Помоги проекту - поделись книгой:
Опять опоздал. До тошноты страшно, и даже не страшно, а неприятно, отвратительно переступать школьный порог, но делаешь это, потому что не шататься же полдня по городу, а главное, не побороть себя в исполнении установки дом — школа. Раз вышел — значит, дойдешь. У раздевалки — дежурные, и на главной лестнице, а черная до первой перемены перекрыта. Красные повязки дежурных как рыбьи плавники. С ребятами кто-нибудь из учителей, и улыбается тебе навстречу, и протягивает руку за дневником.
В школе с Димой беда, катастрофа — он засыпает. На первых же минутах урока, чуть остынув после «переменного» бега, он засыпает. В первом классе, за полтора месяца учебы, сон на уроках в нем не развился. Но со второго Осталов впадает в летаргию. Объектом шуток для Клавдии Адамовны становится его сон. Не в силах противоборствовать одолевающей дремоте, мальчик расползается по парте, а вокруг вращаются иллюзии.
Увлечение Димы в минуты бодрствования — рисование. Рисует он в основном «рожи» и собак, а если попросят, тогда что угодно — пистолеты, тигров. Русалок.
Как-то на уроке вдруг представились Диме все ребята зверятами. Шарф — маленький, с ушами на свет красно-прозрачными и глазами как днища двух консервных банок — оказался лемуром. Сиков — совсем уж крошка, вонючий и плаксивый, обернулся тушканчиком. Бормотов — явный пеликан, да к тому же в очках. Сама же Клавдия со ртом, дугой перерезавшим лицо от скулы до скулы, и зобом, подушкой легшим на грудь, — жаба.
В классе товарищем их становится Марк. В школе Гейзера считают странным. С годами больше — ненормальным. И в выпускном классе — потерявшим разум. У братьев всегда оказываются товарищи — изгои коллектива, как, впрочем, и сами они, Осталовы. Гейзер смугл, курчав, весел и чрезмерно полн. Подобием лохматого паука катится он в перемену по диагонали рекреации, сшибая первоклашек. От активных движений у него — колотье. Клавдия Адамовна хранит для Гейзера склянку с балдокардином. «Ему бром пора назначить, — замечает медсестра, по кличке Свинка. — Они рано созревают». А после медосмотра — врачу: «Еще один обрезанный».
После уроков Осталовы вылетают с Гейзером на набережную, потом — по Десятой Кривой до Бывшего проспекта, и все это бегом, с хохотом, огорашивая друг друга по голове портфелями. Марк моментально мокрый. Капельки на его лбу мерцают бисером. Страсть его — машины, и, завидя редкую модель, он кричит: «Оппель! Оппель!»
Осталовой кажется, стоит нанять репетиторов — и дети тотчас обнаружат гениальность в физике, математике или, может быть, исправят двойки. Во втором классе, когда сыновья переходят из «Г» в «А», Анна Петровна нанимает классную руководительницу для внеклассной помощи им, «одаренным, конечно, но недопонимающим». На урок Осталова приводит сыновей к наставнице домой. Диме учительница исправляет почерк. С Сережей решает задачки. Получив перо из рук Клавдии Адамовны, Дима пишет, пожалуй, недурно, почти как она, но это недолго, пока не иссякнет флюид учительницы. После же подражание аккуратным буквам-домикам сменяется его нечитаемыми каракулями.
Говорит Клавдия, лицо к тебе придвинув, слегка иногда поплевывая. Запаха дурного изо рта нет. В комнате пахнет бумагой. Чернилами. А может быть, по́том ее и дочки, широкоплечей, которая кромсает ножницами ткань, локтем о стан машины швейной опершись. Спиной к Осталовым, за столом, лицом в стенку, — курчавый сын. Муж Клавдии — на диване. Может быть, спит. Сочувствие к его судьбе приходит к братьям позже, в разговоре взрослых: «Алкоголик».
Анна Петровна не жалеет сил, чтобы не только выявить, но и развить сыновьи таланты. Веря в их наследственную способность к языкам, Осталова устраивает мальчиков к Агате Юльевне — немке — языку же немецкому обучаться. У Агаты — учебно-воспитательный комплекс. Братья учатся считать, петь, рисовать. И — немецкому. Почти все ее общение — по-немецки.
