Остров

Парня зовут Валерий. Он вел себя тихо, называл всех на «вы». Разговаривал со мной, приглашал как-нибудь зайти, посмотреть его работы. Он художник. Девчонка молчала, часто смотрела на Валеру, а смотрит она на него внимательно и долго, как на икону. В глазах у нее все время грусть, как у обезьянок в зоопарке.

Посидели они недолго. Выпили с нами по стакану и ушли, сказав, что надо по делу.

В это время погас свет, и мы с Генкой пошли посмотреть, в чем дело. Тетя Зина вышла за нами, но когда увидела, что из угла, в котором мы шуруем, вылетают искры, то заорала как бешеный поросенок и спряталась в туалете. Тетя Валя вышла ее успокаивать, а когда свет был починен и все мы шли в комнату, то я услышал чей-то оживленный разговор. Кто-то кому-то что-то доказывал и, распаляясь, ругался. Я спросил, кто это? Генка сказал — дядя Саша. Он вообще молчалив, только по пьянке заведется сам с собой матюгаться — не остановишь.

Тетя Зина сказала, что дядю Сашу надо отвести домой, потому что жена у него — «сука». Оказывается, он сосед Валентины Степановны, и та попросила меня помочь ей его доставить. Я согласился. Был первый час. Генка сказал, что останется у тети. Ну что ж, так я и думал, она, видно, его поит, кормит, а ему — все равно. Мы выпили на дорогу. В дверях Генка мне подмигнул. Ох, и вмазал бы я ему сейчас по роже.

Дядя Саша был совсем пьян. Рожа его вспотела и стала похожа на мороженую картошку в мокрой земле. По дороге он пел песню про несдающийся Варяг. Мы дошли до Первой линии. Там их дом. По лестнице дядя Саша шел тяжело. Мы его волокли и подталкивали. Когда вошли в квартиру, жена открыла из комнаты дверь — он на жену и повалился. Входная дверь закрылась. Я прислонился к ней и стал оседать. Все кружилось, мутило. Хотелось спать, но когда закрывались глаза, то проваливалась голова. Я встряхивал ею и ударялся о дверь. Тетя Валя стала меня поднимать. Я слышал, как дядя Саша ругается с женой. Мне стало смешно. Я стал хватать тетю Валю руками. Она тоже засмеялась. Я несколько раз громко чмокнул ее в шею. Она повела меня по коридору. Было темно. Мы тыкались в стены. Что-то упало. Я выругался.

Вошли в комнату. Не помню даже обстановки. Все вертелось перед глазами. Плыли огромные круги. Я лез к ней под юбку. Мы все смеялись. Она толкнула меня на диван. Сама стала раздеваться, смотря на себя в зеркало. Наверное, я в нем тоже отражался. Мы были там оба. Казалось, что я катаюсь на бешеной, стремительной карусели. На ней меня укачало. Я могу упасть... Я повалился лицом на диван. Тетя Валя окликнула меня. Я поднял голову. Она стояла передо мной голая и была похожа на лошадь, которая давно в работе: спина провисла, живот вспучило, а на ногах вздулись вены. Груди были большие, но отвислые. Сквозь кожу просвечивали зелено-голубые жилки. Соски темные. Как две изюмины. Сколько мужиков мяли эти груди? И еще я подумал кое о чем в этом же роде, отчего мне стало совсем не по себе, когда осматривал ее с ног до головы. А ведь она лет на двадцать пять старше меня. На целую жизнь! Страх! Сейчас мы с ней ляжем, а в уме я ее все время зову по отчеству или тетей. При толстом теле у нее тощие ноги, и она похожа на семенящего клопа, когда двигается по комнате.

Она спросила, чего я не раздеваюсь? Я начал, а она сидела в кресле, смотрела и курила папиросу. Живот ее сложился в несколько ярусов.

