Остров

Один раз я был у Сереги дома. На окне аквариум. Серега стучит пальцем по стеклу — и рыбки сбегаются. Он кормит их мотылем. Танцующих в воде красных червей просвечивает насквозь рефлектор. Серега сказал, что рыбки его узнают.

Меня очень удивило, когда Серега рассказал, что заступился за мать, когда пьяный батя поднял на нее руку. Наверное, Сереге было просто охота почесать кулаки. А бьет он с наслаждением. Он привык бить. Теперь ему некуда девать свое умение и привычку. Раньше он занимался боксом. Подавал большие надежды. Такой человек мог стать чемпионом. Серега бросил бокс, когда его тренер перешел в другое общество.

На теле у него ни жиринки лишней. Фигура как статуя из Эрмитажа, особенно пресс. Бедра. Сейчас много курит, пьет, путается с девками.

Глаза у Сереги коричневые, холодные, даже мертвые. Когда звереет — блестят. Стрижется коротко. Волосы светлые. Он похож на лошадь. Симпатичен лицом. Иногда кажется томным и невинным, но присмотришься — и видишь, что Серега словно новенький штиблет, который успел окунуться и в дорожную грязь, и в дерьмо скотины, — и в его блестящую обувную юность уже въедается и то и другое. Когда Серега дремлет на уроке, то похож на старуху. Он здоровый парень. Но как стремительно разматывается катушка, так Серега жжет свои силы.

Из дневника Гали.

Наконец позвонил Миша. Я так ждала его звонка. Даже рассердилась. Хотела его позлить и сказала, что Сева сделал мне предложение. А Миша пожелал мне счастья в семейной жизни и повесил трубку. Что теперь делать? Когда езжу на фабрику, то выхожу на каждой остановке и жду следующего трамвая, но его ни в одном нет. Надо решиться и спросить у Мишиного друга, с которым он всегда держался вместе, где Миша.

Всеволод приехал вчера и сразу сделал мне предложение. А я его еле узнала. Совершенно отвыкла. Он стал очень неприятный. Или был. Лицо у него розовое. Руки — красные. Он лысеет и носит короткую прическу, только сзади волосы отпущены и завиваются колечками. Глаза как гороховый суп. Сам небольшого роста, не выше меня. Постоянно серьезный, деловой, все знает. Собирается держать экзамены в авиационный институт. Проваливал туда два раза до армии. Теперь, говорит, после службы — льготы. Когда я заговариваю с ним о чем-нибудь сложном, то он уводит разговор в сторону — видно, боится осрамиться. Если включаю магнитофон, то он делает вид, что вслушивается и о чем-то внутри себя переживает, а сам в это время стучит ногой и перебирает пальцами, разве можно? Он — человек, который знает, что ему надо. Вот выбрал меня и все — хоть лопни, а будь его женой. А может быть в нем ко мне что человеческое? Он нарассказал мне очень страшных вещей. В часть, где он служил, приходили из поселка одиннадцати-двенадцатилетние девочки, а вечером прибегали матери, били их и тащили домой. На следующий день девочки опять приходили. А взрослые бабы приходили и просто ложились. Солдаты ставили такой бабе стакан воды с куском хлеба, и ею пользовался кто хотел. Я не могу себе даже представить такой ужас.

Сева остановился у родных. Встречаемся с ним каждый день. За что я его любила? Ведь он первый учил меня целоваться. Как я могла это с ним делать? Сейчас только назло Мишке разрешаю Всеволоду себя трогать. Мне даже хочется иногда ему отдаться назло Мишке. Вчера выпили за встречу, и, выпивший, он смотрел на меня такими сладкими глазами, что стало противно.

Сегодня Всеволод говорил с мамой. Он ей давно нравится, и мне она всегда говорила, что мечтает иметь такого зятя. Мама сказала, что с нашим браком надо повременить, пока я хотя бы закончу училище, а это еще два года, и мне будет как раз восемнадцать. За это время Всеволод поступит в институт и вообще как-то устроится в Ленинграде.

Из дневника Миши.

Я бросил ходить на практику. Ну их всех к черту! Тошнит меня от этих табуреток! Чтобы мать не догадалась — ухожу утром, будто на практику, а сам иду на Петропавловку, залезаю на наш с Лехой бастион и там сплю. Говорят, утром солнечные ванны полезны. Потом иду к зоопарку, перелезаю через забор и хожу смотрю зверушек.

Позвонил Гальке. Она сказала, что какой-то деятель хочет на ней жениться. Я пожелал ей счастья. Не буду больше звонить.

Из дневника Гали.

Я сказала Всеволоду, чтобы он не ходил ко мне и не звонил. Не могу его видеть.

Практика кончилась. Проклинаю себя, что не успела поговорить с Мишиным другом. Не могу даже узнать Мишин адрес — не знаю фамилии. Хоть плачь! Да и плачу часто. Все готова ему простить! Только бы он пришел или позвонил. Где он? Что с ним? Может быть, он умер?

Ко мне заходила Маринка. Она сказала, что все мои страдания по Мишке ерунда. Вот она поняла, что не любит Сашку, а ведь живет с ним. Правда, ничего от него не получает и не чувствует себя женщиной, только больно всегда, но она идет на это ради Сашки, потому что он к ней очень привязан. У них будет ребенок, и родители разрешили им жить. Сейчас они ходят в исполком, чтобы выбить Маринке разрешение на брак. Она сказала, что я зря отказала Всеволоду, а тем более бросила Толю. Он сейчас из-за меня пьет.

Я рассказывала Маринке, как люблю Мишу. Она долго не соглашалась с тем, что можно так сидеть униженной и ждать. Потом сказала, что вообще-то кто его знает. А когда уходила, сказала — хоть я и дура, а она мне завидует.

Я решила, если не буду Мишиной, то ничьей. А если стану его, то после этого покончу с собой.

Из дневника Миши.

Вчера встретил Валеру. Он узнал меня. Мы поздоровались. Валерий был с двумя друзьями и тремя бабами. Они все были поддавши. Он сказал, что если я хочу выпить и послушать фирменный магнитофон, то могу двигаться с ними. Я пошел. Все ребята, кроме Валеры, были хорошо одеты. На нем старые вельветовые брюки песочного цвета, розовая рубаха, завязанная узлом, и грязные кеды. Я был одет еще хуже и стеснялся своего вида. Мы зашли в угловой магазин. Они взяли три бутылки водки и пять «тридцать третьего». Парень с прической как у Гоголя сложил бутылки в кожаный портфель. Его звали Володя. Волосы у него черные, даже с синевой. Лицо белое, точно в мелу. Глаза карие, коровьи, умные. Губы толстые и красные. Зубы плохие, но он все время широко улыбается. Володя выше Валеры, брюки на нем цвета яичного желтка. Очки на пол-лица. Под футболкой впалая грудная клетка. Руки как две плети. Сам словно истощен и изнурен, но, как человек в последней степени утомления, расслаблен и весел.

Мы сели в автобус. Сошли у «Юбилейного». В начале Большого зашли в подворотню. В глубине двора парадная, у которой парень, который был все время серьезен, сказал, что это и есть гнездо. Поднялись на шестой этаж. Открыла девица в роскошном халате. Фигура — полный порядок. Глаза как незабудки, веселые, с виду небрежные к окружающим, а на самом деле она все секет. Сказала, думала — мы не придем. Валерий нас познакомил. Наташа небрежно на меня посмотрела.

Квартира трехкомнатная. Комнаты огромные и мебель в них тоже. Две стены до самого потолка занимают полки с книгами. Стоит старинное бюро и кресло такого же стиля. В углу рояль, а над круглым столом в центре с потолка свисает бронзовая люстра. Во второй комнате два шикарных дивана, трехстворчатый шкаф, трюмо и очень красивый торшер с большим колпаком. Третья комната — Наташина. У нее стоит японский стереомагнитофон, а стены завешаны фотографиями поп-групп, голыми бабами и мужиками.

Володя потащил одну бабу на кухню. Говорил, что та обязана приготовить жратву, это ее профессиональный долг, а Сима смеялась и отказывалась, но потом он ее уговорил. Серьезный парень, которого звали Костей, включил магнитофон. У Кости даже прическа серьезная, а похож он на ковбоя из американского боевика. Телом сухой, как вобла. Узкий, и плечи на одной линии с бедрами. На правой руке серебряный перстень. В него вправлен прозрачный камень, под которым нарисовано женское лицо с ползающими по нему муравьями. Перстень ему сделал Валерий.

Костина баба, Виктория, сказала, что у нее болит голова от этой музыки. Ну и дура! Володя закричал из кухни, чтобы она положила вату в уши и не мешала всем тащиться. Она вообще противная баба! Лицо как смытое дождем объявление: все выцветшее, только губы, накрашенные алой помадой, как у вампира, напившегося крови. Брюки на ней такой ширины, что каждая штанина, если ее зашить с одного конца, сгодится Виктории спальным мешком или саваном. На левой брючине вышита роза. На теле тельняшка, поверх которой джинсовая куртка. Помесь пирата с ковбоем, а на ногах — босоножки на платформе.

Я спросил Валеру, где его жена. Он сказал, чтобы я лучше поинтересовался, где хозяйка дома. Я пошел искать Наташу. Она курила, пуская дым над роялем: Я спросил, чего она ушла. Наташа сказала, что не выносит Тамару, с которой пришел Валерий. И вообще, женился — так ходи с женой.

Володя позвал всех к столу. Валерий говорил разные тосты, а мы пили. Здесь он вел себя развязно: все время лапал Тамару и лез к ней лизаться. Она баба ничего.

Володя с Симой пошли танцевать. За столом Сима все время молчала. На ней было платье весенней травы в черную полоску, и она походила в нем на гусеницу, потому что все время словно хотела свернуться и вела себя так, будто боялась, что с нее сейчас свалится вся одежда и мы на нее будем глазеть. Она часто смотрит в одну точку и все время молчит. Она темная и измятая. Стрижка короткая, но только подчеркивающая, что Сима старше всех. На лице меньше косметики, чем у остальных. Она все время снимала Володину руку со своего зада и недовольно на него смотрела, а Володя говорил, что она напрасно это делает — ведь он считается лучшим массажистом глубоких морщин.

Валерий о чем-то базарил с Костей. Он говорил ему очень интересные вещи, которые не везде услышишь, а Костя отвечал то, что я уже давно слышал, к чему привык и что мне надоело. Я хотел это сказать Косте, но он закрыл мне рот рукой, назвав мальчоночкой, и посоветовал выпить сельтерской. Я не обиделся на него, потому что он гораздо старше, чем я, как и все ребята, и потом, ведь я попал в их компанию случайно, задарма ем и пью — чего же выступать? Я закурил и стал смотреть на Костю: у него благородный профиль, но я уверен, что он не прочь поживиться, а говорит глупости.

Володя с Симой перестали танцевать и вышли. Виктория пошла за ними, вернулась и сказала, что они уже «того». Валера сказал ей, что она сегодня нетерпелива. Назвал ее «цыпой». Пригласил танцевать. Я пригласил Тамару.

Мы выпили уже половину бутылок. Девушки — портвейн, мы — водку. Мне нравилось здесь. Хотел поцеловать Тамару, но кто-то ущипнул меня за задницу. Это был Валерий. Он сказал, что не хотел бы конфликтовать с такой деткой, как я. Хотел ему что-нибудь ответить, но тут вбежал Володя и заорал, что больше не подойдет к Симе на пушечный выстрел и что ему нужна тачка. Хлопнула входная дверь. Это ушла Сима. А мы взялись за руки и понеслись по кругу. Потом, закружившись, упали. Я упал на Тамару и поцеловал ее в губы. Костя с Викторией во время падения закатились под стол, но оттуда, видно, еще долго не собирались вылезать. Вошел Валера, назвал Тамару мамочкой, сказал, что пора плыть. Они ушли, взяв с собой Володю. Наташа сказала ребятам, что они могут идти в спальню. Они, взявшись за руки, вышли. Наташа стала скромнее, когда мы остались одни. Я пригласил ее танцевать. Танцевали спокойно. Я поцеловал ее в шею. Она прижалась ко мне. Кроме ощущения того, что пьян, я чувствовал, что какая-то сила сейчас сомнет меня в комок и бросит к ней в ноги, чтобы потом распрямить уже другим человеком. И я встал на колени и целовал ее руки. От нее очень приятно пахло. Я поднял ее на руки и отнес на диван.

Когда мы легли, я раздел ее. Она все время повторяла мое имя. Я замирал и ждал — она что-нибудь скажет, но Наташа только склоняла голову на мое плечо. Я целовал ее и понимал, что меня уже захватывает новое чувство. И когда она хотела помешать, то я властно прошипел: «Лежи!»... И она подчинилась.

Из дневника Гали.

Мама предлагала мне поехать до конца лета к бабке, а я не согласилась. Конечно, надежды нет никакой, но я все равно жду. Почти не выхожу из дома. Целыми днями слушаю музыку. Мама сдержала обещание и купила мне магнитофон, а Сашка притащил разных кассет с самыми попсами.

Я очень люблю музыку. Но не однообразную и дикую, а более человеческую, не такую злую, какую любят ребята. Когда слушаю, то часто дрожь берет. И будто музыка мне что-то рассказывает и отвечает на мои мысли. Не могу пересказать этого словами, но сердце понимает, и иногда мне чудится, будто музыка говорит, что у Миши есть девчонка красивей и умней меня и он сейчас с ней и целует ее, а меня не любит. А если мы с Мишей встретимся, то нас ожидают какие-то огромные события, и я чувствую, какие они громадные и важные. А чаще всего чудится мне в музыке, что там тоже кто-то тоскует, сидит и ждет любимого человека, а может быть, не встретится с ним никогда. И тут же всем телом чувствую стену между мной и Мишей, и чем нежнее мое чувство, тем меньше надежды проникнуть любви через эту стену, и вижу себя с расстроенными глазами.

Из дневника Миши.

Вот я и стал мужчиной. Но странно — кажется, что я уже давно все это делал и даже привычка была какая-то. А когда к чему-то привыкаешь, это тебя уже не трогает. Вообще Наташка после этого стала для меня из двух половинок, как фильм: люди на экране, а звук из динамиков.

Из дневника Гали.

Иногда мне кажется, что я ненавижу Мишку. Я злюсь на него и думаю, что никогда о нем не вспомню. Но потом вспоминаю и очень хочу, чтобы он хоть минутку побыл рядом, чтобы я могла просто внимательно на него посмотреть. Мне даже хочется поймать Мишку и запереть у себя, чтобы он не мог выйти. Тогда я всю жизнь буду с ним.

Из дневника Миши.

Не могу больше ходить к Наташке. Она понимает, что я ни капельки ее не люблю и нужна она мне как баба. Она говорит, что влюбилась в меня с первого раза. Раньше любила Валеру, но он хоть и талантливый художник, а человек плохой. Баб у него много, а она гордая и не хотела его делить с другими. Я пришел как раз в тот момент, когда у них эти дела разваливались и она его тогда вызвала из комнаты сказать, что не любит и не хочет видеть. Мне Наташка сказала, что я хоть и дикарь, но она меня любит.

А я все время вспоминаю Гальку, даже представляю, что это она со мной, когда сплю с Наташкой. Очень хочу увидеть Гальку. Как странно устроен человек. Вот я: в меня влюблена баба, которая в самом соку, денег у нее завались, и всегда хата. Ее предки сейчас в Венгрии на каком-то конгрессе. Отец — большой ученый, а мать не работает и всю жизнь следит за собой. Они для Наташки ничего не жалеют. Она закончила третий курс театрального института — будет играть в театре. Ну вот, а я рвусь от Наташки к Гальке, к девке, у которой ни кола ни двора, которая не читала ни Шекспира, ни Гете. Но ничего не могу с собой поделать, а ведь даже не знаю, за что ее люблю. Передо мной часто возникают ее глаза — большие, шоколадные и обиженные, как у ребенка. Неужели мы больше никогда не увидимся?! Но как я к ней пойду? Ведь я изменил ей?! Да и она, наверное, сейчас с этим балбесом, как его — Сева?! Тоска!!!

Из дневника Гали.

Он спал на диване одетый, лежал головой к окну, а на его лице было солнце. Я подошла и села рядом. Его загоревшее лицо слегка вспотело на солнце, оно было спокойно. Около носа несколько прыщичков. Странно, но мне это совершенно не казалось противным, как у других ребят. Мне было интересно, что он видит во сне? Наверное, зоопарк, куда хотел меня повести.

Миша был сегодня ночью со мной. Он позвонил вчера вечером. Спросил, можно ли зайти. Конечно, можно! У мамы отпуск, и на две недели она уехала в санаторий. Но даже если бы она была дома, то я пустила бы Мищу.

Он был выпивши, но не сильно. И опять мы сидели с ним, и он был похож на маленького мальчика, а потом стал серьезный, но серьезный как ребенок. Он взял мою руку, поцеловал и стал говорить, что не может жить без меня, что понял, как я ему дорога, что у него нет — нет никого, кроме меня. А я поняла, что не могу без него, и сказала ему об этом, и разревелась как дура. Он целовал меня. Я хотела стать его, но он сказал, что лучше потом, и мы проспали остаток ночи вместе просто так.

Миша хочет на мне жениться! Я сказала, что ничем не хочу стеснять его свободы. И не требую от него ничего. А если он полюбит кого-нибудь, то я ему ничего не скажу.

Из дневника Миши.

Вчера я не выдержал и позвонил Гальке. Она разрешила мне прийти. Я пришел, мялся, а потом сказал, что у меня нет никого на свете, кроме нее. Она плакала, говорила, что все время ждала меня. Я и сам чуть не разревелся.

Я очень хочу жениться на ней. Жалко, что нам только шестнадцать!

1974

ПОНЕДЕЛЬНИК

Жалость забыта Каем вместе с другими чувствами, но когда вдруг он испытывает ее, то это похоже на ощущение инвалидом ампутированной конечности. Сейчас, с трудом себя пробудив, Зверев чувствует до смеха реальный ком в горле, наблюдая красными гноящимися глазами за Ириной. Женщина мечется, зажав ладонью рот, мучимая позывами, в насмешку завещанными прерванной беременностью. Кай растирает отекшее лицо. Смеется. Кашляет.

— Не облюй мои тряпочки, — сипит Зверев, сползая с кровати. Он весь дрожит.

— Скотина, — тихо говорит Ирина.

— Дай воды, — просит Кай. Одеваясь, подходит к зеркалу. «Господи! Мама моя! Черный труп... А физия... физия!? Где же я? Нету?! Как плохо. Ой-ой... Что она во мне нашла? И баба клевая. Молодая... Черт их знает! Надо скорей. Опоздаю».

Входит Ирина с чайником. Ставит. Подходит к окну. Закуривает папиросу.

— А кира не осталось? — спрашивает Кай.

— Ты же вчера все выжрал. — Вздыхает тяжело. Осматривается.

— Могла б заначить. Знаешь, как с похмелья крутит. — Отбирает у нее папиросу.

— С тобой заначишь. Ничего, пива попьешь. — Трогает чайник. Зачем? Согреться?

— Когда пить-то?! Смотри, время! Опоздал. — В дверях он прощается. — Я позвоню.

Сунув руки в карманы, шевеля пальцами в незашиваемых дырах, прижав к бедрам локти, съежившись весь, семенит он к трамваю, тоскливо оглядываясь на пивной ларек.

— Зверев! — кричит в проходной табельщица. Как хочется плюнуть в ее закуренную рожу. «Опять запишет, свиное рыло», — думает он зло.

Когда он, запыхавшийся, входит в отдел копировки, куда посажен на время ремонта мастерской, то Свинюкова, стоя посреди комнаты, усиленно помогая себе короткими сильными руками, делится наболевшим.

— Паразит чертов, сволочь! Так ему и надо, подонку. Я же ведь вначале думала, он — интеллигентный человек, воспитанный. Когда Галька за него вышла, мы их у себя приняли. Ну и с матерью иногда заглядывали в щелку — мало ли что... Молодые... И дочь она мне. Так он однажды выбил дверь, повалил меня, наступил на грудь и разорвал рот. Вот сволочь. Я судиться не стала, плюнула... Я говорю, молодец Вася, что ему надавал. Хоть земля этому черту харю намылила. А Галька его жалеет, говорит, Славка такой добрый, гостеприимный. Конечно, он для Васьки ничего не пожалеет. Ведь тот — важный следователь в Большом доме. Галька говорит, что Славка его и пальцем не тронул, только держал, а Вася все приемы знает и надавал тому и по харе, и по-всякому. От души. Да, черт с ним... Сволочь поганая. Зато приехали до чего загорелые. Галька моя черная. Как йог. — Глаза у Ольги Борисовны сильно выпуклые, подбородки ярусами, щеки лезут на нос и уже выдавили его азартным вздернутым пятачком. Осанка профессионального боксера. Губы больше, чем у сказочной говорящей рыбы. В ней что-то обезьянье, неуклюже-подвижное, от крупной породы. Рассказывает, что до войны играла в женской хоккейной команде. Поэтому и спина такая сутулая, объясняет она.

— Кай, тебе некролог сегодня писать, — замечает Свинюкова художника, с безнадежным безразличием сидящего за столом. — Жалко как Настю! И какая баба живая была, боевая, веселая. Вот только поддать любила. Говорят, муж у нее даже деньги отбирал и вообще крепко держал в руках...

— Я никак не могу понять, — перебивает ее Людмила. — Кто эта Настя? С четвертого отдела, что ли?

— Ну как ты ее не помнишь? — вступает в разговор Ираида Степановна. — Она ходила всегда в таком синем платье с белым воротником. Рукава короткие, спереди, на животе, два накладных кармана.

— Да когда она в синем платье ходила? Что ты врешь? — возбужденно кричит Ольга Борисовна.

— Да как же, ходила!

— Не спорься со мной! — угрожающе клокоча горлом, орет Свинюкова.

— Ну ходила, говорю. Еще просила: «Девчонки! Так все есть, а увидите где хорошую недорогую брошь с красными камнями, возьмите мне». А я говорю: «Куда тебе брошь, она не подойдет к этому платью», а она говорит: «А что мне придумать?» — защищается Ираида.

— Что случилось? — спрашивает Кай басом. Вообще-то у него фальцет, а переходить на бас он пытается будучи лишь в агрессии. Обычно с похмелья.

— Утонула Настя Филиппова. В колхозе. Вчера. Как и что — неизвестно. Говорят, была поддавши, — начинает объяснять Тамара. Нос у нее сапожком, щеки как подошвы со стертым с них лаком отгоревшего румянца. Тамара одна растит сына в кооперативной квартире. Когда уходят мужчины, плачет.

— Почему обязательно поддавши? Вот я сдохну, так тоже скажете — пила больше лошади?! — возмущается Людмила.

— Вообще это ужасно, когда баба нажрется. Уж мужики до чего противные пьяные, а с бабами не сравнить. Иной раз видишь: идет, рожа тупая, вся — извините за выражение... Так бы и убила, — излагает свою точку зрения Свинюкова.

— Девчонки, а что, у нее дети остались? — поворачивается ко всем Людмила.

— Не знаю. Чего не знаю, того не знаю. Вообще никогда не вру, — скороговоркой признается Ольга Борисовна так, будто от того, что она скажет, решится, быть детям у покойной или нет.

— Какой день семнадцатое? — поднимает голову от работы Тамара.

— Тебя что, тоже пригласили? — Людмила вертит в руках циркуль.

— И тебя? — опускает голову Тамара.

— Да вчера Витя звонил, просил меня быть свидетельницей. — Людмила замеряет радиус.

— А мне открытку прислал. Посмотри. — Тамара подходит к Людмиле, та смотрит открытку, говорит: «Много золота».

Тамара отправляется на свое место. Недолго в комнате тихо. Гудят только люминесцентные лампы. Сопит Свинюкова, протирая свой рейсфедер. Кай постанывает в забытьи.

— Девчонки! Куда мне поселить одного студентика? А? Никто не знает? Мы с его родителями отдыхали на юге. Очень хороший мальчик. Вчера пришел и говорит как-то так: «Вы бы не могли принять участие в моей судьбе?» А?! Девчонки? Я так жалела, что уже старая. Думала, вот мне бы годков десять-пятнадцать назад такого мальчика встретить.

— Алинька твой что, в командировке? — улыбается Тамара. Так нежно Людмила называет своего мужа, а Тамара пытается хоть как-то — пусть интонацией, презрительным изгибом ниточки губ — мстить за то, что Людмила всегда безудержно дразнит ее воображение.

— Да, а что? — Людмила щурится.