Агате Юльевне — семьдесят семь. Властное, умное лицо. Глаза воспалены. Волосы, седые, подобно пене, зачесаны веером, как грива. Лев. Она — больна. Ноги оперированы. После операции, вспоминает, ей вообще запретили самостоятельно передвигаться. Выйдя на порог больницы, Агата распорядилась: «Дворника и палку».
Желающих воспитывать своих потомков у Агаты много, но не все становятся ее учениками. Цыганенка, искусавшего на уроке девочку, наставница выгоняет из учеников. Толпа родни роится следующим днем на лестнице. «Не выгоняйте, бога ради!» — падает на колени мать озорника, прижав губы к ладони немки. «Встаньте, — приказывает Агата. — Я решаю один раз. Уходите».
Не имея охоты вынести мусорное ведро на помойку, Дима заявил Анне: «Не желаю!» Следуя указанию Агаты сообщать о всех проступках сыновей, Осталова телефонирует немке, сейчас же требующей мальчика к аппарату. Только что съеденным обедом рвет Диму от ужаса перед наставницей. «Не пойду», — твердит, готовый умереть. Это — первое непослушание Агате.
Три сестры живут с немкой. Марта — старшая, ста четырех лет, скрученная как бублик. Ольга, девяноста двух лет, ощущается братьями гораздо более «мягкой», чем Агата. Вильгельмина возрастом следует за Агатой. От нее тоже не исходит Агатиной «твердости». У Вильгельмины ученики. Двое.
В доме песик — Тобик. Карликовый пинчер. По команде Агаты танцует на задних лапках, тявкает, за что получает кусочки сырого мяса, которые, брошенные, ловит. Проглатывает. Стоит немке похлопать по дивану, как Тобик на него вспрыгивает.
В клетке две канарейки. Братьям разрешается кормить птиц. Приносить воду.
Придя на занятия, Осталовы еще в дверях, перегоняя друг друга, громко принимаются докладывать о всех грехах, перемежая обязательный немецкий с русским.
За каждый проступок — свое наказание. За произнесение дурных слов наставница обещает надеть на язык столько зажимок для занавесок, сколько слов произнесено. «Das sind Klammern»,[1] — показывает Агата. «Ich setze die Klammern auf meinen Finger»[2]. Она подвергает экзекуции свой мизинец. «Ich nehme sie ab»[3]. На пальце черные вмятины. Выступает кровь. «Und wehn es mit der zunge probiere?»[4] — смотрит строго.
После жалобы Осталовой на то, что сыновей, особенно Диму, вечером никак не уложить в постель, Агата говорит мальчику: «Heute wirst du bei mir schlafen bleiben»[5]. Словно глухой, настораживается он, различая смысл страшного приговора. «Geh zu Wilhelmina Juliewna und sag ihr, sie sell dir ein Stuck Zeitungspapier geben, was wirst du dir unterlegen. Und schlafen wirst du im Korridor»[6].
Для гармоничного развития детей Осталова каждую осень определяет их во всевозможные кружки Дворца пионеров. Случается так, что мальчики оказываются записаны в кружки самого различного профиля: шахматный, легкоатлетический, кукольный, собаководческий, фехтовальный, плавательный, хоровой, стрелковый, боксерский, литературный.
Начало кладется с платной секции обучения фигурному катанию при стадионе имени Жилова. Ездят туда трамваем. На гималайских медведей похожи братья в черного меха шубках с белыми шарфиками, в черного же меха ушаночках. Варежки на резинках продеты сквозь рукава. Шаровары глубоко-коричневого цвета. Обувшись в ботинки с привинченными лезвиями коньков, братья выпрыгивают на стеклянную сковороду катка. Дима, который не может навостриться съехать на прямых ногах с горки, а, повалившись, кувыркается, не чувствуя толчков онемевшего льда, грохается тут же, ударяясь затылком, за собой кого-нибудь непременно увлекая. Как-то девочка, не успев затормозить, коньком чиркает по Диминому лбу, когда он, как всегда не удержав равновесия, шлепается и едет на животе. Слизывая кровь, он улыбается, а Осталова, пересиливая дрожь рук, влечет сына в «травму».
