Остров

Петр Кожевников

ОСТРОВ

Повести и рассказы

ДВЕ ТЕТРАДИ

М. П.

Из дневника Гали.

Иногда я думаю — зачем веду дневник? Наверное, от тоски по человеку, которого люблю. Его нет со мной, и мне одиноко. Он очень далеко. Служит под Комсомольском-на-Амуре. И зачем парней так далеко посылают? Служил бы в пригороде, тогда можно было бы встречаться. А так ни ему отпуск не дают, ни я не могу к нему поехать. Два года не видеть любимого человека. Это ужасно! Но он не может меня разлюбить. В каждом письме Сева пишет, как будет обнимать и целовать меня, когда приедет. Мы пишем друг другу каждый день.

Правда, я временами думаю. Вот закончу училище, направят работать. И так — на всю жизнь. До пенсии. А какая жизнь после пенсии? Женщины вообще стареют после тридцати, а мне почти шестнадцать. Прожила половину. Да и какая жизнь у женщины? Замуж выйдешь — и все. Муж по дому ничего не делает, а ты работаешь тот же рабочий день, а потом столько же времени возишься по хозяйству. Надо ходить в магазин, готовить еду, подавать на стол, убирать, мыть посуду, стирать белье, рожать детей, кормить их, воспитывать. С ума сойти!

Интересно, а Всеволод будет мне помогать? Вообще-то не хочется, чтобы любимый человек мыл посуду или стирал носки. Но можно просто как-то разделить обязанности. Там, где физически тяжелая работа, например вымыть пол, — мужчина, а вытереть пыль — женская.

Из дневника Миши.

Сегодня мне пришла в голову мысль о самоубийстве. Это — итог моих несчастий и неудач. Но как мне умереть? Вот в Штатах, купил револьвер — и порядок. А у нас где достать? Отнять у милиционера? Стать охотником? Проще открыть газ, но если учуют соседи — все пропало. Достать снотворного? Не знаю, правда, какого и сколько. Да и как достать? Прыгнуть под трамвай боюсь, да и сделаю, а потом починят, и живи всю жизнь уродом. Нет уж, фиг! Может, умереть от тока? Нет, ненадежно, а мне хочется, чтоб наверняка. А главное, не мучиться — без боли.

Не знаю, зачем пишу все это в дневник. Для себя? Для других? Ну, пусть прочтут. Только чтобы я это знал, а они думали, что не знаю. Я даже могу это посвятить Вам, читайте!..

Я считаю, что у каждого человека своя нить в жизни. Я потерял ее или не нашел. Меня мучают неразрешимые вопросы. Вот человек. Он рождается, растет, учится, работает, заводит семью, а потом умирает. Человек всегда умирает! И мое состояние невыносимо. Иногда я думаю о том, как возникла жизнь вообще, как возникла Вселенная? Тогда мне кажется, что я свихнулся.

А почему человека, когда-то сильного и смелого, в старости может оскорбить любой гад? Почему люди дряхлеют?

Даже хочется плакать.

Из дневника Гали.

Сегодня было собрание. Уже после четвертого урока внизу дежурили девочки третьего года обучения, которым было велено никого не выпускать. Так что нас с Маринкой вернули. После собрания пошли ко мне. Маринка рассказывала, как целовалась с парнем. Он наставил ей на губы засосов, и они теперь болят. Маринка вообще крутая девчонка. Курит только «Беломор», а пьет только водку. Она много гуляет с парнями, но, хоть кажется прожженной, на самом деле — девочка. Не знаю, как ей удается сохранить невинность, так напиваясь с парнями. А ругается как! Через каждое слово — мат! Но с виду о Маринке никогда не скажешь, что она — блатная. Главное в ее лице — большущие синие глаза. Я всегда представляла себе такие глаза у Мальвины. Лицо грубовато, но кожа прекрасная. Маринка невысокого роста, но фигура у нее очень пропорциональная, и она не кажется ниже остальных девочек. Ведет себя Маринка, конечно, развязно, но на самом деле очень стеснительная. А когда говорит, то таким спокойным и уверенным голосом, будто иначе и быть не может.

Моя мама не любит ее, и я прошу Маринку всегда звонить, перед тем как прийти. Пусть приходит, когда мамы нет дома.

Из дневника Миши.

Я никогда не спешу домой после училища. Но все-таки спускаюсь в метро и через десять минут уже на Васильевском. Сегодня получил только одну двойку. Достижение!

В нашей группе тридцать человек. На занятиях бывает не больше двадцати пяти. Кто болен, кто прогуливает. Хотел сегодня слинять с двух последних часов — была спецтехнология, но на выходе дежурил мастер, и ничего не вышло. Эта спецуха — дурная наука. Преподаватель читает, а мы записываем: «Процессом резания древесины называется пиление... Элементы стружки — опилки...» И так два часа. А преподаватель любит вызвать к доске и издеваться, пока ты ему не отвечаешь. Не огрызнешься — поставит тройку, если ни фига не знаешь. Он себя считает самым умным. Да все, наверное, так считают. Спускаешься в метро, а навстречу непрерывно едут люди, и каждый думает, что он и есть самый умный.

На уроках эстетики вообще маразм. Первый час преподавательница рассказывает о чем-нибудь, дает какие-то определения, а ведь не она их и выдумала. Второй час записываем то, что она нагородила. Дома заучиваем. Но я думаю, что у каждого должен быть свой взгляд на искусство или любовь. Как же он у нас будет, когда она так делает? Учебный год заканчивается, а в музее мы были только раз — в Доме научно-технической пропаганды.

После занятий нас согнали на лекцию. Пожилой мужик рассказывал, как мы совершаем уголовщину, думая, что шалим. Один дух угнал машину — думал покататься, а его — в колонию. Другой, тоже птушник, выточил из металла пистолет и выкрасил его в черный цвет. А потом на Голодае стал стращать им тридцатипятилетнюю бабу, которая шла с продуктами, — хотел изнасиловать. Баба испугалась его вороненой игрушки. Изнасиловать парень не сумел, а его — в колонию.

Они оба, конечно, дураки. Мне самому иногда хочется угнать машину, когда выпью. Или представляю себя с оружием — что бы тогда делал.

Сегодня среда и нет вечерней школы. Можно почитать. Брался за книгу в этом году два раза — а все никак. Совершенно нет времени. Из училища прихожу в три часа и ничего не могу делать — валюсь и сплю. А книгу надо возвращать. Библиотекарша сказала, что на Шерлока Холмса очередь. Его Конан Дойль написал...

Из дневника Гали.

Сегодня Маринка опоздала в училище и весь день была как больная. В вечернюю школу не пошла, спросила, можно ли ко мне вечером зайти. Мама работает в ночь, и я сказала, что буду ждать. Когда Маринка пришла, то сказала, что стала женщиной. Я почувствовала сразу и зависть какую-то и вроде как преимущество перед ней. Тот парень, который нацеловал ей губы, сказал, что если она его любит, то пусть отдается. Они были в компании. Все уже напились. Маринка согласилась. Сашка увел ее в поле, и там, в заброшенном доме, она ему отдалась. Сразу у них не вышло, и на следующий день они опять были в этом доме. Теперь Маринка не знает, что делать, если забеременеет. Ей нет еще шестнадцати, а Сашке в июле будет восемнадцать, и осенью ему идти в армию. Работает он электриком. Мне жалко Маринку.

Мама всегда пугала меня, что становиться женщиной очень больно. Я спросила Маринку, а она сказала, что почти не чувствовала боли. А я думаю, что просто у всех это по-разному.

Из дневника Миши.

Сегодня утром ездили с мамой смотреть дачу. Она хочет пожить отпуск на воздухе. Там я встретил Пашку. Он стал совсем мужиком. Ростом я повыше. Учится он в техникуме. Пошел туда после восьмилетки. Мы обрадовались встрече. Договорились встретиться в городе. Вспоминали детство.

Когда родители жили вместе, то каждый год снимали в Шувалово времянку. Я в первое же лето сдружился с Пашкой. Он старше меня на два года, но почти не обижал. По утрам мы бегали купаться, после обеда сражались в саду малиновыми прутьями, а вечером нас не могли развести по постелям. Но один случай оборвал нашу дружбу.

Пашке было десять лет в то последнее лето, когда отец жил с нами. К Веронике Егоровне приехала внучка от первого мужа. Ей было девятнадцать. Нам она казалась зрелой женщиной. У Пашкиной бабки были сданы все помещения, и она устроила ее с Пашкой в одной комнате. За Риткой каждый день заходили какие-то чуваки, и она пропадала с ними до самой ночи. Пашка говорил, что когда засыпает, то ее еще нет.

Однажды после обеда, не дождавшись друга в саду, я пошел в хозяйский дом. Когда открыл дверь в комнату, то Рита сидела на кровати. На ней была розовая грация, и она пристегивала к поясу чулок. Другой висел на стуле поверх платья. Рядом сидел Пашка. Я всегда видел Риту в платье или в купальнике, а тут впервые увидел в нижнем белье. Оно мне очень понравилось. Захотелось прикоснуться к груди, скрытой розовым бюстгальтером. Мне хотелось просто прикоснуться. А Ритка закричала, зачем я вхожу без стука. Я спросил, почему Пашке вместе с ней можно сидеть, а мне нельзя? Она сказала, что Пашка ей родственник. Помню, тогда я до того на Пашку разозлился, что до конца лета не играл с ним.

Теперь я понимаю, зачем он сидел за ее спиной. Помогал одеваться.

Из дневника Гали.

Произошла ужасная вещь. Погиб человек. Парень. Не знаю даже, как написать обо всем. В доме на соседней с нами улице собралась компания. Девица, которую этот парень любил, за что-то на него обиделась. Он просил прощения. Она сказала, что простит, если тот выпрыгнет в окно. А парень вышел на карниз и прыгнул. С девятого этажа. Сразу насмерть. Говорят, взглянуть было страшно. Вызвали милицию. Компания увидела его на асфальте и разбежалась. Девица тоже. Ребята потом собрались, выждали, когда у нее никого не было дома, и ворвались в квартиру. Они били ее головой о батарею и топтали ногами. Украли много золотых и серебряных вещей. Их потом поймали и судили. Всех посадили. Девицу не судили. Она в больнице. В тяжелом состоянии. На всю жизнь останется инвалидом. Они ей все отбили.

Сейчас все говорят об этом случае. Конечно, кто — что. Некоторые, что, не прими они градусов, ничего бы не было. Парень — дурак, что прыгнул, но ведь он хотел доказать, что на все готов и любит ее настолько сильно, что готов умереть по одному ее слову. Она — дрянь, хотя, конечно, страшно, что ее так отделали. Вообще видеть избитую девочку — страшно.

Когда мы ездили зимой на каток, то там часто дрались из-за парней девицы. А дерутся они страшней парней. Берут в руки коньки и бьют ими по голове и по лицу. Мы с Маринкой несколько раз видели. Мы приезжали уже с парнями, поэтому не попадали в такие драки. А избитых девочек я видела — и это ужасно.

Из дневника Миши.

Вчера после занятий мы с Лехой пошли на Петропавловку. Купаться было холодно. Загорали на бастионе. Бросали оттуда камешки на тех, что внизу. Загоравшие под стеной бесились, а не могли понять, кто их тревожит. Думали, наверное, друг на друга. Леха сказал, что хочет бросать училище. Он вообще отличается от наших пацанов. Отчим у него — скульптор. Мать — певица. Он умный парень, много знает и интересно рассказывает. Правда, домашний уж очень, тихий, но ребята его не обижают. Наверное потому, что я с ним дружу.

Леха, хоть худой, немного похож на девушку. В мышцах никакого рельефа, попа большая, соски и те набухшие. Переходный возраст. Глаза часто опускает, обидчивый. Лицо у него такое, будто он только что молился, а в глазах часто бывает словно ужас какой-то перед чем-то, никому из нас не видимым, но очень страшным.

Леха очень откровенный. Когда Потапов спросил, спал ли Леха с бабой, тот ответил: «Признаться, нет». Я при Лехе почти не ругаюсь. Но вообще мне кажется, что все люди про себя матюгаются. Я, например, даже думаю иногда одними ругательствами. Они все время вертятся в голове. А вот в дневник их почему-то не пишу.

Часов около семи мы поехали в Дом культуры, там показывают старые ленты — и есть что посмотреть. Хотели сходить на боевик или на фильм ужасов. Но на этот раз ничего дельного не было. Пошли на Смоленское кладбище. Я его очень люблю. Все детство на нем провел. Когда прихожу, словно книгу перечитываю. Все тебе здесь так знакомо, будто сам в этой книге. Сейчас на кладбище стало хуже. Памятники разрушают. Рабочие увозят камни и решетки. Вот подохнешь, а тебя ограбят. Лучше, чтобы сожгли. Да и тогда какая-нибудь падла сопрет твой пепел и посыпет им свой огород или просто ноготки на балконе.

Мы прошли через кладбище к дрессировочной площадке. Там шли занятия. Мы смотрели. Площадка соединяется одним забором с кладбищем, и в детстве мы с ребятами любили смотреть на собак, сидя на заборе. А хозяева всегда науськивали их на нас. Мы кидали в собак камнями. Надо было в хозяев.

Потом я потащил Леху на залив. Он не хотел. Я соблазнил его рогозом. Но рогоза никакого не оказалось. Там все застроили и испортили. Раньше мы с ребятами ходили на залив загорать и купаться голышом, а потом носились в высокой траве, скрывавшей нас с головой. Из травы вылетали утки, а над берегом кричали чайки. Когда трава сохла, мы ее жгли. Теперь здесь кругом стоят дома и кишат люди.

Мы дошли до ковша. Хотели покататься на лодке. Толпилась очередь, а Лехе надо было еще съездить по делу. Мы сели на «семерку» и расстались у метро. Леха поехал домой, а я пошел на набережную. Куда девать время?

Из дневника Гали.

Сегодня я поняла, что люблю только его. Он живет в доме напротив. Тоже на последнем этаже. Я часто вижу его в окно или с балкона. Он старше меня на полгода. Всех девчонок, с которыми гуляет, он быстро бросает. А есть у него одна, которая старше его на три года. Меня познакомила с ним сегодня Маринка. Она была с Сашкой и со мной у него. Мы купили три бутылки розового. Когда выпили и послушали музыку, пошли гулять. По дороге Сашка встретил двух своих друзей с девицами. С ними мы пошли за железнодорожную линию в поле.

Вообще за полотном происходят страшные вещи. Как-то мы гуляли с Маринкой и зашли в полуразрушенный дом. Он одноэтажный, небольшой, а что в нем было раньше, никто не знает. На полу валяются пустые бутылки и окурки. Стоит продавленный, грязный диван. На нем Маринка стала женщиной, когда ее приводил сюда Сашка. Когда мы первый раз зашли в этот дом — нам было и страшно и интересно. После этого каждый раз, как ходили в поле, наблюдали за домом. А однажды видели, как солдат завел в дом пьяную девицу. Вышли они почти через час. Девица плакала. Ее слезы размыли тушь и черными струйками стекали по щекам.

В поле мы гуляли, пока было солнце. Потом разошлись. Он проводил меня до парадной. В школе сейчас масса зачетов — надо готовиться. В училище на носу экзамены. А я сижу и ничего не могу делать. Смотрю в окно, но Толи не вижу. А мне так хочется побыть с ним еще.

Вчера получила письмо от Севы. Думала ответить сегодня, а что писать? Я разлюбила его. Хочу поговорить с мамой. Может быть, мама подскажет, что делать?

Из дневника Миши.

Был у Ромина. Он — руководитель нашего ансамбля. В этом году заканчивает училище. Отмаялся три года, а теперь понял, что его призвание — музыка, а не профессия столяра. На гитаре Вадим играет нормально, а вот поет слабо — нет голоса. Парень он отличный. Хоть хилый, а очень самостоятельный. Держится всегда с большим достоинством. Очень любит кого-нибудь осмеять. Но когда смеется, то глаза серьезные. Они у него такие, словно расплавлено олово и туда добавлена горчица.

Я относил Вадиму порнографический журнал. Он оттуда хочет переснять один кадр, от которого балдеет. А мне на этот снимок не очень приятно смотреть. Журнал цветной, шведский — я отнял его два года назад у Корячкина, когда тот показывал журнал в классе.

У Ромина мне нравится. В его комнате стоит только шкаф, раскладушка и стереомагнитофон. Половина шкафа занята пленками. Вадиму очень повезло с соседями. Когда я спросил, не ругаются ли жильцы, что у него очень громкая музыка, Ромин сказал, что соседи кричат иногда, чтобы он сделал погромче. А летом перед его окнами танцуют.

Вадим достал на время у кого-то американские наушники. Он дал мне в них послушать музыку, и она зазвучала сильнее и правдивее. Я вообще очень люблю музыку. Когда слушаешь, то перед тобой открывается совершенно другой мир. Иногда он не очень красив, не очень справедлив, но всегда искренен. Он чужой, но близок нам. В нем мы переживаем чьи-то судьбы — чужие, но близкие. Они сложны и кажутся недосягаемыми, но ты попадаешь в них и живешь какие-то мгновения единым целым с ними. И когда музыка становится возвышеннее всего на свете, то моя еще не растраченная любовь встречается с ее потоком, вышедшим из берегов человеческого сознания. И музыка затопляет самые глубины моей души, в которые не проникает никто. О которых никто не догадывается. О которых никто не думает. Я не понимаю текста многих песен, но они никогда не обманывают меня. Я чувствую их, и верю, и иду за своей музыкой туда, куда она ведет меня. И от нее зависит, останусь ли я жив или погибну. Она — вечна! Я — смертен! Но я не боюсь смерти в глубинах своей музыки. Может быть, когда погибну, то опущусь на самое дно этого великолепия и увижу всю красоту до предела. Захлебнусь этой красотой.

Иногда когда слушаешь, то поддаешься ритму, и если танцуешь, то тогда всю музыку сжирает твое возбужденное тело. Я предпочитаю слушать не двигаясь — просто весь замираю. В нашей музыке все настоящее. Такое, как есть. Она разная. В одной я вижу почему-то нависшие надо мной дома, которые вот-вот раздавят меня, и не будет слышно даже хруста. Они смеются надо мной. Стекла в их окнах блестят, как зубы. Я вижу вооружившихся наркоманов, которые бросаются и зверски убивают в своем разрушительном беспамятстве, и маньяка-садиста, терзающего девочку. Вижу тело, истосковавшееся по тому, чего никогда не знало, и самоубийство, тонущее в крови. Вижу насилие, сожженные напалмом тела. Вижу гриб, нависший над планетой, над испуганными, остолбеневшими в последнем ужасе лицами землян. В других музыкальных вещах меня поражает свежесть цветов, подаренных девушке, и невольно подслушанное признание в любви — истеричное, но такое, как все мы — как наше поколение.

Из дневника Гали.

Получила еще одно письмо от Всеволода. Спрашивает, почему я молчу. Пишет, что очень соскучился по мне. Не дождется нашей встречи. Жалеет, что мне мало лет, а то бы поженились.

Мы познакомились с ним в деревне, куда я почти каждый год ездила к бабке на все каникулы. Он приезжал из Петрозаводска к дяде, дом которого стоит рядом с нашим. Сейчас вот вернулся из армии. Хотя я его больше не люблю — интересно, какой он стал. Ему уже двадцать два.

Говорила о нем с мамой. Она сказала, ни в коем случае не писать, что я его разлюбила. Сева покончит с собой, если прочтет такое письмо. Я хотела ему написать так, как раньше, но все время представляла написанное и зачеркивала. Переписывала четыре раза. Отослала.

Вчера ночью я была у Толи. Когда ушла, мама уже спала, а с ним мы договорились, что в два часа он мне откроет дверь. Толя живет с родителями в квартире как наша. Отец пьяница. Мать работает на одном заводе с отцом. Они маляры.

Толя провел меня к себе. Мы просидели до пяти часов. Он только клал голову мне на колени, но ни разу даже не пытался меня поцеловать. Странный какой-то! Вообще я обратила внимание на то, что он очень ограниченный человек. Кончил восемь классов. Работает на почте. На мотороллере развозит корреспонденцию. В вечернюю школу не ходит. Часто выпивает. А говорить с ним неинтересно. И не о чем. Мы обычно молчим.

Из дневника Миши.

У нас половина недели — теория, а половина — практика. Наша группа экспериментальная, мастерская на территории фабрики. Сегодня в проходной заловили Молчанова. Он рассовал струны по карманам и часть положил во внутренний карман пиджака. А они возьми и выскочи чуть не в нос бабке, проверяющей пропуска.

Когда Молчанова вели к начальнику караула, он чуть не плакал. Молчанов очень толстый, рожей похож на хомяка. Весь в веснушках. Парень тихий, домашний и ворует тихо, а тут вот попался. Теперь его как-нибудь накажут, а ему и так достается в группе почти от всех и ни за что. А кличку ему дали Соленые Яйца.

Из дневника Гали.

Я поняла, что не люблю Толю. Он красивый — а мне не нравится. Его голубые глаза, по которым все сходят с ума, кажутся мне твердыми и плоскими. В него влюблены все девчонки, а он любит только меня. Толя сказал мне об этом сегодня. Хотел поцеловать. Я не дала ему это сделать. Не могу целоваться с тем, кого не люблю.

Ко мне заходила Маринка. Она беременная. Не знает, что делать. Говорит, что в первый раз аборт не всегда можно делать. Она сказала обо всем Сашке. Тот согласился жениться. Но главное в том, что теперь вся ее жизнь ограничится ребенком. Об учебе и о себе будет нечего и думать.

По-моему, ей надо любым способом избавиться от ребенка.

Из дневника Миши.

Вчера после занятий нас с Лашиным оставили натирать пол в актовом зале. Мы опоздали на линейку, а опоздавших всегда заставляют что-нибудь делать. Мы натерли быстро и пошли в вечернюю школу, но по дороге Васька сказал, что у него есть рубль. Мы пошли к дневной школе, которая напротив училища, и натрясли у ребят с полтинник. Купили бутылку яблочного и пошли к Ботаническому саду. Там перелезли через забор и сели в беседке, которую знает вся наша группа. Беседка исписана именами ребят и девочек, словами «любовь» и разными ругательствами. Сделаны даже рисунки с пояснительными надписями. Я не понимаю, зачем ребята это делают. И когда Васька достал нож, я ему сказал, чтобы он ничего не писал.

Вообще странно. Вот Васька. У него чистые, просто прозрачные, голубые глаза. Щеки румяные, даже кажется, что у него всегда повышенная температура. Его и зовут в группе «Маша». А он сейчас хотел написать или нарисовать какую-нибудь гадость. И ведь в голове у него все это уже было представлено. Как-то нелепо.

Из дневника Гали.

Только что у меня были Маринка с Сашкой, тащили на свадьбу. А я не пошла. Как это так? Двоюродные брат и сестра? Говорят, правда, что во Франции это модно, но только представить — брат и сестра.

Сейчас я понимаю, почему все так странно у них было. Как ни придешь, они каждый раз будто из постели. Олег одет наспех, рубашка не заправлена, потный, глаза бегают, и было в нем что-то неприятное, даже страшное. Смотрит на тебя так, будто ты перед ним голая, — я даже стеснялась. А чего ходила к ним, не знаю. И Светка тоже всегда в одном халате, даже без трусов, и лицо недовольное. А на диван садишься, смотришь — покрывало измято, а на нем то лифчик, то трусы Олега брошены. Как их родители не убили? Свадьбу играют! А если бы Светка не залетела? Так втихаря бы и жили. Теперь с коляской скоро будут ходить. Прямо сон страшный!

Из дневника Миши.

Вчера вечером ко мне зашел Генка. В руках у него была завернутая в газету бутылка. Спросил, хочу ли я выпить. Конечно, да! Пошли к его тетке. Он мне про нее рассказывал. Баба, говорил, фартовая. Живет тетя Зина недалеко, на Шестой линии, у набережной, в Бугском переулке. Квартира коммунальная. Один сосед по полгода гостит в дурдоме, а другой, молодой парень, ходит в загранку, а комнату его жена сдает. Квартира паршивая. Первый этаж. Пол дощатый со здоровенными щелями. Трубы ржавые, текут. Ванны нет. Грязища.

Встретила нас тетя Зина неприветливо. Наверное, из-за меня. «Привел... Чего привел... Ходят... Водят...» — бормотала она почти про себя. Одета была в салатно-бежевое кримпленовое платье. Генка говорил, что это ее гордость, за которую она очень боится — вдруг кто продаст, и постоянно перепрятывает. На ногах у тети Зины белые босоножки, а ноги все в синяках и царапинах. Генка развернул газету и дал ей бутылку. Она быстро взяла и, как хищная птица, склонила над бутылкой голову. Генка сказал, что мы поздравляем ее с днем рождения, а батя вот спиртяшки прислал.

Когда Генка меня со всеми познакомил, мы сели за стол. Я огляделся. Комната меньше нашей. Потолки низкие. У стены, за которой живет дурной сосед, полуторная кровать с отбитой местами эмалью. На одеяле, какие выдают летом в больницах, горка грязных подушек. У противоположной стены буфет, который, будто старый пес, облез и протер свою шкуру до костей. В комнате два окна. Света они не дают из-за дома, стоящего метрах в двух перед ним. Между окнами крашенная в фисташковый цвет тумбочка. На ней телевизор «Волхов». Генка говорит, что тетка взяла его напрокат. Телевизор сломался, и она боится нести его назад.

Посреди комнаты обеденный стол, накрытый для праздника. На изрезанной клеенке в алюминиевой кастрюле картошка. В общепитовских тарелках соленые огурцы, грибы, селедка. В алюминиевой миске студень. Стоял еще торт, который тетка заказала на комбинате к своему рождению. Генка говорит, когда заказывают свои, то кондитеры кладут всего столько, сколько положено, а не как обычно. В широкой стеклянной вазе насыпаны орехи и шоколадные обломки, которыми на комбинате посыпают изделия. Тетя Зина вышла, а вернулась с полной сковородой жареного мяса.

Вокруг стола шесть стульев разного калибра, но добытых наверняка в одном месте, на свалке. Мы сидели на этих стульях.

На столе стояло шесть бутылок. Две водки и четыре «семьдесят второго». Тетя Зина поставила спирт и сказала, что они без нас не начинали. Дядя Саша убрал карты и разлил водку. Мы выпили за здоровье виновницы. Дядя Саша разлил еще. Предложил выпить за то, чтобы все было хорошо. Выпили. Водка кончилась. Я сказал, что мы пили за здоровье тети Зины водку, а теперь надо выпить портвейна. В голове шумело, хотелось какого-то движения.

Тетя Валя называла нас ребятками, рассказывала, какие в молодости устраивала вечера. Мы выпили за ее молодость. Тетя Зина сказала, что хорошо бы позвать соседей, которые снимают комнату морячка.

Это были молодые ребята. Ему лет двадцать. Ей, на вид, как нам. Говорят, что муж и жена. Он — высокий, здоровый. Девчонка аппетитная. Яркая, как сырая переводная картинка. Волосы пышные, глаза коричневые, глубокие, с желтым светом изнутри. Нос вздернут. Губы такие, что их хочется сейчас же поцеловать. И сама вся, будто вот-вот... Ноги полные, грудь небольшая. Вообще совсем еще девочка. Они все отказывались, жалели, что не знали о рождении, но потом зашли.