Трусы я не стал снимать. Она сказала, что так не годится. Я снял. Мы легли. Мне уже ничего от нее не хотелось, но было как-то стыдно лежать и ничего не делать, когда она ждет. Еще подумает, что я не мужчина. Целовать, даже в шею, мне стало ее противно. Я мял ее груди, а потом опустил руку вниз. Она хрипло засмеялась. Сказала, что так щекотно. Я лежал рядом с ней. Она сказала, чтобы я лег иначе. А я больше не мог касаться ее тела! Меня охватило отчаянье. Я заплакал. «Ты что, сынок?» — спросила она. Я отпихнул ее и слез с дивана. Чувствовал, что по лицу стекают слезы. Засмеялся. Стал обзывать ее сквозь свой слезливый смех. В сумраке рассвета она удивленно смотрела на меня со своего дивана. Он был без ножек. Заплакала.

Я долго не мог найти трусы. Хотел одеться как можно быстрее, но меня качало как после моря. Не мог завязать шнурки, потом застегнуть запонки. Дрожали руки. Полузастегнутый вышел из комнаты. В кромешной тишине слышался плач со стонами. Под ногами трещали половицы. Я снял крюк и вышел на лестницу. Спустился. Вышел на улицу. Побежал. И не знал куда, а внутри полз на стенку плач тети Вали.

Я добежал до набережной. Сел под сфинксами. Закурил, почувствовал, что сейчас вытошнит. Очень не люблю, когда рвет. Кажется, что все кишки наизнанку вывернет. Но я не сдержался и меня вырвало тут же на ступеньки. Голове стало легче. Я опустил руки в Неву и умылся. Подняв голову от воды, увидел на мосту людей. Огляделся. По набережной прогуливался народ. Сейчас же белые ночи! И меня все видели. Я быстро пошел домой.

Из дневника Гали.

Позавчера был последний экзамен. По технологии. Сдала на пять. Прямо умница! Только одна четверка. В школе их, правда, три, но по сравнению с остальными я — отличница. Мама за мою хорошую учебу и вообще... обещала подарить на шестнадцатилетие магнитофон. Это будет прекрасно!

Теперь каждый день практика. Сегодня, когда мы ехали с девчонками на фабрику, в трамвай набились ребята. Они тоже птушники, а практику проходят напротив нас — на мебельной фабрике. Мы часто ездим одним трамваем. Многих ребят я узнаю в лицо. Девчонки даже в некоторых влюблены. Мы их всегда обсуждаем и часто над ними смеемся. Я вообще всегда, когда вижу парней, даю им внутри себя оценку, представляю некоторых вдвоем с собой и думаю, как бы они себя вели и что бы делали. Это очень интересно. С некоторыми я вообще не могу себя представить, другие ничего, но один... Я видела его раньше, но первое время он был мне противен, потом смешон — мы всегда смеялись над ним, а он шептал что-то своему другу, который очень скромный и почти всегда молчит, только улыбнется иногда, — видно, тот, которого я теперь люблю, говорит ему что-нибудь гадкое или смешное про нас. Парни всегда смеются гадостям. Мой внешне похож и не похож на остальных. У него такие же, как и у других, брюки и волосы, но иногда кажется, что он притворяется, когда грязно ругается, мучает других ребят, смотрит на нас гадко и вообще ведет себя, как все парни.

Из дневника Миши.

К экзамену по техмеханике готовился всю ночь. Получил пять. По материаловедению — четыре. Теперь экзамены позади. Школа закончилась еще раньше. Все учебники я забросил до сентября на антресоли.

Идет практика. Теперь катайся по утрам, как на работу. Лето, а мы ишачим: пилим и строгаем. На кой черт я пошел в это училище? Оно создано исключительно для кретинов. Мастера тупы до упора. Преподаватели рассказывают до смешного простые вещи. Как-то я читал, что один мэн написал талмуд о том, как надо сбрасывать снег с крыш. Так и в нашей лавочке. Объясняют, что такое есть стружки, а что такое есть опилки. Единственная отдушина — поиграть вечером с пацанами на гитаре. Но ансамбль у нас со всего училища, и некоторые учащиеся в другом потоке. Приходится собираться по воскресеньям. Ну, ничего, искусство требует...

Приглянулась мне одна девчонка. Конечно, не римская статуя, но в общем-то товар нормальный. Она тоже с ПТУ. Мы сейчас почти каждый день ездим одним трамваем. Их, как и нас, человек тридцать. А из всех нравится мне она одна. Сегодня вот едем, болтаем с Лехой о том о сем. Смотрю, а она за мной наблюдает. Видно, тоже интересуется. Рядом с ней стояла какая-то шиза с заячьей губой. Я шепнул Лехе, смотри, мол, какая очаровашка. Он, ясное дело, рассмеялся, а моя баба подумала, я про нее чего ляпнул, губы надула и отвернулась. Доехали до работы и разошлись. Им направо, нам налево. Даже жалко. Надо с ней состыковаться.

Из дневника Гали.

Сегодня ребята были выпивши и привязались к нам в трамвае. Один из них, рыжий, противный, оперся руками на сиденье, — я сидела с тремя девчонками сзади, — и спрашивал, откуда мы такие взялись. Он же знает, откуда. Вот дурак! Когда вышли из трамвая, — он останавливается как раз против проходной, — то парни увязались за нами. Маринка сказала, что им надо на другую сторону улицы, но они дошли до проходной. И вот здесь мой парень подошел ко мне. Выпивший, он был еще красивее. Если обычно он серьезен или смеется, то теперь, разомлев от вина, смотрел пошло, а мне это нравилось. И мне знакомо его состояние. Когда ты выпивши, но не пьян, то хочешь охватить весь мир и всех осчастливить. Он посмотрел мне в глаза. «Ты после работы свободна?» Господи, я бы сейчас пошла за тобой, мой милый, куда бы ты ни повел меня. Сейчас целовала бы руки твои и отдала все на свете, но здесь рядом пьяные друзья и наши девчонки, которые уже все слышали... «Свободна для чего?» — «Для того...» — «Иди отсюда!»

Он засмеялся и ушел, ушли и остальные. А мне хотелось плакать.

Из дневника Миши.

Сегодня мы с корешами крепко поддали. Получили за лето деньги за питание и отметили это дело, как у нас полагается. На фабрику ехали в лучшем виде. Наш поток сегодня во вторую смену. Когда садились, то в трамвае уже ехали девчата. Первым выступил Гена. Мы зовем его Крокодилом. Он вообще неприятный тип. Рыжий, прыщавый, пахнет чем-то сладким. Неприятен уже тогда, когда подходит. Изо рта у него пахнет тем запахом, который бывает, когда на солнце гниют раздавленные озерные улитки. А на харе у Генки всегда написано то, чего он хочет.

Крокодил прицепился к бабам, сидевшим на заднем сиденье. Я смотрю, а с краешку у самого выхода — моя. Ну, думаю, Геночка, ладно. Но он ничего особенного не сказал. А когда сошли, то я подошел к ней и хотел культурно познакомиться, а наговорил ерунды. Совсем не то, что хотел. Даже не успел, потому что разговора не вышло. Да так даже и лучше. Жалко, конечно.

Из дневника Гали.

Интересно, что такое любовь? Говорят, будто привязываешься так, что от тоски по человеку можешь умереть или покончить с собой. Не представляю себе такого! Я, конечно, могу полюбить очень сильно, но страдать по парню — никогда! Их столько, что всегда можно влюбиться в другого.

Из дневника Миши.

Леха записался на курсы экскурсоводов в Эрмитаж. Он все же решил оставить «ремесло». Сегодня после практики он водил нас по музею. Как странно! Он объяснял, что в разных государствах в разные эпохи существовали строгие запреты. То не разрешали изображать обнаженные тела, то вообще людей, то диктовали живописцу, как скомпоновать фигуры.