Шахматным кружком руководит Ревекка Самойловна. «Сыграй с мальчиками несколько легких партий», — предлагает Ревекка юному шахматисту, лицо которого, как маска карнавальная, красно и блестяще. «Главное для шахматиста — дипломатия, — делится с Осталовыми игрок. — Нас этому тоже учат». Братья выигрывают у испытателя две, три, четыре партии. По очереди сражаются и побеждают. «Чтобы новичок поверил в себя, ему нужно поддаться», — не удерживается юный разрядник. «А ты давай всерьез», — улыбается Сережа. «Это может отпугнуть», — сознается проверяющий, сдавая шестую партию. «Смотри, у него нет затылка», — шепчет Дима брату. Смеются. «Ну как, Веня, мальчики одаренные?» — подходит Ревекка Самойловна. «Вполне. Я думаю, есть резон принять», — резюмирует Веня. «Я — тоже», — исподволь следившая за игрой, соглашается руководитель. И братьям: «Считайте себя шахматистами-профессионалами». Вене: «Ты ведь тоже начинал как домашний шахматист. Так ведь?» — «Я этого не отрицаю», — складывает фигуры в деревянный ящик Веня.
Вечером, забрав сыновей из Дворца пионеров, Анна ведет их в «Копилку». В кафе ее знают и любят. Как-то Осталову обсчитала новая официантка. Анна пожаловалась гардеробщику, вкладывая в испытанную тремя войнами ладонь традиционный двугривенный. В следующее посещение официантка, плача, возвращала пересчитанные деньги. Осталова отказалась. Через пару дней официантка — Кира — пьет у Осталовых чай, сетуя на свою судьбу матери-одиночки. Рядом, на стуле, аккуратно завязанный — словно вылезшими из него заячьими ушами — концами пододеяльника, притулился мешок с вещами, Осталовым, как оказалось, не нужными.
В «Копилке» Дима объедается настолько, что не ведает уже, как подняться со стула. Из кафе им вызывают таксомотор. В машине мальчику становится плохо. Как правило, желудок его не довозит свою изысканную трапезу до дома. В машине Диму тошнит, и Анне приходится убирать за ним полупереваренные «буше», а дома застирывать его вещи. Зная сыновью особенность травить в машине, Анна постоянно интересуется: «Дотерпишь?» — и если сын мотает головой, то нервно просит шофера: «Притормозите, мальчик подышит». Дима вылезает и приходит немножко в себя, после чего рейс продолжается.
Дома братья лопают без меры и времени. То Мариана Олафовна, то Катя пытаются установить часы питания, но все неизменно нарушается. В неурочное время мажут мальчики булку маслом, посыпая (как Софья Алексеевна) сахаром, а сверху (по-своему) солью. «У вас будет дурной вкус. Извращенный», — замечает Анна. Уплетая бутерброды, братья запивают их молоком с утопленными в нем черносливинами. Когда появится ягода на дне — какая радость!
«Ни в коем случае не возитесь после еды, — упреждает мальчиков Софья. — Может быть заворот кишок. Если сразу приедут — спасут. Опоздают... — Старуха роняет голову. — Один мальчонка...» Ребят не смущает рассказ о скоротечной смерти мальчонки, и они безудержно резвятся, пока Сережа не схватывается вдруг за живот: «Мама, что-то не то». Встревоженная, Осталова отрывается от машинки: «Очень больно?» — «Не знаю. Режет». — «Да он врет!» — ударяет брата по животу Дима. «Вот так да! Брат — брата!» — голосом как бы восторженным, но призванным углубить укор, — Софья. «Тетя Соня, они — шутят», — поясняет Анна. И Диме: «Перестань. Сейчас не до шуток. Сереженька, может быть, вызвать неотложку?»
Дима: «Скорую ему, а то загнется».
Сережа: «Молчи, свинья!»
Анна: «Прекратите! Это же — серьезно!»
Софья: «Есть один рассказ. Брат вызвау брата на дуэль. Драться на пистолетах. Шутка?!»
Дима: «Да я его без пистолета отделаю!»
Сережа: «Попробуй».
