Помоги проекту - поделись книгой:
– О! Я знаю! Это вы, вы, барон ван Свитен, знаменитый доктор!
Так, утвердительно и бодро, пробасил мне огромный герр в парике, стоявший у толстобокого золочёного экипажа. От вида париков я настолько отвык, что надолго задержал на белой, как снежная шапка, громаде рассеянный взгляд. Тем временем мне представились:
– Михаэль Штигг. Аптекарь. Единственный в городе. Потомственный, а род ведём от самого Агриппа или как его… Решил, так сказать, завязать знакомство!
– Очень приятно, – отозвался я сдержанно. И как, как только он меня узнал?
Я хорошо представлял, как развернётся беседа… так она и развернулась. «Как вам наш городишко? Прескверный, правда? Нет? А, ну конечно, у нас своё очарование, особенно для вас, городских голов, давно не нюхавших хорошего воздуха. Как находите наши нравы? Просто дикари, но ведь все мы не без греха! Какие новости в столице? Что поделывает императрица, не собирается ли с визитом? А её многоуважаемый муж? Вы и с ним знакомы? Ах да, конечно же! А что аптечные лавки в Вене? А мою вы видели? Да, одни микстуры, да корешки, да пилюли раз в месяц по завозу, но уж чем богаты… Заезжайте, как будет у вас часок, на карты и вино. А то и бал устроим, мы умеем. Не любите балы? Устали от шума? Жаль, жаль, но что ж, понимаю, тогда просто так!» Всё это не требовало от меня особой реакции; с людьми, слышащими больше себя, чем других, обычно достаточно кивать, особенно если не хочешь, чтобы они осаждали тебя вечность.
К счастью, у меня не вытребовали точную дату визита, и я понадеялся впоследствии уклониться, сославшись на завалы неотложных дел. Штигг не был неприятным, в процессе беседы даже несколько раз пытался подсунуть мне засахаренный фундук из красивой серебряной бонбоньерки, но время и силы всё же не хотелось растрачивать на дань вежливости. Откровенно говоря, давящее чувство вины также не располагало к светским развлечениям; про себя я решил, что если и приду на какой-либо здешний бал, то уже добившись хоть каких-то рабочих результатов.
Наконец я спасся от радушного аптекаря и уже собрался на всякий случай укрыться от новых посягательств в карете, но тут же меня окликнули снова, теперь тише и церемоннее:
– Герр доктор? Добрый вечер. Вижу, вы совсем освоились.
Ко мне неторопливо подходил Фридрих Маркус, усталый и явно не без труда вынырнувший из неких размышлений. Приблизившись, он хотел поклониться, но я торопливо подал руку – так мы поздоровались впервые. Секунды две он глядел на мою ладонь не то с удивлением, не то даже смущённо, но тут же эмоция сменилась прежней невозмутимостью. Наши пальцы соприкоснулись; глаза встретились.
– Я ещё во время вашего визита изумился, как вы… – он помедлил, – неформальны. Интересная черта при ваших регалиях.
– Я всё ещё считаю главной своей
– Лакейства… – повторил он и прикусил губу. – Вот как вы видите статусность.
Колеблясь с ответом, я приглядывался к помощнику Мишкольца и пытался определить возраст. В приёмной у меня с этим не заладилось – не то из-за его в буквальном смысле накрахмаленности, не то из-за надменности. Я, несомненно, понял, что передо мной человек молодой; старше Бесика, но младше, например, встреченного в пути англичанина. Двадцать пять? Вспомнилось услышанное вчера – о столичных мечтах Маркуса и о том, как поступает с ним Лягушачий Вояка. Сколько он уже так?..
– Вам, наверное, смешно, – с грустью проговорил вдруг Маркус. Он тоже пытливо смотрел на меня. – В приёмной я ведь не думал, что вы правда пожмёте мне руку.
– Зачем же вы её протягивали? – пряча мирную насмешку, уточнил я.
– Решил вас проверить. – Голубые глаза блеснули из-под довольно тяжёлых век.
Мальчишество, подумалось мне. Всё-таки года двадцать три, не больше… возможно, просто ранняя карьера. Скорее всего, такой безалаберный руководитель, как Мишкольц, сразу вцепился в эту умную голову, поняв, сколько задач можно туда вместить.
– И как, я прошёл проверку? – поддразнил я, но Маркус, не без лукавства на меня глянув, вдруг вкрадчиво продекламировал:
Я без труда узнал необычную балладу. Текст, правда, несколько отличался от привычного варианта, но был даже более метким и парадоксальным.
