородной поездки уклеек. Бидон полный: нечем рыбам дышать, и как только открывает она посуду, несколько пресноводных выпрыгивают. Ребята водворяют беглецов. Идут на кухню. Использовать для рыбьего жилища Анна разрешает старую кастрюлю без ручки и таз с эмалью поврежденной. Уклейки в поисках воздуха выпрыгивают из проруби, говорит Валя, бьются недолго и примерзают. Она подобрала этих обреченных и — дарит. «А хатытэ — сварытэ», — предлагает Валя. Вода, как учит она, должна отстояться. Сейчас — нет. «Нэ нада, малышки маи! — нервничает Валя. — Кхакым-ныбуд скалярам атстаивай!» Наполняет емкость. Переправляет рыбок. Они вялые и полусонные. Двух Валя выдергивает и резко бросает в ведро. Вот как это просто! Жизнь — смерть!

Мальчикам нравится держать в руках рыбешек. Скользкие, пульсирующие боками, они полны жизни. Так мало тела и так много жизни! Часть питомника уносят в школу. Оставшиеся почему-то вымирают. «Дарагые! Им нюжна праточный вада!» — утешает Валя.

Чтобы увлечение могло перейти в призвание, Осталова приобретает аквариум. У рыбок — новое жилище. Жизнь их — рай: Еда сама сыплется в воду. Никто не нападает. Водоросли гладят проплывающих рыб. Лампа в рефлекторе просвечивает их тельца. Был бы рай, если бы не куб аквариума.

Рыбки все равно дохнут. Что же делать? Как выручить их, беспомощных? Бессловесные, не выражая своей боли, качаются они поплавками, умирая. Берешь в руки: мертва? Мертва.

Мягкость в воспитании должна сочетаться с жесткостью, считает Анна и, наказывая, закрывает сыновей, не зажигая света, в ванной. Если не запирает, то они высовываются, постоянно оборачиваясь в темноту, нет ли там какого страшилища? Когда задвижка защелкивается, то через какое-то время дверь очерчивается пепельным кантом света, в полосе которого можно различить пальцы. Уверенный, что помещение полно чудовищ, начинаешь попискивать, и на скулеж твой Ларка обычно отворяет дверь.

Темноты боишься очень и вечером выйдя из комнаты, попадая в черноту коридора, не закрываешь дверь, чтобы, очутившись в пласте помидорного света абажура, дотянуться до выключателя, — щелчок — и апельсиновый свет насыщает цветом корешки книг на полке в нише, пальто на вешалке. Обои. Вроде — никого. Крякнет распахнутая створка двери в переднюю. Тут бегом уже, потому что до выключателя, что примостился на стене над тумбочкой, не дотянуться. Вытянувшись на цыпочках, нажимаешь кнопку. Нет, не горит. Что же это?! Еще. Еще! Лишний раз — погасло. Вот. Наконец. За спиной уже масса чудовищ. В любой миг вопьются они в тебя. Самое коварное там, за выступом стены, у входной двери.

В туалете почти не страшно. Только поглядываешь вверх, где чернеет прямоугольник вентиляции. Оттуда может нагрянуть беда. И еще. Из унитаза. Изо всей силы поэтому тянешь за фарфоровую ручку, огромной каплей повисшую на цепочке, привешенной к бачку, не умерщвляя, конечно, а только лишая чудовище возможности вылезти.

Путь обратный — бегом. Бывает так, что в темноте прихожей головой врезаешься в мягкий живот няни Любы. Она охнет, ты — закричишь, погладит тебя по голове, перекрестит повернувшегося спиной, прикасаясь щепоткой пальцев, поковыляет дальше.

Герои книг — страшные герои — оживают ночью. Они затаиваются по всей квартире. Я вижу их. Занавески становятся двумя молчаливыми великанами. Они могут неожиданно сгрести меня в охапку и упереть невесть куда. Свет луны подтверждает мой страх, выкрадывая части шляп, носы злых существ, запрудивших комнату. У двери, за одним из шкафов, явно спрятался кто-то. А под столом?! Несколько злодеев только и ждут, когда ты заснешь. Страшно. Безвыходно. Все спят. Никто не подозревает, что кругом беспощадные монстры. Начинаю скулить. Вначале тихо. Совсем уж про себя. Потом, набавляя силу, до мышиного писка. Громче. Еще громче. И когда со сна всполошится мама: «Сынок?! Тебе плохо?» — «Не знаю. Стррашно».

Но обычно изголодавшиеся по сну мама и сестра не воспринимают высоких частот моего стона. Тата — глуха после бомбежек войны. Серегу не волнуют мои звуки, и только Фред подходит ко мне и упирается носом, словно ледяным соленым огурцом, в лицо. Собака! Топлю лицо и ладони в его кудрях, но разве может пес утешить меня? Объяснить, почему мне так плохо, так одиноко, почему я лежу здесь, в этой комнате? Кто я? И кто существо, которому я скажу это единственно произносимое Ты? Кто это? Смерть?

Неодолимый страх овладевает тобой. Тошнота в животе. Слабеют руки. Тело. Нечто угрожает тебе? Но что? Не знаешь. Не можешь понять. Где источник страха? В чем? Кажется, все зло мира против тебя объединилось, избрав проводником любого из твоих обидчиков или просто шум. Скрип. Откуда в тебе этот страх перед людьми, перед темнотой и болью, жизнью и смертью, будущим и прошлым? Откуда неверие людям, одиночество до безумия, внезапная дрожь перед чем-то, кажется, безобидным. Бытовым. Откуда?

Просыпаешься ночью. Лампа дает свет на две машинки. Мама и сестра печатают. Глаза их красные. Лица устало напряжены. Смотрят на тебя: «Кофе с нами будешь пить?» — «Да». — «Нет, кофе тебе рано. Чай». Готовят стол. Пьем. Ты — в постели. Они устало сидят на венских стульях. Серега спит. Тата спит. Со стены из полумрака смотрят Олаф и Анна Геделунд. Фред всхлипывает во сне. Дергает лапами.

Когда нет школы, спишь долго-долго. Сколько хочешь. Потом еще валяешься — лень вставать, хотя противно болтаться в постели. Тогда сражаешься с подушками. Борешься с пуховым мешком, валишь его на себя, будто враг тебя одолевает, но потом, в последний миг, сбросишь его, ударишь несколько раз сильно, еще сильнее, еще сильнее и — со всего маху — наповал.

Утром — темно. Софья Алексеевна, охая, выкорчевывается из раскладушки, бренчит спичками, запаляет свечу и тянет руку вверх к буфету, озаряя циферблат. Рано еще. Братьям видно это из постелей. Старуха настойчиво не может сообразить, который час, и считает, загибая пальцы на левой руке. «Тетя Соня, ложись. Рано», — неустойчивым со сна голосом просит Анна. «Сейчас поудевятого. К девяти мальчикам в гимназию», — чеканит Тата. «Да не полдевятого, а без четверти шесть!» — раздражается Осталова. «Что?» — щурится Софья в полумрак комнаты, направляя свет в сторону изможденного лица племянницы. «Без четверти шесть!» — кричит Анна. «Что?» — силится расслышать Софья. «Шесть! Шесть!» — надрывается Осталова. «А-а-а, — улыбается старуха. — Так бы и сказауа. А ты кричишь. Я думауа — часы врут». Она задувает свечу. Укладывается. Во мраке скрипит раскладушка.

В школу. Во второй класс. Мама уже впереди. Она опаздывает на работу. Я отстал. Мне страшно. Она не видит меня. Не оглядывается. Я кричу ей. Нет! Так же спешит, не оборачиваясь. Что же делать? Мне не догнать ее. Плачу.

До школы один переход через улицу. «Очень опасный», — предупреждает тетя Соня. Я пересек проспект. Теперь — длинное здание техникума, переулок, который словно канавка на шоколадном батончике между кварталами, и — школа. Вдруг вижу над собой небо. Черное. Зимнее. Светлячками на нем, как блошки на жуке-навознике, — звезды. Что на них? Кто? Все это бесконечно? А с чего началось? Что-то должно было быть вначале? А я? Я умру когда-то? И все? Сейчас вот иду в школу. Говорят, это необходимо. Но что может быть в жизни необходимо, если все мы умрем? И я, и мама, и брат, и Фред. Наши рыбки. Все! Не будет нас! А все останется таким же. И школа... Но о чем же людям думать, как не об этих главных вещах: о бесконечности мира и о нашей жизни. Что важнее этого?

Наверняка кто-то очень на меня похожий — нет! — точно такой же, как я, находится сейчас где-то, и мы повторяем мысли друг друга. Но встретить я его никогда не встречу. Понимая, что еще кто-то, конечно, очень усердно за меня обо всем думает, тем более о том, что меня волнует, я все же напрягаю свой ум, силясь понять, как это может быть без начала и конца? Что такое жизнь? Но нет — решения нет. Только черное небо и пупырышками звезды на его влажном, безразличном теле. Тоска перехватывает мое горло. Слезы. Внезапно в спину — толчок. Лечу мордой в сугроб. Добрые друзья-одноклассники, возрадовавшись встрече со мной, торопят в школу.