Художнику, наверное, очень больно, когда от него требуют не то, что он хочет. То есть, мне кажется, он и сам иной раз, может быть, нарисовал бы так, как надобно, но вот когда тебя заставляют, — я по себе знаю, — это очень раздражает.

А те, кто пишет? Там ведь диктаторы вообще могут залепить что угодно?!

Леха говорил, что где-то вычитал, будто даже в Евангелии записано не то, чему Христос на самом деле учил.

Потом мы пошли к Потапову пить пиво. Мать у него в рейсе — она проводница. Отец — инвалид и с ними не живет. Юрка как всегда хвастался своими мифическими сексуальными победами. Подсчитывал, сколько они с Лашиным настреляли из дядькиной мелкашки ворон и воробьев. Я тоже кое-что загнул. Леха сказал, что мы вечно все опошлим.

Из дневника Гали.

Вчера был вечер. Пошли многие наши девчонки. Народу было уйма. Играл ансамбль. И как я обрадовалась, когда увидела на сцене своего парня. Он играл на гитаре и пел. Щеки его горели. Видно, он выпил. Я танцевала, но никому не давала ко мне прижиматься и лезть руками. А сама все смотрела, смотрела на сцену. Мой парень играл весь вечер. Закончился пляс в двенадцатом часу. Все стали расходиться. Надо идти и мне, а я встала в дверях как дура и на него глазею. Потом сообразила, что он может это заметить, и стала смотреть на выходящих, будто ищу кого-то глазами. А сама нет-нет да на него взгляну. Все наши девчонки, кроме Забелиной, уходили с парнями. У Ленки заячья губа, поэтому нижние веки оттянуты вниз, и получается страшная и смешная гримаса, заставляющая еще раз на нее посмотреть. Тело у нее как мертвечина, хоть худое, но рыхлое, и пахнет от Ленки всегда ужасно. Когда приходишь к ней домой, то в комнате ее всегда пахнет ее своеобразным потом: очень неприятно. Парни с ней не ходят, а зовут ее «гнилым мясом».

Мне всегда жалко Ленку, она же ждет, что и с ней кто-то будет ходить.

Когда все вышли, я тоже пошла, но вдруг услышала: «Здравствуй!» Не обернулась еще, а узнала голос — это был его голос! А когда обернулась, он стоял передо мной.

«Здравствуй!» — ответила я.

«Извини меня за тот раз. У фабрики. Мы тогда с корешами малехо вдели».

«Да ты и сейчас под кайфом».

«Ну, это ничего. Когда играешь, надо пить».

«Майкл! За аппаратурой приедем завтра. Так что чау! Не томи девочку», — крикнул ему со сцены парень в кожаном пиджаке, который возился с другими ребятами.

«Всего, маэстро! — ответил Миша и спросил меня: — Тебя можно проводить?»

«Мне далеко».

«Куда же?»

«В Дачное».

«Бывает и дальше. Поехали».

Мы спустились в гардероб. Почти все разошлись. Несколько парней и девчонок курили в ожидании друзей. В кресле около входа сидела Забелина и курила. Рядом стоял с папиросой в зубах тот рыжий, который приставал в трамвае. Лицо у него в веснушках и прыщах, в нем было столько гадости, что мне стало еще больше жаль Забелину. Есть люди, у которых на лице написано то, что им надо. Конечно, пусть — всем надо. Но здесь, когда нужен не человек, не Забелина с заячьей губой, а то, что у нее нормальное и примерно такое же, как у всех, а она рада даже такому вниманию... Мне захотелось ударить рыжего, но я вдруг подумала, что у меня нет заячьей губы и вообще никаких других дефектов. Лицо если не красивое, то симпатичное, хорошая кожа, стройное тело. Я еще не знаю, правда, что видит во мне Миша, но готова отозваться всем своим существом даже на то внимание, на которое отзывается Забелина. Но жалею я ее, а она мне наверняка завидует, что я пойду с высоким видным парнем.

«Ты о чем мечтаешь?» — услышала я голос Миши. Он получил вещи и подавал мне плащ. Оделись и пошли в метро.

Когда дошли до моего дома, Миша посмотрел на часы:

«Ай, ай, ай! Четверть второго».

«Как же ты поедешь? Тебе куда?»

«На Васильевский».

«Здесь можно поймать такси».

«Какое такси, когда на водку не хватает».

Мы замолчали. Миша предложил посидеть на детской площадке.

«Ты с кем живешь?» — спросил он.

«С мамой».

«Отдельная квартира?»

«Двухкомнатная».

«На двоих?»

«Нет, отец прописан у нас, а сам снимает или живет у кого-нибудь».

Мы долго сидели около моего дома, с полчаса, наверное. Говорили о разном. Миша спросил, не будет ли мама волноваться, что меня дома нет. Что было ответить? Сказать правду, что мама работает в ночь и придет только утром. Или что она дома и давно ждет меня. Не ложится. Я сказала правду и еще что ко мне можно зайти, посидеть, пока откроют метро.

Ждала, что он, как все парни, сразу начнет ко мне лезть, обнимать и целовать, но он даже не взял меня в этот вечер под руку. Я решила, он понял, что я ему не нравлюсь. Миша только говорил и говорил со мной или вовсе молчал.

Когда вошел к нам и помог мне раздеться, стал совсем тихим и очень хорошеньким. Он был теперь совсем не таким, каким я его видела раньше. Сейчас он временами казался мне маленьким мальчиком. От ветра волосы его рассыпались в разные стороны кольцами, а около губ щеки были припухлыми, как у ребенка. Мне захотелось приласкать его. А он сидел и рассказывал, забыв свои блатные словечки, просто и как-то очень честно, как любит свою музыку, выступления, что музыка — это настоящее искусство, что ж, что звучит она с помощью электричества? Рассказывал, что тоже живет без отца — с матерью в коммунальной квартире. А отец прописал его у себя для того, чтобы получить трехкомнатную квартиру, а у него жена и ребенок. Потом рассказывал про своих друзей. Про парня, который бесподобно рисует. Пока он рассказывал, я разогрела еду. Мы поели. Выпили кофе. Он закурил, я тоже. Кончили курить, чуть поговорили и замолчали. Я подумала: «Что же дальше?» Решила, что он, наверное, хочет спать. Сказала, что лягу у мамы, а ему постелю у себя, а он удивился — неужели я хочу спать, когда за окном белая ночь, а завтра воскресенье? Но я все-таки постелила, а после мы еще поговорили, но мне не хотелось говорить — хотелось, чтобы он поцеловал меня, и еще, и еще... Конечно, я не хотела, чтобы это слишком далеко зашло. То, о чем я недавно мечтала, пугало меня теперь одной мыслью о себе.

Он достал порнографический журнал и дал мне посмотреть. Как можно фотографировать такую мерзость? И кто идет на это? Когда я посмотрела и подняла голову, то он пристально смотрел на меня, даже как-то отчаянно. И потянулся ко мне и поцеловал прямо в губы, а потом притянул к себе, посадил на колени и все целовал. Как мне было хорошо! Но когда он полез руками, мне стало стыдно. У меня маленькая грудь, и я стесняюсь этого. Я стала убирать его руки, но он все лез, а потом взял мою руку и положил к себе. Господи, как я испугалась! Я много слышала, кое-что читала, но тут мне стало очень страшно, и я попросила оставить меня.

Когда мне было семь лет, мама единственный раз снимала дачу: сарайчик в Белоострове. В доме наших хозяев жила масса дачников. Жили муж и жена с двумя сыновьями. Они были младше меня. Старшему шесть, младшему — четыре с половиной. Мы всегда играли с ними в разные игры. Пускали мыльные пузыри, ловили сачками насекомых. А как-то придумали игру в больного и доктора. Больной ложился в гамак, а доктор его осматривал и говорил, как лечиться. Мы всегда подолгу осматривали то, что нас больше всего интересовало друг у друга. А потом, если я бывала доктором, то говорила, что они должны вначале сходить «по-малому» (мне очень нравилось, как они это делали, — я иногда даже подсматривала), а потом покачать меня в гамаке, стоя у сосен со спущенными штанами, чтобы поправиться. Мальчики говорили, что так нечестно, я тоже должна снять штаны и задрать юбку. Я смеялась и задирала юбку, не снимая штанов. Мы быстро ссорились. Мальчишки со слезами на глазах натягивали штаны и уходили. А я продолжала качаться.

Я выросла и узнала, как все делается. Но до самого этого момента не представляла ничего на деле.

Миша сказал, что больше не будет, но когда я хотела выйти, то обнял меня очень нежно, стал опять целовать, довел до дивана, уложил на него и стал раздевать. Мы молча боролись, а я шептала: «Не надо». А он говорил: «Подожди... ну что ты... я ничего...» А сам раздел меня и поцеловал в грудь. Мне стало очень беспокойно, я совсем потерялась и заплакала. Он отпустил меня, и я ушла, взяв свои вещи, не пожелав ему спокойной ночи. Я вся горела. Легла. Уткнулась в подушку. Хотела плакать. Слез не было, они словно все высохли в моем жару. Мне хотелось к Мише. И я пошла. Но он заснул, а я не могла будить его и тихо ушла.

Увидев его спящим, я успокоилась. Легла и даже задремала, но вдруг почувствовала, что он в комнате. Миша стоял в одних трусиках около кровати. Всю меня била дрожь, и я только спрашивала: «Что ты хочешь? Что ты хочешь сделать со мной?» Он сказал, что ничего не сделает, чтобы я успокоилась. Сел на кровать, наклонился ко мне и прижался всем телом. Он тоже дрожал. Вдруг поцеловал меня прямо в лоб — совсем как в детстве отец перед сном. Пошел к дверям. Я окликнула его. Миша подошел ко мне. Я протянула к нему руки. Мы снова стали целоваться, а потом я все с себя сбросила и сказала, что готова стать его. А он стал целовать меня все реже и вовсе перестал. Встал и вышел. Вернулся с сигаретами. Мы закурили. Я взглянула на часы. Скоро должна была прийти мама. Я сказала, что ему пора уходить. Он быстро оделся. Вид у него был совсем смущенный, будто он нашалил. Мы поцеловались в дверях, и Миша ушел. Я все убрала, и мама ничего не заметила.

Из дневника Миши.

Вчера мы играли на вечере. Исполняли в основном западные вещи. Пляс вышел шикарный. Драк было немного, но повеселились нормально. Когда все расходились, я разглядел у выхода свою бабу. Стало ясно, что видел ее среди танцующих, но не узнал. Она сегодня сделала прическу: челочка на лоб, остальные волосы зачесаны назад и собраны как кружевной крендель: на висках и по всей голове гирляндами свисают завитки. Губы — вишневые, ногти тоже. Ресницы длинные, как крылья махаона, черны так, что глаза словно в трауре. Брови выщипала. Под ними голубые тени. Лицо отштукатурено загарной пудрой. На левой щеке мушка. Прямо кукла раскрашенная.

Вообще я ничего не имею против, если баба красится. Да и парень, если удачно выкрасит волосы, тоже ничего — сам этим занимался. Но когда накрашено все что можно, мне кажется, это только портит дело. Ну, ладно, бледные губы — подкрась! Блестит нос, тоже валяй, замазывай. Но ведь другая вся перемажется и думает, что это сногсшибательно.

Она, видно, кого-то ждала, потому что не выходила, а внимательно смотрела в толпу выходящих. На ней была юбка серого цвета, коротенькая, как у маленькой. Ноги длинные, в дымчатых чулках. Туфли на платформе. Штатская баба!

Спустившись со сцены, я все-таки подошел к ней. Мы поздоровались. Мне захотелось ее проводить. Она была поддавши, а в таком виде бабы много позволяют. У меня, правда, до сих пор не было девки, с которой бы я переспал, но я много раз целовался и умею это делать. Мне, конечно, хочется переспать с бабой, но это не так просто. Связаться со шкурами у меня не выходит. Когда они начинают сами лезть, то мне становится неприятно. И вообще как-то страшно связываться с бабой, которая все прошла, а ты только целовался и больше ничего. Мне кажется, я проще проделаю это с чувихой, которую совсем не знаю. Она мне просто понравится при встрече. Но разве это возможно? А когда уже хорошо знаком с девчонкой, то как на это решиться? Как мы узнаем и увидим друг друга в этот момент?

Я не знаю, какая Галька, но она мне понравилась, и я поехал ее проводить. Она живет в Дачном.

От метро шли пешком. До дома доперли во втором часу. Посидели во дворе. Поболтали о жизни. Она все волновалась, как я доберусь на свой Васильевский, а я об этом и не думал. Мне хотелось поцеловать ее, но я не решался. Сидим, разговариваем, и вдруг — нате! Она же поймет, что это не серьезно, а так... Я спросил, не будут ли ее предки волноваться. Она сказала, что мама работает в ночь. Пригласила зайти.

У них с матерью двухкомнатная квартира. Отец прописан с ними, а сам вроде моего, только в другую сторону. Дом — шикарный! Два лифта. Мусоропровод. Потолки приличные для новостроек. Прихожая большая. Стенные шкафы. Обстановка, конечно, не фонтан. У Галки комната с лоджией. Она показывала мне квартиру, пока готовилась жратва. Я спросил, не страшно ли жить на четырнадцатом этаже? Она ответила, что отсюда до бога ближе. Я похвалил ее за остроумие.

Заморив червячка, мы опять разговорились о разных вещах. Рассказывали о себе, о друзьях. Курили. Другие парни не любят, чтоб девка курила, а по мне все равно. Лишь бы как следует, взатяжку. Разговор сникал, а я думал: «Что дальше?»

Она сказала, что если я хочу спать, то могу лечь. Перед приходом мамы она меня разбудит. И я уйду. Мне не хотелось спать, а хотелось еще побыть с ней, это ведь здорово! Еще сегодня были чужие люди. Она накрашенная, внешне — пустая кукла. Не знаю, чем казался я. А теперь сидим в ее доме и говорим как самые близкие люди. Наверное, мы с ней в чем-то похожи, раз так скоро сошлись.

Я думал об этом, пока она мыла посуду. Потом мы пошли в ее комнатку, закурили. Мне захотелось показать ей журнал, который мне вернул сегодня Вадим.

Я спросил Галю, как она относится к порнографии? Она сказала, что это — ужасная пакость. Но журнал посмотрела и опять сказала то же. Мне было приятно, когда Галя смотрела журнал. И когда она подняла голову, я поцеловал ее в губы. Посадил к себе на колени и продолжал целовать. Мне хотелось узнать все ее тело. Она снимала мои руки. А у меня было непередаваемое чувство того, что, устроенные природой по-разному, чтоб соединиться в единое целое, мы можем сейчас увидеть и узнать друг друга, и что может быть на свете значительнее. Она отпихивала меня и хотела уйти. Просила оставить ее. Я отпустил ее, но в дверях мне захотелось снова ее обнять. И я обнял ее и уложил на диван. Раздел до пояса и поцеловал прямо в сосок. Она заплакала. Я дал ей уйти. А сам разделся и лег. Но какой тут сон? Услышал, что она вернулась, и зачем-то притворился спящим. Она была недолго, потом ушла.

Я не мог лежать и пошел к ней. Когда подошел к кровати, меня начала бить дрожь. Галя спросила, что я хочу с ней сделать. Странный вопрос. Я сказал, что ничего, прижался к ней. А потом просто поцеловал в лоб и пошел вон. Она позвала меня. Протянула руки. Мы стали целоваться. Галя сняла с себя рубашку и сказала, что согласна на все. В ее голосе звучала торжественность жертвы, которую готова принести. Мне стало смешно. Потом я понял, что это тот момент, когда в моих руках чистая девчонка, которой я могу воспользоваться. Но я вдруг испугался неизвестности этого дела и еще той пустоты, которая в тот миг скользнула под рукой. Я перестал ее целовать. Сходил за сигаретами. Пока курили, Галя сказала, что мне пора сваливать. Я пошел одеваться. Было стыдно своего испуга. Опять свалял дурака. Но она думает, что я благородно не воспользовался ее согласием. Ну и ладно. Прощальный поцелуй вышел короткий и стыдливый. Будто в первый раз.

Я приехал домой, когда мама уже пила кофе. Она привыкла к тому, что я не ночую дома. Ничего не сказала. Вообще ей сейчас не до меня. Она ждет ребенка от одного духа, за которого собирается замуж, а ведь ей сорок лет. Виктор здорово моложе. Интересно, где они собираются жить? У Виктора одиннадцатиметровая комната, а у нас с матерью четырнадцать метров.

Из дневника Гали.

Мы с Маринкой и Сашкой напились. На рождение я их не пригласила из-за мамы, а вчера скинулись, взяли три бутылки белого и насосались, как клопы. Маринке, конечно, не стоило так, но что ей скажешь? Не будешь стакан отнимать?! А Сашка молчит. Вообще он чудной. Глаза у него очень красивые — кошачьи, а цвета каштановой скорлупы. Они ласковые и словно всем добра желают, когда у него хорошее настроение. Сам он на вид какой-то очень мягкий, такой, что иногда хочется потискать как игрушку. Непонятно, как такой может лишать невинности. Он ведь рассказывал Маринке, что до нее у него были три. И все девочки.

Сашка всегда мечтает — то об учебе, то о карьере на производстве. Я думаю, он слишком безвольный, чтобы чего-то добиться в жизни. И не умен.

Пили у меня — мама работала в ночь. Сашка рассказывал анекдоты. Маринка слушала и смеялась, а мне все время говорила, что я напрасно не пригласила Толю: он говорил ей, что я ему до сих пор нравлюсь. Я почти весь вечер молчала и вспоминала Мишку: то на сцене, то как он меня целовал, а после того как ушел, ни разу не позвонил, и не позвонит, наверное, никогда. Что я ему? Он — парень.

Из дневника Миши.

На фабрику сегодня опоздал на полчаса. Мастер ругался. Начали делать табуретки. Строгали все, кроме Сереги, а он пристроился за задним верстаком и проспал на полу до обеда. А после обеда мы идем домой.

До трамвая шли с Серегой. Он, как всегда, рассказывал про свои подвиги. Вчера надрался с корешами. Пошли гонять народ. Пристали к ребятам из мореходки. Тех было тоже восемь. Начали махаться. Серега с друзьями похватали колы, покидали их в моряков. Те в них. Курсанты взялись за ремни. Одному рассекли голову. «Зеленый» был весь в кровище, сказал Серега. Подъехала ПМГ. Кто-то вызвал. «Графа» и «Зеленого» повязали. Остальные разбежались.

Вообще я Серегу побаиваюсь. Думаю, не будь я ему другом, как бы он со мной когда-нибудь обошелся? Я крупнее его, но во мне нет его злости и желания делать то, что он. Может быть, про себя я думаю о таких вещах, но никогда не сделаю.