– Франсуа Вийон? – всё же уточнил я с улыбкой.
– Поэт, путешественник, несостоявшийся висельник и большой оригинал, – кивнул Маркус. – И никто лучше него не дал понять, что судить по первому впечатлению очень сложно, да и второго бывает мало.
– Чей перевод? – заинтересовался я, мысленно повторяя понравившиеся строки.
Маркус вдруг потупил глаза, и я убедился: тут двадцати пяти ещё нет.
– Ваш, что ли? – с некоторым даже недоверием уточнил я, и он кивнул, пробормотав намеренно небрежно:
– Знаю, несолидное занятие. Но мне тоже необходимо как-то отдыхать, а французский язык я знаю в совершенстве. Я ведь очень рассчитываю, что однажды уеду в лучшие края.
Вот он и сказал об этом прямо, и пришлось изображать неведение. Тут же я осознал одну любопытную вещь: «породистая дворняжка» не гнушалась просить протекции у непосредственного начальства, но совершенно не заискивала передо мной. Во время аудиенции Маркус держался, иначе не скажешь, нахально, а сейчас нейтрально; кроме поклона не выказал подобострастия. Откровенно говоря, это радовало; в Вене меня осаждали прихлебатели, расточавшие любезности только ради знакомства с кем-то августейшим или мелкой услуги. Здесь же уже второй недовольный положением юноша – поначалу Бвальс, теперь Маркус – явно презирал столь лёгкий путь. И именно это наводило меня на мысль по возвращении замолвить за обоих слово, если, конечно, они не доставят каких-либо неприятностей и не разочаруют меня.
– Для человека, чья голова постоянно занята серьёзными думами и делами, нет ничего лучше несолидных хобби, в разумных, конечно, пределах, – возразил я. – У меня вот, к примеру, их нет; в основном мои увлечения связаны с работой: читать о болезнях и подобное… – Маркус слушал с интересом, но углубляться я не стал. – А ваш перевод, к слову, великолепен.
– Благодарю, – отозвался он и всё же слегка поклонился, но то был скорее актёрский жест. Одновременно по некоторому напряжению мышц его вытянутого лица я догадался: только что он зевнул, героически не открыв рта и не зажмурив глаз. Изумительное искусство, которое сам я оттачивал на первых совещаниях и которое до сих пор меня выручает. – Что ж, если у вас нет новых вопросов или каких-то нареканий, вынужден откланяться. Длинный день, хотел бы либо отдохнуть, либо разобрать прошения…
– Разумеется, – кивнул я. – И я советовал бы вам отдых, потому что, когда я начну работать более продуктивно, вам не поздоровится…
Он, отступивший было и начавший поправлять парик, остро на меня посмотрел.
– Что вы имеете в виду? – в интонации, только что мягкой и человеческой, опять проступила выхолощенная накрахмаленность, а двадцать три обратились в грозные сорок.
– Всего лишь мои непрерывные отчёты и, вероятно, вопросы! – поспешил уверить я, опять на себя досадуя: расточать такие угрозы человеку, едва живому после рабочего дня.
– О, без малейших проблем. – Маркус, возможно, тоже смущённый своей резкостью, энергично закивал. – Буду ждать этого. До свидания!
На том мы и расстались; удалился он быстро, прямо и бесшумно. То, что шёл он пешком, подкупало, впрочем, вероятно, его дом просто располагался где-то неподалёку. Интересный всё-таки юноша: такие строгие манеры и такое очаровательное увлечение, лёгшее на бесспорное чувство языка и ритма.
Пока я глядел Маркусу вслед, ожидание моё завершилось. Отворились массивные двери часовни, послышались голоса. Последние прихожане, вывалившись на крыльцо, попрощались с Рушкевичем, и он остался один – высокая фигура в чёрном, шатающаяся от ветра. Я окликнул его. Юноша, узнав меня, кивнул, пообещал подойти позже и опять скрылся под сводами. Минуты через три он наконец спустился по широким ступеням и пересёк площадь. К этому времени с неба снова противно заморосило, и я гостеприимно открыл перед ним дверцу кареты.
– Ну наконец-то я вас поймал. Забирайтесь, не стойте под дождём. Я хотел предложить вам со мной поужинать, вы мне как раз нужны.
Рушкевич, вздрогнув и кинув на меня настороженный взгляд из-под упавших, уже начавших намокать прядей, тут же отвёл глаза.
– Простите, но вынужден отказаться. Я успел обзавестись продуктами, точнее, мне их занесли неравнодушные соседи, и я не хотел бы…
Я запоздало осознал, что не думаю о его очевидной, естественной для положения ограниченности в средствах, и поспешил исправиться так, как счёл наиболее правильным:
– На поездку казначеи мне выдали средств больше, чем я мог бы потратить, живя месяц в Праге и еженощно ходя по кабакам. Поэтому я, разумеется, всё оплачу.
Я промахнулся. Рушкевич совсем смутился и пробормотал:
– Да? Тогда лучше бы вы пожертвовали эти деньги нашим сиротам и вдовам или на обустройство госпиталя… мы давно думаем о госпитале при церкви.
Замечание было здравым и потому даже не задело меня. Я уже сделал вывод: более всего, помимо внимания властей, Каменной Горке не хватает денежных вливаний. И, кстати, что-то подсказывает мне, что часть их стоит поискать в карманах Лягушачьего Вояки, когда он объявится. Как там сказал Маркус? Его непосредственный начальник порой «развеивается» в Париже?
– Это непременно случится, обещаю. И не только это. Мои представления о вашем городе и его бедах, скажем так, значительно расширились.
Бесик молчал, не двигался и едва заметно дрожал. Если сегодня ночью он был в гарнизоне, днём проводил службы, успел побывать у маленькой принцессы и наверняка не только у неё, – неудивительно, что его знобило от недосыпа и усталости. Так недолго и слечь. Я покачал головой и распахнул дверцу шире.
– Ну же. Не стесняйтесь. Тем более… – я постарался улыбнуться, – разговор важен, мне необходима ваша… назовём это консультацией. Вы, конечно, можете и сами пригласить меня к себе, тогда я просто закажу из «Копыта» несколько блюд и что-то горячительное, и…
Тут он покраснел – это хоть немного оживило впалые щёки – и кивнул. Края рта дрогнули в слабой улыбке.
– Боюсь, проще мне вас послушаться. Едемте.
От моего внимания не укрылась нетвёрдость, с которой священник залезал в карету, но я не решился предлагать помощь, а лишь сразу накинул ему на плечи плед, а на колени бросил пёструю, вышитую золотом подушку, которую друзья недавно привезли мне из магазина индийских товаров в Лондоне. Она была щедро украшена слонами и какими-то экзотическими растениями; Бесик недоумённо взял её и поднёс к носу.
– Как интересно пахнет… духи?
– Нет, лавандовые соцветия внутри, – пояснил я. – С ней удобно в долгом путешествии, когда всё затекает. Можете пока перевести дух, поедем самым длинным путём.
Вертя подушку в руках, Бесик посмотрел мне в лицо с неожиданно открытой, намного более живой и естественной, чем прежняя, улыбкой и искренним любопытством:
– А вы что, уже запомнили самый длинный? Когда успели?
Усмехнувшись, я устроил другую подушку под собственной шеей и понизил голос:
– У моего кучера дырявая голова. И если ему не подсказывать, он будет плутать по вашим улочкам как раз достаточно долго. – Я высунулся и велел: – Януш, трогай!
Карета поехала. Бесик рассмеялся, подложил подушку под голову и, откинувшись на неё, сразу прикрыл глаза. Пальцы, вцепившись в плед, свернули его на манер кокона. Мне вспомнилась сначала сказка Капиевского, потом – латинский афоризм о том, что aliis inserviendo ipse consumor[27]; он как нельзя лучше подходил этому юноше. Я ещё немного посмотрел на его осунувшееся лицо, потом в окно, за которым проползали лепящиеся друг к другу домики, и после недолгого молчания осторожно спросил:
– Нелёгкий был день?
– В общем-то, обычный, просто рано начался. – Ответ прозвучал обманчиво ровно. – Хотя меня и прежде поднимали среди ночи, люди ведь не планируют, когда умирать, и… – Бесик опять устало взглянул на меня, – не знаю, поняли ли вы, но в последний путь я проводил сегодня двоих. Солдата и…
– Я был у девочки, – глухо откликнулся я. – У принцессы Марии-Кристины…
«И я её не спас». Но мысль об исповеди сейчас, при виде этого болезненного лица и обессиленно вцепляющихся в плед пальцев казалась кощунственной.