Анна: «А я не стану тебе никого вызывать, если ты будешь скандалить».
Дима: «Чего ж ты развалился? Иди сюда, я тебе врежу».
Старший брат вскакивает. Дима наваливается на него, и они катаются по полу. Бессильная разнять, Анна барабанит в стенку. Призывает: «Лева! Помоги мне! Они опять дерутся!» За дверью — движение. В комнате Лев Петрович. Молча он растаскивает мальчиков в стороны. «Помиритесь! — глаголет Софья. — Дайте друг другу руки. Вы же — братья. Самые близкие люди».
Мама принесла мандаринов. Пять килограммов — говорит, на неделю хватит. По телевизору — фильм. Рабочие, крестьяне, моряки, большевики — штурмуют дворец. Пальба и дым. Крики. В голубых отсветах экрана по очереди подбегаем к буфету, схватываем из блюда на нижней полке плод и — к дивану, где, шлепнувшись на пол, расправляемся с цитрусом. Кино кончается — на исходе и фрукты. Обнаружив пустую емкость, мама плачет: «Вы совсем не думаете о других. И о себе даже. Нам бы хватило на неделю».
Братья не знают не только того, что значит не поесть, но и того, что значит плохо поесть. Наедаются от пуза! Из «центра» Осталова привозит пищи по нескольку сумок. Котлеты из «Меркурия». Пирожные из «Залива».
Джипке, а потом Фреду покупаются пельмени, или ливерная за шестьдесят четыре, или кровяная по сорок девять, которую собаки едят без интереса. Студень по сорок пять — тем более. Мальчикам не приходит в голову мысль о дегустации предназначенной собакам пищи, столь она от них далека. Вредна. И уже будто собакой едена.
Не имея времени закупать собачью провизию, Осталова сваливает в миску все, что осталось после трапезы. «С братского стола», — улыбается Анна, счищая вилкой объедки. И псина сама уже привередливо чавкает в алюминиевой кормушке.
Мальчики запутываются в очередности приема пищи. Что после чего можно. Что — нельзя? Массу запретов создает Осталова, обнаруживая смертельные для сыновей сочетания: горячее мясо — молоко, крем — холодная вода. Если продукт находился «между дверей» день — он выкидывается. И неважно, что это: майонез или колбаса, ряженка или суп. Существует перечень продуктов нерекомендуемых, следствие употребления которых если не смерть, то неизлечимая болезнь. Так, сало ведет к язве желудка. Чеснок — к пороку сердца. Варенье, конфеты (в большом количестве) — к диабету.
Братья любят заходить в магазины и магазинчики, запрудившие Безжалостный остров. На углу Девятой Кривой и Бывшего проспекта — булочная, где мальчики пьют газированную воду и покупают леденцы у пожилой, внешностью не меняющейся армянки. Подойдя к прилавку, ребята прикидывают: пить воду с сиропом или просто «газ», чтобы хватило на конфеты. Продавщица умудряется обсчитать их, а ребята удивленно смотрят на нее: простая торговка, а вся в золоте.
Минуя подворотню, Осталовы попадают в кондитерскую, где приготовляют пышки, и через запотевшее стекло видно, как формуются они из теста. В витрине магазина перед Новым годом устанавливают якобы снежную гору, с которой спускаются дети, навечно приклеенные к своим санкам, а у горы высится Дед Мороз с мешком. Когда гирлянды не мерцают, а сани не двигаются, братья подолгу ждут, что витрина все-таки оживет.
На пересечении Лишнего и Бывшего находится рыбный магазин. Внутри стоит аквариум, облицованный белым кафелем. В него часто выпускают рыбу. Осталовым больно смотреть, как молодые тяжелые сомы, трогательно шевеля усами, переворачиваются пузом кверху. Ребята видят, что если покупатели не берут сомов живыми, то продавцы убивают их. Тут же. На деревянной надолбе. После хлесткого удара прикасаясь почему-то рукой к носу. Напротив рыбного поместился магазин канцтоваров и игрушек. Он не хранит той сказочности, которую надеются братья в нем обнаружить, но при входе в мальчиках все замирает, неизвестно только, больше или меньше, чем перед попаданием в рыбный, чтобы посмотреть на живую рыбу.
Осталова тратит деньги на самые лучшие продукты для своей семьи, на самые лучшие учебники. И самых лучших репетиторов для своих детей, на самого лучшего ветеринара для «семейных» животных, на самые хорошие краски для сыновей, на самую добросовестную поломойку, на самую черную ленту для пишущих машинок, но только сейчас, в тетради-черновике, автор пытается понять, возможно ли было Анне Петровне содержать троих детей и тетку, и даже не только их, а еще каких-то родственников, друзей, просто случайных заблудших человечков. Непонятно!
В Академии ПАУК заработок Осталовой определен в пятьсот рублей (донехлопьевских), так что приработку ей приходится отдавать себя — всю. Заработанные деньги Анна тратит безоглядно, утверждая себя и свою семью с той же энергией, с которой ради них трудится. Поэтому-то Осталова периодически и заводит скромного вида тетради, блокноты, записные книжки и еженедельники, в которые записывает долги: 1500 рублей — Невенчанной, 2000 рублей — Магдалине Георгиевне, 700 рублей — Медовалову и т. д., долги, с которыми только недавно было покончено. А впрочем, так ли это? Сейчас уже 0.47, а с утра почему бы автору не позвонить Анне Петровне (Анне Петровне?), не поздравить бы ее с праздником (сегодня — праздник) и не спросить: «Мама, мы кому-нибудь должны?» — (как будто это его когда-нибудь касалось!).
Пока мальчики заглатывают самые вкусные пирожные в «Копилке», за столиком самой порядочной официантки, Осталова выстаивает очереди в кулинарии при ресторане «Меркурий» за самыми мясными кнелями и самым рыбным салатом для своей семьи, а потом, обрывая руки невыносимо тяжелыми мешками с видами города, заталкивает сыновей в такси и везет домой, чтобы там, перед тем как вновь сесть за пишущую машинку, усадить мальчиков за уроки, перечислить Софье умерших родственников, сварить обед семье и Фреду, погулять с ним, пытается доказать Ларисе, что Сережа не хуже Аллы читает по-немецки, а Лева никогда не был шизофреником, ополоснуть стульчак, который, по словам Крысы, облит якобы Татой, вызвать мастера для ремонта радиоприемника, а начав печатать, смотреть первенство мира по фигурному катанию, слушать новые песни Фляжковердиева, и историю гимназии Осталовых, и Катину истерику из-за того, что она не в состоянии запомнить даты съездов, через каждые семь с половиной минут подходить к телефону, а в конце концов схватить ремень, чтобы разнять сыновей, дерущихся за право пускать мыльные пузыри в глаза остервеневшему Фреду.
Глубокоуважаемый тов. Овцев!
Только крайние обстоятельства заставляют меня обратиться к Вам и просить или о личном приеме, или если Вы не можете уделить мне некоторое время для беседы, то я Вас прошу поручить депутату разобраться в моем сложном и, по сути дела, вопиющем положении, в которое я и моя семья систематически попадаем из-за квартирных отношений с Геделунд В. А.
Я работаю в Академии ПАУК, имею двух сыновей — Сергея и Вадима. Кроме сыновей со мной вместе проживают моя мать Геделунд-Осталова Мариана Олафовна, 74 года, пенсионерка, в прошлом преподаватель вуза, тетя — Софья Алексеевна, 79 лет, учительница-пенсионерка, брат — Осталов Лев Петрович, работающий художником в Музее Уродств и Гармонии при Академии ПАУК, и фактически я опекаю потерявшую зрение пенсионерку Невенчанную Анастасию Николаевну, 75 лет. Все три старушки-пенсионерки, причем две из них — Геделунд-Осталова М. О. и Невенчанная А. П. — продолжают вести общественную работу, а Геделунд-Осталова М. О. еще занимается литературным трудом.
Вся эта группа людей на протяжении многих лет терроризируется в квартире со стороны Геделунд В. А., которая является, к сожалению, нашей родственницей. Моя семья сейчас уже дошла до предела, измученная постоянными ответами на все заявления, которые подает в разнообразные инстанции, чаще всего в милицию, Геделунд Варвара Акимовна. Она обвиняет моих сыновей (и других жильцов) в самых разнообразных поступках, которых они никогда не совершали. Все фантастические вымыслы Геделунд В. А. занимают много времени у тех, кто вынужден их разбирать (напр., наш уполномоченный капитан Ышты).
Все это не подтверждается, но через некоторое время поток заявлений вновь возникает. Сама же Геделунд В. А. совершает все время различные провокационные действия, чтобы вывести из равновесия меня, ребят или других жильцов. Употребляет самые отвратительные выражения, говорит в нашем присутствии по телефону о нас различные небылицы и гадости; если разговаривает по телефону кто-нибудь из нас, то несколько раз проходит мимо (телефон в передней), обязательно комментируя и высмеивая наш разговор; если в кухне находится кто-нибудь из простуженных старушек, нарочно раскрывает форточку и не дает закрыть, устраивая сквозняк, и мн. др.
Мы живем в этой квартире давно. Невенчанная — всю свою жизнь, дети мои — с рождения, мать и брат — сразу после войны. Состоим на учете на улучшение жилищных условий.
Для того, чтобы содержать свою семью, вырастить мальчиков, я работаю с утра до ночи, очень напряженно. Вы сами знаете, что такое труд машинистки (со знанием трех языков и стенографии) в специальном научном учреждении и труд учителя, так как, кроме работы в Академии, я преподаю стенографию в 79-й школе нашего района (по профессии я — учитель).
Я не писала бы Вам, но я доведена до отчаяния, и естественно, что я волнуюсь, боясь, что мои сыновья когда-то и смогут развинтиться от всего происходящего. Я уже не говорю о том, что им трудно в таких условиях заниматься и что, боясь провокаций со стороны В. А., они стремятся быть вне дома.
Я Вас очень прошу по-человечески помочь мне и до подхода очереди предоставить мне и моей семье любую временную площадь, чтобы мы могли, наконец, разъехаться с В. А. и спокойно жить и работать.
Я долго терпела, никуда не подавала никаких встречных заявлений (кроме заявления в Домовой комитет). Домовой комитет и многие жильцы нашего дома знают всю эту ситуацию, но никто не может справиться с В. А. Геделунд, так как боятся запугиваний и мстительности этой престарелой, но очень опасной склочницы.
Я пишу Вам это письмо под отчаянным впечатлением, ибо вчера мне снова пришлось столкнуться с тем фактом, что вдруг внезапно в мою семью пришли из милиции по разбору какого-то заявления, написанного Геделунд В. А. на моего сына Сергея. Факты не подтвердились, но я вынуждена была (в который раз!) писать объяснение.
Мне 45 лет. Мне нужно напряженно работать, сколько же можно еще терпеть?
К своему заявлению я прилагаю справку о состоянии здоровья моих сыновей.
Дана Осталовой А. П. в том, что ее сын Осталов Сергей страдает неврастенией 1 ст. и гиперметрическим астигматизмом. Второй сын Осталов Вадим часто и длительно болеет простудными заболеваниями (катар в/д путей, пневмония, бронхит).
В конце учебного года — медосмотр. Врачи в нескольких классах. Самый страшный — зубной. Незнание того, что он во рту твоем производит, нервирует и доводит до отчаяния. Знать бы, что за чем у него следует и к какому результату приведет, тогда, мнится, будет спокойней. Спрашиваешь. Не отвечает. Строг. Велит помолчать. Укол — понятен. Вгоняют иглу. Впускают препарат. Все. Зуболечение хоть и известно, но неопределенно. Множество всяких пинцетов, скребков у врача. Самое жуткое — клещи. Жестокие, нагло притаились они на средней полке медицинского стола. Пугает еще незнание того, сколько времени стоматолог собирается сверлить, надо ли удалять нерв, и, может статься, затеял он твой зуб выкорчевать и, внезапно защемив клещи, выдернет его беспощадно.
Зубы болят часто. Сестра ведет Диму к врачу. Частному. Пожилой, очень знаменитый, усаживает мальчика в кресло, зажигает свет, лезет к нему в пасть, Это не так страшно, хотя несколько гнетуще покорение чужой воле, но спокойно Дима реагирует только на зеркальце — пинцет вызывает волнение. Сказав — рот не закрывать, чтобы высохла слюна, стоматолог схватывает вдруг клещами зуб и, прогремев: «Не двигайся, челюсть сломаешь!» — дергает вверх и вниз. На себя. Зуб в клещах в его руке. Проводишь по губам — кровь.
Школьный врач — новая. Медсестра — та же. Измеряют меня. Ощупывают. Врач, оттянув резинку, заглядывает в трусы. Краснею. «Соответственно возрасту», — пишет сестра. «Скажи а», — смотрит в горло. «Отец?» — спрашивает доктор. «У меня нет отца», — отвечаю с готовностью, чуть не с гордостью, зная, что они сейчас смутятся, может быть, скажут что-либо, по их мнению утешительное. «Дима, передай отцу, чтоб пришел завтра ко мне», — приказывает врач. Голова ее — шар, лицо красное, очки, глаза за ними — маленькие. «У меня нет отца. Прравда». — «Если завтра твой отец ко мне не явится, тебе школы не видать, как своих ушей», — скрипит голос. Неловко, стыдно мне, что явился причиной такого бессердечия взрослых. «Уши у тебя, я смотрю, большие. А видеть ты их можешь?» — улыбается. Смотрит довольно на медсестру, расплывшуюся тоже, на парад выставив гирлянду черных осколков. Чтобы выручить их, тяну себя за ухо. Кошусь. «Не видно? — смеется, как замок в двери щелкает. — Вот так и школа!» Медсестра, которую мы зовем Свинка, выбегает с упругим резиновым зондом стегать нас, когда мы подсматриваем через процарапанную краску на стеклянной двери за раздевающимися перед прививкой девчонками и на то, как ловко незнакомая, пахнущая духами, спиртом, женщиной и эфиром медсестра вкалывает им в задницы шприц. «Он правду говорит», — подтверждает Свинка, вытряхивая из пачки в рот беломорину. Она — черна, как паленая доска, хрипит, как радиопомеха, но все курит и курит, а в стеклянном шкафу, в колбе, плавает в спирту папироса, и на пластыре черной тушью выведено, что капля никотина убивает лошадь. «Я никогда не вру», — хочу сказать фразу, которая до определенного возраста отражает действительность и после не один раз выручит меня, и я не забуду ее долго, но только нечто, определяемое лишь звуком, выдавливают мои уста, и я вылетаю из комнаты, где на двери оттрафаречен красный крест. В поисках воздуха для моего остановившегося в припадке отчаяния и ярости сердца я сбегаю по лестнице во вестибюль. Вылетаю на улицу. Забегаю в школьный двор. Везде люди, люди! Я бегу к дому мимо прозрачной ткани ручейков: они струятся по улице, они зачаровывают в своем беге над песчаным исполосованным дном, они омывают стекляшки и камешки. «Омой меня, ручеек!» — воскликну я когда-то этим потокам. И повторится голос как эхо моего детства, моего вечного поиска, моих утрат и находок, падений и взлетов. Отец! Отец!
«Не смей тянуть за кофту! — говорит Катя. — Это — моя единственная приличная вещь». Сама же норовит стегнуть Диму ремнем. И как не тянуть? Что тогда делать? Размыкает пальцы — получается звонкий удар по ягодицам. Не годится! Цепляется вновь за ветхую ткань.
Наказаниями братьев занимается Катя. Маленьких, шлепала мальчиков сильно, и они кричали: «Мамину рруку! Мамину рруку!» Потом, стремясь к меньшим ощущениям: «Татину рруку! Татину рруку!», но Софья Алексеевна никогда детей телесно не карала и только негодующе покачивала головой: «Мы так не деуали». Усвоив это, приговоренный вопит: «Тата! Тата!» — и Софья, выпростав руки, стремится: «Разве это — воспитание?» Однажды Анна и Катя понимают, что им, усердствуя сообща, невозможно отволтузить мальчиков поодиночке, и порицание ремнем упраздняется. Теперь, доводимые до пределов терпимого, женщины награждают братьев пощечинами. Причем удар случается сам собой. Без намерения.
Мальчики переняли от Анны Петровны обычай представлять себе всякие ужасы, если кто-то из домашних долго не возвращается. Переживая долгое отсутствие Осталовой, братья видят, как недвижно лежит она, неудобно, словно отломанные, выставив конечности. Или то, как укладывают ее на скамейку прохожие, и чей-то голос: «Живая хоть?» Далее детям рисуется безрадостная графика их дальнейшей биографии: детдом, к стенам которого они теперь боятся приближаться, дальше — непременно колония, поскольку они, невыдержанные, обязательно совершат что-нибудь чрезвычайно преступное. Если, лишенные свободы, Осталовы не оборвут свое существование, то в перспективе, после неизбежной тюрьмы, ничем хорошим их жизнь не наполнится.
Мама пугает нас интернатом. Учреждение это ставится нами в один ряд с тюрьмой. Как там живут? И если я выживу, то как? — сам не представляю. Мама сулит отдать нас туда, если сама не сможет с нами справиться.
И вот участь стать «интернатником» (а это — боже мой! — почти что «детдомовец», как кошки беспризорные и те, хозяева которых дают животным свободу прогулок по чердакам и помойкам, — детдом и интернат) предстоит брату. Старший, он должен вступить в этот круг испытаний. Мама оформляет документы. Мама отвозит Серегу в интернат.
Он стал другим, печатью «не дома» отмеченным, и будто к зачумленному или сложнопрооперированному отнеслись к нему, встретив в субботу. Да, дома теперь бывать он будет «суббота — вечер, воскресенье — день» — и обратно туда, в страшный пятиэтажный дом серого кирпича. Туда, где злые воспитатели и беспощадные дети. Туда... Ему выдали вещи. На все времена года. Костюм выходной клетчатый. Такой же точно, как у всех других, такая же решетка, в квадратах которой — серое небо. У брата появились новые запахи. Я понял это, обнюхав его одежду, а осмотрев трусы, ничего не понял. Пахло теперь от него точно с мороза и еще так, что ни с чем не сравнить этот запах, запах одиннадцатилетних. Брат огрубел. Ругательства, не те «домашние», которые запрещены, но в ходу, а уличные, матерные, расцветили его брань. Стали оружием. Еще нервней стал он. Поиск опоры был ясен в нем. И теперь, кажется, пытался он обрести ее в грубости к миру. К нам. В упрощении мира. Себя. Услышав впервые от него мат, как мне тогда показалось, — на самом деле и не мат, а всего лишь «сука», — мчусь на кухню и не столько ябедничать, сколько передать маме свое ошеломление — Серега ругается! «Очень скверно?» — нагибается ко мне мама. «Не совсем». — «Ну как, не совсем? На какую букву?» — «С». — «Ну а как? Скажи, я разрешаю», — поворачивается мама ухом ко мне. «Ну не сволочь, а хуже!» — краснею. «Как хуже? Сука?» — «Да, — пользуясь возможностью полностью окунуться в брань, — сука».
Едем навестить Серегу. Интернат на Облодае. За интернатом — пустырь. Домов дальше нет. Стою, зажатый холмами мусора, поросшими травой. Бурьяном. Они похожи на головы. Чьи? Неизвестно. Чьи-то обросшие отрубленные головы. Из здания выбегают ребята. Резвятся. Кажется, будто на части разлетаются. Вот взбрызгивают в воздух руки, ноги. Головы. Через холмы пробирается ко мне один из них. Страшно. И интересно. Что-то необычное, зверское передо мной появится. Он подбегает. Лицо его, руки — в бородавках. Круглый и грязный. «Ты брат Сереги? — И, не дожидаясь (я ведь один в холмах) : — Пошли!» Куда он ведет? Неужели и меня отдает мама в интернат? Грязен и вонюч. Улыбается. Школьная форма на нем — в синих чернильных пятнах. Замызганная.
После узнаю, он — самый распущенный в интернате. Фамилия — Грубов. Лицо мальчишки покрывается пятнами от самых безобидных шуток в его адрес. Ругаться ни при ком не стесняется. Иногда мне страшно взглянуть на него, когда сидит у нас, обедает, но и тянет к нему — и брата, конечно, тоже.
Отец, отец!
Поделиться книгой: