Остров

В руке — пастила. Магдалина отстраняет конечность и смотрит, словно изучает кондитерское изделие. Вдруг быстро — как братья определяют, «созрев» — в рот. На тарелке руины торта. Вольнотелова трезвонит ложкой, кажущейся в ее руке игрушечной, а на самом деле обеденной, ударяя в плоскость тарелки. Сражается с крошками. Периодически Магдалина приближает к себе левую руку, в которой, чудится, что-то есть, но нет — пусто. Она откусывает кусочек плоти на одном из пальцев — и снова к тарелке. Наросты на окончаниях ее пальцев велики и растрепаны, напоминая зубы, обращенные в пространство корнями.

Насытившись, Вольнотелова откидывается на стонущую спинку стула. Живот ее еще больше выкатывается вперед. Она осматривается, цыкая зубами. Одновременно — палец в нос. Неторопливый поиск и даже борьба. Единоборство. Осталовы не смотрят, но ясно им, что добыча подразумевается на вершине пальца. Шероховатый звук разъятия пальцев, и нечто устремляется во внешний мир.

Баночкой Варенья Осталовы окрестили Магдалину в тот день, когда она, по обычаю подозвав: «Подойди сюда, малышшш», — притянула Диму за талию, продолжая разговор с Анной, всей кистью помяла, словно резервуары клизм, его ягодицы, потом, уже большим и указательным пальцами, больно пощипала за щеку и устало произнесла: «Пусть Дима приедет ко мне за баночкой варенья».

От Магдалины пахнет мертвецами, мальчики боятся ее, но сочиняют все большие небылицы про ее психиатрическую и похоронную практику, про ее обжорство и мужчин. Им становится приятна связь «полезного мушшшины» с «баночкой варенья», и то, что таковым, оказывается, уже может быть Дима, который, хохоча над всей этой околесицей, катается по полу, мочится и портит воздух. Фред, возбужденный видом мальчика, наскакивает на него, как на суку, что своей комичностью лишает Диму возможности дышать, а его всегда более сдержанный брат шлепает кобеля по заду, что еще больше раззадоривает пса, и смеется не раскрывая рта, словно силится прочистить нос. Катя сжимает виски руками. От такого веселья у нее начинает раскалываться голова. Софья Алексеевна опускает книгу на колени, сплетает разбухшие от стирки и долгих лет жизни пальцы и ораторствует: «Анна! Фреда развраитает детей. Про пуохого чеуовека так и говорят: собака! Со двора сгоню: погань! Тубо! — Но, видя, что команды тщетны, добавляет: — До чего опостыуеуа!» Осталова, допечатывая страницу, отыскивает глазами ремень, но стоит ей взять его и направиться к сыновьям, как Фред прыгает на нее, вырывает оружие кары и утаскивает его под стол, откуда угрожающе рычит. А если братья дерутся, пес разнимает их, больно щипля зубами за предплечья. Когда мальчики, дразня Тату, залезают на подоконник, чтобы свеситься затем в форточку и задрать ноги, то Софья, утопив беспомощные восклицания, властно проговаривает: «Фреда! Сними мальчонку!» — и эрдель, сообразивший уже, что вмешательство его необходимо, стаскивает ребят на пол, следов никогда не оставляя, за исключением тех росписей, которые проявляет у братьев на коже любое прикосновение. Он портит из-за них свое сердце, эта заботливая нянька, этот «растлитель», их Фред!

IX

В среду Гейзер был дежурным. На перемене я зашел в класс. Хотел точнее узнать расписание. Марк начал меня выгонять. Я задержался. Гейзер меня толкнул. Вслед плюнул. Попал. Я брызнул в него из умывальника. Марк еще раз плюнул. Я опять брызнул. Он за мной погнался. Нас остановил Сергей Аистович. Сказал — разобраться самим. Мы подрались. Когда Сергей Аистович сказал — закончить, — Марк толкнул меня в спину. Я набил на лбу шишку.

Перед уроком алгебры я подошел к Марку. Похлопал по плечу. Предложил прекратить вражду. Сказал тихонько: «Давай мириться, Гейзер». Он за мной погнался. Я отошел к задней парте. Марка задержал Кислый. Но у Кислого правая рука сломана. В гипсе. Он не мог долго держать Гейзера. Марк не решился драться с Кислым, который сильнее его, а обежал вокруг колонки. Я пробежал к двери. Марк — за мной. Выскочил в коридор. Марк — за мной. Нас увидел Одиссей Митрофанович. Отошел в сторону. Мы пронеслись дальше. Учителя на нас не обращали внимания. Сергей Аистович просил нас не разнимать.

Я влетел в вестибюль. Гейзер стоял на втором этаже. Плевался в меня. Я добежал до входной двери. Марк — за мной. Я выскочил на улицу. Крикнул: «Хватит. Урок начался». Марк ничего не понимал. Как зверь гнался за мной. Я замер у бочки с белой краской. Гейзер не смог затормозить. Проскочил вперед. Схватил доску длиннее себя. Пути назад не было. Я отступил к набережной. Прижался к парапету. Марк бросил в меня доску: я нагнулся. Он взял поменьше. Швырнул. Я отклонился. Она пролетела около уха и тоже шлепнулась в воду.

К нам подошел моряк. Марк его не слушал. Бегал за мной вокруг офицера. Старался ударить в нос. Потом отвернулся. Пошел к школе. Я за ним. Учиться-то надо! Но Гейзер спрятался за дверью. Как только я подошел, он пустился за мной. Мы петляли среди машин.

Я забежал в школу. Мы протопали по залам и коридорам. Потом Марк убежал. Без разрешения вошел в класс. Сел за парту. Одиссей Митрофанович очень удивился. Сказал: «Выйди из класса!» (Приблизительно.) Марк засмущался. Сказал: «Я ничего не делал». (Так говорят свидетели.) Затем вошел я.

Одиссей Митрофанович отправил нас к директору и без справки велел не возвращаться. За нами закрылась дверь. Марк снова погнал меня. Загнал в тамбур около учительской. Сергей Аистович видел, как мы дрались.

Марк убежал. Я — за ним. Он — за мной. Нас остановила Эвелина Карловна. Она не знала, что нас нельзя разнимать. Направила в учительскую. Марк не пошел, остался напротив дверей. Подошла медсестра. Сказала: «Идите, подеритесь». Но потом отвела в свой кабинет. Марк упирался. У себя она поговорила с нами. Отпустила.

Мы зашли в класс. Сказали, что нам разрешили войти. Вошел Сергей Аистович. Отвел нас в большой зал вместе с Уключиным, который получил в четверти шесть двоек и одну тройку.

Мы больше не дрались. Сергей Аистович попросил нас описать нашу ссору. Мы посмеялись. После звонка взяли свои портфели и пошли домой.

В пятом классе — смена классного руководителя. Также запись в дневник новых предметов: литература, география. Иностранный. Прощание с привычными: русский устный, прилежание. Новый руководитель — Сергей Аистович Орешник. Ребята принимают его за старшеклассника. Родители тоже ошибаются. Даже гардеробщица Вермишелева орет на Сергея: «Что ж ты, оболтус, ко второму уроку явился?» А он тихо: «Я — преподаватель русского языка и литературы». — «Извините».

Орешник чересчур худой, а лицом — изможденный. Зуба центрального верхнего у него нет, и благодаря этому он тоже кажется не старше, а моложе. Сергей Аистович — шахматист. «Я всего лишь перворазрядник», — приминает он пятерней зачесанные назад волосы. Смех его надрывен, и собеседники боятся, что перейдет в рыдания. Однако когда Осталовы приглашают Орешника в шахматный кружок, он четыре раза обыгрывает Ревекку Самойловну, а она — мастер. «Ваша наставница много думает», — отзывается Сергей о матче. «У него, я бы сказала, авантюрный тип игры. Шахматист должен следить за техникой, — заключает Ревекка. — Но это между нами. Он же ваш классный руководитель». Оценка рождает кличку Авантюрист. И позже: Авантюра.

Учителя в школе меняются часто. Ребята не успевают запомнить имя-отчество преподавателя, как вместо него — новый. «Такой у нас уже был», — определяют школьники знакомый тип. Совершенно необычным оказывается историк — Одиссей Митрофанович. Все влюбляются в него сразу, забыв свое недоверие к взрослым, свою иронию и враждебность. Девочки в первый же урок задают вопрос: «Что такое любовь?» — «Какую любовь вы имеете в виду? — разводит руки: правую с указкой, левую — с тряпкой для стирания с доски. — Есть любовь к искусству. Это — страсть к литературе, собирание книг. Посещение музеев. Влечение к театру. Многое другое. Любовь к спорту. Это — фанатизм штангистов, бесстрашие альпинистов. Прочее. Любовь к природе. Это — коллекционирование растений. Уход за ними. Оберегание от уничтожения. Есть любовь к животным. Это — собаководство. Содержание птиц. Рыб. Существует любовь к человеку. Это — взаимные интересы. Дружба. Помощь в трудную минуту. Что вы имеете в виду?» Молчание. «Боится», — разоблачает Сережа.

Брюки у Одиссея блестят. Осталовы с Гейзером несутся в перемену за учителем, шагающим широко и часто, и громко шепчут: «Гадючка! Гадючка!» Историк оборачивается. Черты лица его пляшут. «Прочь!» И пронзает воздух указкой. «Гадючка! Гадючка!» — снова за ним.

После уроков учителя собираются в спортзале поиграть в волейбол. Осталовы с Марком подтягиваются со стороны улицы на карнизах и комментируют матч: «Авантюра-то! Авантюра! А Гадючка! Ай, упал! Гадючка упал!»

«Штурм Дворца во время Осеннего Бунта? — переспрашивает Одиссей и двигает рукой, будто подбрасывает ладонью мяч. — Это все равно, если бы морское училище штурмовало нашу школу. Семеро к одному — годится?»

Он является на уроки расслабленным с похмелья или заново пьяным. Школьники принимают исходящий от историка аромат за дезодорант, и только Розеткин, сын пьяницы, молвит: «А это — перегар», — за что зарабатывает от генеральского сына Тачанкина по скуле.

Бессменным с шестого по восьмой класс оказывается физик. «Я не привык бегать», — говорит он, когда ребята, принявшие смену учителя за правило, удивились Ивану Михайловичу. «Мы, Гопко, — сообщает Иван о всем своем роде, — доводим дело до конца». Фразу эту Осталовы связывают с «жестокими мерами» Гопко. Они заключаются в том, что за провинность физик берет ученика левой рукой за загривок, сжимает и шествует так, манипулируя в ритме шагов указкой, до черной лестницы, ведущей в спортивный зал, в кабинеты труда и домоводства, и — на улицу. Замерев у последнего пролета, Иван резко направляет организм школьника вниз. Толпа ступает вслед за Гопко, верещит, указывая туда, где, уткнувшись в стену, сидит ученик. «Он расправляется так только с детдомовцами и детьми пьяниц», — выводит из своих наблюдений Сережа.

Школа в старинном трехэтажном здании. Помещений — масса, и недолго задерживающиеся учителя не успевают со всеми ознакомиться. Директору — Аделине Карловне — этим заняться некогда. Преподаватель слесарного дела — Борис Борисович Расхитилов — знаток дома и, приглашая кого-нибудь из «обаятельных училок» на экскурсию, наказывает захватить провизию и какие-нибудь теплые вещи: «Имеются участки с холодной атмосферой даже в летний период». И, наоборот, в жарких помещениях рекомендует: «Разоблачайтесь, а то распаритесь. Ничего-ничего — здоровье важнее. А я — не в счет. Я ж вам — папочка. Ха-ха». И касается ребрами и щекой спутницы.

У Расхитилова автомобиль марки «Победа» и катер, нареченный «Вперед». Как-то Осталовы, познавшие тайны изготовления трафаретов, скопировали букву «В», затем замазали ее единым для всего судна красным цветом, ту же букву отпечатали на бортах через увеличенный интервал. Не сразу обнаруживает Борис опошление своего корабля. Но в то же утро заполучает кличку «В перед».

Осталовы не только присваивают клички, но и передразнивают учителей, как и прочих взрослых, — речь их, манеры. Усвоенные друзьями, миниатюры хранятся в памяти годами, и когда, время спустя, сочинив и отбросив еще какое-то количество эпизодов, братья встречают тех, прошлых, друзей и вдруг слышат от них давно забытые истории — эхо их, души Осталовых скорбят: «И это — все?»

Было часов одиннадцать. Я шел домой по набережной. Под сфинксами увидел безнадежно пьяного мужичка. Похоже, он собирался повиснуть в воздухе, но неизменно шлепался на мостовую. Вокруг никого не было видно. Он замахал мне руками.

— Hallo, stop! Attends! Donnerwetter[7]. Ой, я же у русских, — он взлохматил волосы.

— Вы что-нибудь хотите? — я подошел.

— Подожди, мальчик. — Впился в меня глазами. — Постой, подожди.

— Я жду. Но зачем вы прыгаете? — Я поеживался.

— Пытаюсь взлететь. — Он икал. — Мне надо домой. На Марс.

— Вы марсианин? Как интересно. — Я захихикал.

— Не надо смеяться над чужой бедой. — Он потрепал меня по щеке.

— Над какой? — Я замотал головой.

— Это долго рассказывать. — Качаясь, он спустился к воде.

— Ой, уделите мне время, а то в школе задали сочинение, а я вот ничего не могу придумать.

У меня был умоляющий взгляд.

— Ну что ж. Слушай... Когда на Земле никого не было, кроме ящеров и прочих тварей, прилетело много космических кораблей. А были в них марсиане. — Он икал. — Около двух миллионов. Высадили их с кораблей, а корабли улетели. Марсиане, оставшиеся на Земле, были сумасшедшими и убийцами. Их изгнали с родной планеты, потому что там такие не нужны. — Он посмотрел мне в глаза. — У нас все честные и умные.

И стали головорезы и ненормальные жить на Земле. Некоторые из них исправились. На них влиял климат. Но остальные их сразу подчиняли себе. Или уничтожали. Постепенно марсиане решили, что они земляне, а то, что их сюда сослали, — легенда. С Марса присылался персонал для перевоспитания изолированных, но назад никто не возвращался. Они не могли взлететь. Также и я. Прилетел, а выбраться не могу. С горя напился и стал как все.

— А почему вы не можете взлететь?

Несчастными глазами он уставился на реку.

Тут появились два человека в комбинезонах. Совсем рядом застонал мотор. Наслушавшись и желая помочь, я решил, что это — марсиане.

Это были милиционеры.

— Стойте! Ведь он же марсианин! — Я подбежал к фургону.

— Ты что, тоже пьяный? — сжала мое плечо рука.

— Нет. — Я отступил. Повернулся. Побежал...

Но теперь я внимательно смотрю на марсиан-землян, стараюсь найти недавно прилетевших. Или исправившихся.

Сергей Аистович объясняет, что весь класс должен собраться у школы в девять часов вечера. Тем, кого родители могут не отпустить, Орешник составляет справки. Являются почти все. Кроме Чибиса (мать и отец у него алкоголики, и вечером Витя не оставляет их одних, чтобы они не учинили пожара), да еще Тестовой, мать которой прислала ответную справку: «Девочка от прогулок в поздневечернее время перевозбуждается. Ответственность за неявку на мне. Мать». Допустив вольный строй, Сергей возглавляет шествие. Иногда он оборачивается, словно дирижер вскидывает руки и напутствует, как себя вести. «Расслабьтесь. Ни о чем не думайте. Не заостряйте ни на чем внимание. Внимание ваше само обратится на нужный предмет». Когда проходят мимо плавучего ресторана «Нерест», Зайцев спрашивает негромко: «А это?» — кулаком указывая в сторону ресторана, а точнее на лампочку, венчающую антенну на его крыше. Лампочка мигает. Гаснет. «Что ты об этом думаешь?» — растопыривает пальцы, будто не говорить, а замолчать призывает ученика. «Не знаю». — «Идемте дальше». Минуют мост. У стен Академии художеств Сергей говорит: «Стоп». Теперь надо еще раз расслабиться и ни о чем не думать. Так все топчутся у здания, когда Сурков вдруг произносит: «Вижу!» — «Что?» — спрашивает Орешник, а сам уже понимает, что ученик узрел именно то, зачем он привел сюда весь класс. «Лампочка», — глотает слюну Сурков. «Где?» — «Там», — указует на крышу здания на той стороне реки. Все поворачивают головы и, нащупав палец Суркова, подымают глаза. На крыше действительно горят две, может быть, лампочки, может быть, источники неведомые, ставшие сразу таинственными. «Поприветствуй их мысленно», — советует Сергей. Глаза Суркова, маленькие, но выпученные, еще больше выпирают от напряжения, сам он, крохотный и нерасторопный, предстает перед сверстниками избранником, предназначенным для общения со сверхъестественными силами. Через какое-то время верхний огонек начинает мигать, а нижний меняет белое свечение на красное. «Спросите: кто вы?» — не отрывая взгляда от крыши, молвит учитель. Фигура Суркова дрожит, а сам он, кажется, сейчас рассыплется от усилий. Внезапно нижняя лампочка гаснет, верхняя же тускнеет до еле различимой точки. «Кто-то повел себя не так. Может быть, нагрубил. — Крестится и шепчет: — Господи! Спаси и сохрани!» Все, как сговорившись, оборачиваются на Зайцева, а он, смущенный, шевелит руками в карманах пиджака. «Надо извиниться», — подсказывает Сергей.

Бежим из школы. В переулке — старик. Всегда стоит здесь, словно принадлежность этого места. Ребята минуют его. Я медлю. Читаю на лице замершего какую-то муку. Подбородок и шея его напряжены, не давая двигаться голове, и только полузакрытые глаза уныло следят за нашим движением. «Ну, беги, беги», — перемещает бетонные губы. Бегу!

Елизавета Платоновна — математик. Осталова представляет ее как специалиста крайне серьезного, могущего очень много дать. Елизавета — старая. Ноги у нее болят, и она почти не показывается на улице. В магазин и по прочим делам курсирует Зинаида Платоновна, сестра. Она моложе. Махонькая, ниже мальчиков, сухонькая. Прыткая. Комарик в шубе. Сережа называет иначе: Водомерка. Существует брат — Платон Платонович — самый бодрый. По утрам — гимнастика. Идя в школу, Осталовы ухватывают глазами его трудоемкие махи ногами. Костюм тренировочный выцвел. Шапочка лыжная. Платон — шахматист. «У меня второй разряд — домашний», — аттестует свою игру. У мальчиков выигрывает, если провоцирует их на медленный темп. В быстром — не более десяти ходов, и старик бросает короля: «Нечем играть». Тактика Сереги, перенятая от Орешника, с первого хода — жертвы. Платон лопает фигуры и, довольный, ощупывает лысый череп: «Чем будешь играть?» Но неожиданно попавшись в ловушку, будто заново видит доску: «Что?»

У Елизаветы широкий профиль и узкий, будто сплющенный, фас. Нос учительницы напоминает Осталовым пестик от медной ступки — такой же длинный, с набалдашником и блестящий. Губа нижняя у Елизаветы так далеко выдавилась вперед, что братья сразу складывают притчу о том, как, наказанная за чересчур солидную компенсацию, назначаемую за уроки, Елизавета, подобно слону, вынуждена таскать бревна, положив на губу и прижав носом. За губой видна клюквенная десна. Она утыкана черными источенными зубами. «Нижние у меня — свои», — хвастается учительница Анне.

В Елизаветиной комнате пахнет дурно, и от старухи тоже — гнилью, — решают Осталовы. Действительно, когда объясняет она теоремы, в нос мальчикам ударяет нестерпимый дух. Они прекращают дыхание. Отворачиваются. «Не вертитесь!» — замечает учительница.

При входе в квартиру Елизавета обязует братьев поменять ботинки на принесенные с собой тапки. Сидя за столом, вдруг отстраняется: «Я слышу запах потных ног». И потом Анне: «Контролируйте детей, чтобы они мыли ноги». «До нее, наверное, доносится аромат собственного разложения», — предполагает Серега.

«У меня разбитый организм, — жалуется учительница Осталовой. И добавляет: — Война. Коллективизация. Война». Во время занятий она принимается вдруг массировать виски. И ученикам: «Сейчас пройдет. Повторите формулы». Но приступ не сникает. Является Зинаида. Сестры переглядываются. Следующий — Платон. Ведет мальчиков во вторую комнату. «Ни один шахматист не возможен без математики. И — наоборот». Играют.

Мальчикам учительница не доверяет. «Меня посещал один двоечник (братья переглядываются). Мать давала ему деньги, а он их присваивал. Мне же от имени матери составлял писульки с извинениями за задержки. На что рассчитывал?» Учительница просит Осталову присылать деньги в конверте, на котором числилась бы сумма, а лучше вручать лично. «Не давайте соблазна».

Получив от Анны очередную плату, Елизавета слабо улыбается: «Ну вот, мы сможем пожить это лето на даче. Кое-что попрошу Зину положить мне на книжку. А из вещей хочу купить кресло-качалку. Это так удобно».

Мебель в комнатах старинная. Висят фотографии в овальных и квадратных рамках. «Портрет наследника», — указывает на одну Сережа. «Это — для истории», — произносит Елизавета.

В день похорон Любанчика Елизавета просит мальчиков зайти к ней, уведомить, что подали фургон. Сообщают. Выбегают на улицу. У машины. Взрослые выносят гроб. Братья скашивают глаза на окна Елизаветы. Их — три. В каждом — лицо. В путанице бликов на стеклах, теней и отражений силятся различить, где — кто. Елизавета наблюдает из своей комнаты. Она — с биноклем.

Занятия с Близаветой обрываются. Намереваясь погулять, — а мальчики решают — не доверяя сестре, — учительница направилась в сберкассу, дабы определить «кое-что» на свой счет. Дорога была не далека, но опасна из-за притаившегося под слоем снега льда. Елизавета упала. «У меня оторвалось бедро, — поведает она потом нанесшей визит Анне. — Теперь мне не удастся выехать на дачу».

После происшествия с Елизаветой Осталова отыскивает новых репетиторов. Их оказывается два: Исай Аронович, математик, — для Сережи и Сидор Лукич, физик, — для Димы. Математик страдает астмой и временами начинает задыхаться и прыскает в себя что-то из баллончика. Когда же он «в форме», то, расколупав шкуру цитруса, манит внука: «Пенхасик, сядь к дедушке наколенки». Делит плод. Дольку — себе, дольку — внуку. Еще у Исая — печень. Лицом он как сушеный гриб. Глаза воспалены. Руки математика в коричневых крапинках. Если Исаю становится неладно с печенью, он застывает, расширя глаза, потом прикладывает к правому боку левую ладонь и обращается в перспективу за окном: «Пенхасик, принеси дедушке грелочку». Внук, не сразу, а после нескольких просьб, тащит по полу грелку. Исай вставляет в тройник вилку и направляет грелку к печени, раздраконивая весь свой комплект одежды: пижамную куртку, рубашку. Исподнее. «Вот так — лучше», — через паузу объявляет репетитор.

Квартира — в бельэтаже. Под окном резвятся мальчишки. Им виден Исай. Дети дразнят старика: кривят рожи, изображают его нос. «Вот видите, как они себя ведут, — говорит он Осталовым и грозит вздрагивающим кулаком. — А это — дети».

Сидор Лукич похож на сахарную голову — так расширяется он по диаметру книзу. Лицо его — баклажан с несимметрично обозначенными на нем глазами и ртом. Нос вздулся как воздушный шар и живет самостоятельно. «У него — слоновая болезнь», — рассказывает брату Дима.

У физика две смежные комнаты. «Скоро получим отдельную. Видимо — две», — себя утешает. Сколько человек проживает с учителем, Дима никак не может сосчитать и говорит Сереже: «У них там — табор». Брат смеется: «Как в столовых».

Сидор хвастается сыном: «Он у меня — штангист. И на работе — все в порядке». Сын представляется копией отца. В молодости. На стене — фотография. «Это — вы?» — «Нет, это брат. Он погиб на фронте».

Обнаружив способность ученика засыпать во время занятий, Сидор успокаивает Осталову: «Это — ничего. У меня, знаете, тоже не все в порядке с головой. Я контужен. Не буду его будить. Так лучше». Он не тревожит мальчика и сам, заведя будильник, впадает в дрему. Так спят они два часа. После Дима идет домой.

Когда братья приходят к своим наставникам, то встречают у них новую вещь. Сережа рассказывает, что математик приобрел ковер, диван. Телевизор. При Диме физику затаскивают стиральную машину. Позже — холодильник. «На наши бабки», — заключает Серега. Осталовы смеются.

Недолго репетиторы питают мальчиков знаниями. У Исая Ароновича случается инфаркт, повлекший его кончину. Сидор Лукич переселяется в больницу, попрошавшись с Осталовой: «Вы понимаете, я периодически должен проводить на психиатрии какое-то время. Мне это — необходимо».

Потеряв Исая и Сидора, стараниями Анны Петровны братья попадают к Актенаиде Глебовне, преподавательнице математики, «могущей дать физику». Фигура у нее как у девочки. Ягодицам тесно в коротенькой юбочке, и они, кажется, в любой момент могут распороть швы.

У Актенаиды дог — Барс. Он черный. С яичным отливом. Небольшой. Раскормленный. Морда его узка для распирающих боков, и пес — смешон. Любитель ласки, дог бодает мальчиков головой — гладь!

Часы занятий оживляются беседами о собаках. О дрессировке. «Мы гуляем в Дебиловке», — делится учительница. Осталовы вспоминают, где гуляют со своей собакой. «Дог — лучшая порода», — определяет Актенаида. Ребята спорят: «Эрдель».

Внезапно учительнице плохо. Она удаляется в другую комнату, завещая мальчикам порешать задачки. Они играют в «морской бой». У Актенаиды — «истощение нервов». «Я сплю по три часа, а каждые полчаса — просыпаюсь», — доверяет она Осталовой. «Что же вы себя так не бережете?» — сочувствует Анна. «Мы хотим поменять свой „Москвич“ на „Волгу“», — признается Актенаида.

Действительно, она усердствует. Переступая порог, братья видят в прихожей двоих-троих ребят, покидающих педагога, а уходя, встречают то же числе в дверях.

После того как Актенаида оказывается в больнице в состоянии, грозящем ей потерей работоспособности, Анна определяет сыновей к Лине Мироновне — знатоку не только физики и математики, но и химии. Возраста Елизаветы, она энергична и подтянута. «Не знаю, сколько мне еще отпущено жить, но энергии моей хватит на столько же», — говорит она Осталовой. Вместо привычных двух часов мальчики просиживают у нее — четыре. «Как-то мама за это расквитается?» — прикидывают они, записывая то, что диктует учительница по трепаной общей тетради.

В комнате у Лины нет ни пыли, ни беспорядка в вещах. Все — на месте. Все — понятно. Вот — этажерка. На ней — книги. Вот — стол. На нем салфетка и кувшин с бессмертниками. Все. Осталовым это необычно и приятно.

Через месяц Анна, собираясь ехать с сыновьями, заворачивает в простыню хрустальную вазу, привезенную ею из Германии. «Куда?» — «Лина Мироновна отказывается от денег».

Теперь, восхищаясь порядком в комнате учительницы, ребята могут видеть на столе вместо кувшина — вазу. В ней — фрукты. «Она ставит на стол презенты, — поворачивается к брату Дима. — Кто — больше?!»

Братья прекращают посещать Лину Мироновну после того, как аттестаты показывают знания их достаточными. Теперь Анна устраивает их на «дополнительные» занятия физкультурой к Глафире Юрьевне, с которой работает в одной школе. Однако не минует года, как до Осталовых докатывается, что Лина скончалась в муках от рака печени.

Глафира Юрьевна отказывается не только от денег, но и от подношений. Она лишь просит Анну, если не в тягость, подогнать сына Леню по английскому. Сын ее — непревзойденный озорник, дошедший в своих проявлениях до того, что шестнадцати лет его упрятывают в тюрьму за попытку к изнасилованию. «А он ничего не сумел сделать!» — возмущается приговором Глафира. К Осталовым Леня относится дружески, и, собираясь, они вытворяют шутки. На вечерние уроки Глафира приводит сына. Занятия мальчиков одновременны с упражнениями девочек-старшекласениц в баскетболе. Здоровенные, в глазах мальчиков, девицы топочут, тряся грудями и ляжками, а Осталовы с Леней, раскинувшись на матах, тихо шутят и громко смеются, пока Глафира не подает команду встать. Леня, несчастно улыбаясь, не подымается. Братья знают отчего, но почему-то тащат его — каждый за руку, пока не выдергивают на середину зала. Он подгибает ноги, а когда девочки, пробегая, косятся на него, Осталовы отпускают Леню, сами смутившись, но он замирает уже на полусогнутых конечностях, никуда не глядя, словно о чем-то задумываясь. Учительница дует в свисток и голосом хриплым: «Ну, что вы? Ну, парень! Играйте!» С Глафирой ничего не сотрясается ни тогда ни после, и по сей день, думается, она, чуть ли не ровесница старушкам-репетиторам, носится по полю, закрепленному за каким-нибудь жэком, покрикивая на будущих матросов: «Играйте!»

X

Сидим с Горловым у купальни. У него — ангина. Я — здоров. Но стесняюсь своих ляжек. Поэтому не купаюсь. Непомерно толстыми они мне кажутся. Сажусь на корточки — они становятся совершенно огромными. Просто неприлично. Еще — ягодицы. Они, по-моему, перешли все границы пристойности. Любые брюки только-только в обтяжку на зад. Чтобы сократить его, изобретаю упражнение — напрягаю ягодицы. Но нет, тщетно! С брюками — трагедия. Лопаются. А еще — часто падаю. Рву штаны. Как закон это. Брюки новые — падение — дыра.

Говорим с Горловым о купании. Я уверен, что смогу дышать под водой, но не делюсь с ним этим, а думаю: почему бы нет? Кислород в воде есть, и мне его хватит. Чем больше вдохов, тем больше кислорода. Хочу попробовать. Кажется это совершенно нетрудным — дышать под водой.

Мы хвастаемся, кто на сколько ныряет. «А ты под водой долго можешь быть?» — его спрашиваю. «Минут шесть», — отвечает. «Как же ты без воздуха?» — замираю, предчувствуя. «А я дышу под водой», — улыбается он.

Замолкаем. Смотрю на физрука. Жирный он. Весь какой-то будто разваливается. Руки в одну сторону, ноги — в другую. Никогда не отрастет у меня такого брюха. Колесом не свернется спина, Зубы будут белые. Изо рта не завоняет.

Год представляется мне лимоном, опоясанным по своему диаметру нитью, на которой, подобно тлям, живут месяцы. Точка соприкосновения декабря с январем находится там, где когда-то был черенок, питавший плод, а я, как светящаяся точка, перемещаюсь по нити. Брат прокрутился на полтора витка больше, чем я, и из-за этого мы в разных отрядах. Мне плохо без брата. На все мои просьбы очутиться вместе с Серегой я слышу — нет! Неожиданно, за столом, прорывает меня. Ужин не вызывает аппетита. Вкуса не разбирая, что-то жую, как давлюсь вдруг едой от подступивших слез и, бросив вилку, рыдаю. Испуганно смотрят на меня ребята. Сочувствие в глазах. Воспитательница волнуется. Рукой прикасается к моему лбу. «Что с ним?» — к ребятам. «У него брат во втором отряде». Рыдания мои сильнее. Воспитательница объясняет, что я — маленький для старшего отряда. Выхожу из-за стола. Из столовой. Иду в глубь территории.

Уметь плакать — это здорово. Накапливается в тебе обида, злоба. Отчаяние. И вот, переполненный чувствами, находишь ты путь к слезам. Обычно это какая-то мелочь, ощущаемая как винтик в огромном механизме, с которого срывает вдруг гайка резьбу и летит в пространство, а вслед за ней, чуть помедлив, как бы поразмыслив, боясь и не желая, разлетается вся конструкция.

Вокруг нет никого. Один я, словно один в лагере. Туалет дощатый — укрытие от глаз людских — не нужен. Отхожу от него. К умывальникам. Тут вдруг пронзает мысль о неразрывности с братом. Плачу. Молюсь. «Господи! Не знаю, есть ли ты? Где ты? Сделай так, чтоб оказался я в одном отряде с брратом. Сделай, пррошу. Мало это так, очень мало, но для меня это очень важно. Я умру, если не буду в одном отрряде с брратом».