– Она сказала мне, – веки Рушкевича снова опустились, ресницы задрожали, – что ей страшно. Анджей Рихтер говорил то же. Обоим почему-то казалось, что дорога в Царство Небесное им закрыта. Я как мог утешил их и ободрил, хотя…
– Они что… – перебил я, вспомнив, что слышал то же, – признавались в грехах, полагая такое? Я ещё допускаю некие прегрешения гарнизонного, но дитя…
– Едва ли. – Бесик нахмурился, закутываясь плотнее. – Вы, наверное, и сами заставали чьи-то последние минуты. Страх смерти иррационален, а представление о грехе субъективно, исходит из каких-то внутренних источников, неизвестных даже священникам.
«А впрочем, все мы грешники. Да, доктор?» Так сказал Вукасович; сейчас я даже перелистываю страницы, чтобы перечитать фрагмент нашего диалога. Хм… определённо, тема греховности в этом городе выглядит несколько острой, едва ли не острее темы безденежья. Задумавшись, я всё же услышал и следующие адресованные мне слова:
– Так или иначе, нет. Они не говорили ничего, что могло бы помочь вам в изысканиях. И вряд ли вы от кого-либо услышите подобное. Ночь не раскрывает тайн так просто.
– Уверены? – Мне было что возразить; теперь я в этом почти не сомневался.
– Да. – Он ответил коротко и стал смотреть в окно. Я хмыкнул. – Что?
– Ничего… – в последний момент я преодолел соблазн проболтаться.
– Может, это и к лучшему. – Бесик вдруг выпрямился и опять посмотрел прямо на меня; от беспокойного движения плед сполз с плеч. – Меньше всего я хочу, чтобы вы столкнулись с чем-то… – он осёкся и мотнул головой, прячась за густыми вьющимися волосами.
Я лукаво уточнил:
– Волнуетесь? Я тронут.
– Нет! – Он тут же спохватился и хлопнул себя по лбу. Я изогнул бровь: загонять это невинное создание в тупик было одно удовольствие; Бесик совсем не умел скрывать эмоций. Он, сдаваясь, вздохнул. – То есть да… Поймите меня правильно, – фразы он подбирал с трудом, – да, нам нужно вмешательство свыше. Но потрясения, которые вы можете принести, если не будете осторожны…
– Потрясения и так происходят, – прохладно напомнил я, всё-таки слегка раздражённый этой робостью. Почему все в городе так завязли в своём диком, тёмном мирке? – И больше, чем вам известно. Спуститесь на землю, так просто всё не утихнет, люди не перестанут умирать, если вы просто лишний раз за них помолитесь; причина глубже. – Увидев, как болезненно он морщится, я смягчился и уверил: – Но я обязательно со всем разберусь. Не так быстро, как рассчитывал, но…
…Но и Капиевский, и этот бедный юноша в чём-то правы, я – потрясение, и у меня есть навыки и знания, на которые тут могут рассчитывать. Оба факта пока скорее вредят мне: ссорят с местными, сбивают. Но это ненадолго. Моя голова достаточно ясна, и я всегда справлялся со сложными задачами рано или поздно, тем быстрее, чем больше людей нуждалось в этом. Обнадёживая себя подобным образом, я улыбнулся Бесику и опять накинул на него плед.
– А вы пока отдыхайте. Не думаю, что завтрашний ваш день будет многим проще сегодняшнего, как и мой.
– Звучит печально. – Но таким печальным, как поначалу, Бесик уже не выглядел. Казалось, ему приятна моя забота. – Но я уже привык, как, думаю, и вы, там, у себя…
– Город погряз в предрассудках и безумии. – Я подался к нему, ловя взгляд. – Нужно что-то с этим делать. Помогите мне найти правду. Я уже просил и прошу снова.
Я не знал, засыпает он или скрывает явственно читающееся в глазах отчаяние. Так или иначе, сейчас глаза эти гасли в тени длинных чёрных ресниц, под отёкшими веками.
– Жаль, вы пока даже не понимаете, о чём говорите и просите…
– И что вижу? Вы правы. Зато я уже знаю, что чувствую.
«…Вы все тут гибнете. Каждый по-своему».
– Мне казалось, вы учёный. – Он сонно приоткрыл глаза.
– Именно. И именно поэтому, возможно, я на той должности, которую занимаю. Разум без сердца очень беден и беспомощен, мой друг. Намного беднее и беспомощнее, чем сердце без разума.
Бесик слабо улыбнулся и, нахохливаясь, забился в угол кареты. Он не сказал на мою просьбу ни да ни нет. Я не настаивал. Остаток пути я дал ему подремать и заговорил снова, только когда нам уже накрыли стол в моей комнате. Внизу было слишком шумно, да и я догадывался, что священник не горит желанием попадаться на глаза прихожанам в такой обстановке: по соседству с картёжниками и в обществе столичного «еретика». Я надеялся, что мою предупредительность оценят и сменят гнев, а точнее, настороженность на милость. Да и сегодняшнее блюдо – запечённая утка с кнедликами и ежевичным соусом – как мне казалось, одной своей золотистой корочкой и запахом поднимало настроение.
Я не предложил Бесику вина или пива, хотя самому мне вопреки обычному состоянию хотелось чего-нибудь такого. Отгоняя соблазнительную мысль и разливая по косым глиняным посудинам гретую воду, подслащённую мёдом и креплённую травяной настойкой, я постарался улыбнуться как можно безмятежнее.
– Не могу не поинтересоваться. Когда вы уезжаете из этих краёв? И куда?
Бесик посмотрел на меня без воодушевления; тема его не вдохновила. Он выглядел посвежее, чем прежде, но ладони, обхватившие чарку, подрагивали.
– Главное – уезжаю, даже не строил пока планов. В Прагу, в Зальцбург или…
– В Вену? – тихо спросил я; мысль закралась ещё до сегодняшней встречи. – Не думали? Знаете, если вы желаете продолжить обучение по естественным наукам и по медицине в частности, я могу замолвить за вас слово в университете, как минимум одна из кафедр которого обязана существованием мне. И поверьте… – уловив нервную готовность заспорить, я прибавил: – Я предлагаю это не в обмен на тайны исповедей или дозволение вскрывать тела усопших. Тут вы мне не помеха.
Улыбка, облегчённая и благодарная, тронула губы Бесика. Она невероятно располагала; я не мог понять, почему Вукасович высказался о нём столь неприятно. Какую жуть он может навевать? Я искренне жалел его, сравнивая невольно с собственным сыном – Готфрид к тому же возрасту обзавёлся небывалой решимостью, целеустремлённостью и прекрасно видит путь, по которому собирается идти. Не то чтобы этот путь меня устраивает, но приверженность ему я уважаю. Бесик же… он напоминал изнеженное растение, которое кто-то слишком рано пересадил в глинистую, почти бесплодную землю. И хотя растение вроде бы зацвело, а в его тени прятались люди, меня не оставляло ощущение, что оно обречено. Уже заболело всем тем же, чем больны окружающие его деревья, цветы и травы.
– Я подумаю, – наконец ответил Рушкевич. – Но пока рано мечтать о подобном. Этот город держит меня. Я его не оставлю. И… я не дам ему захлебнуться, ведь вы правы. Он всё сильнее истекает кровью.
Фраза заставила меня отложить нож, которым я собирался резать утку. Я заглянул Бесику в лицо, но оно оставалось непроницаемым. Тогда я опустил глаза и зачем-то, как под наваждением, достал из кармана платок. Там должен был сохраниться след глины с церковной стены, и он вроде бы сохранился, но… рассматривая белый батист и пятно на нём, я не смог убедить себя, что это глина. Она не настолько въедается в ткань и не становится такой тёмной. И засыхает она иначе. Мне стало неуютно. Я убрал платок.
– Вы хорошо провели ночь? – вкрадчиво спросил вдруг Бесик.
Я вздрогнул. Он, ещё недавно расслабленный, смотрел теперь пронизывающе и неотступно. О эти коварные церковники, или лишь у него так получается? Сложная личность… Может, в чём-то Вукасович и прав, в конце концов, Бесика он знает куда дольше, чем я. Я выдержал этот пытливый взгляд, попросил пояснений и получил их:
– Извините, но выглядите не лучше, чем я. Будто спали так же мало и скверно.
Опять захотелось рассказать о встрече с маленькой химерой и, возможно, даже поблагодарить Рушкевича за крестик. Но в последний момент я передумал и вместо этого поспешил убедить его в полной беспочвенности домыслов:
– Мой возраст. Он просто вгоняет вас в некоторое заблуждение. Я уже довольно стар, именно потому советую поспешить с отъездом, чтобы я успел вам поспособствовать.
Слова подействовали неожиданно: Бесик, ещё сильнее побледнев, с видом хмурым и недоверчивым подался вперёд, через стол, и ненадолго сжал мои пальцы.
– Прекратите. Уверен, Господь дарует вам очень долгую жизнь, если только…
Поделиться книгой: