Помоги проекту - поделись книгой:
Фактор внезапности часто имеет решающее значение. Начав раздувать конфликт, китайцы делали это с непонятной неторопливостью. Хотя, возможно, причина лежит на поверхности: втравив Чан Кайши в военную авантюру, Англия, США и Япония, отнюдь не желавшая усиления Китая, заняли выжидательную позицию, оставив китайцев один на один с неслабым противником — а те испугались. Как бы там ни было, захват КВЖД произошел 10 июля, но лишь к сентябрю на сопредельной стороне собралось почти 300 тысяч китайских войск и до 70 тысяч белогвардейцев, а Мукденская армия, Сунгарийская флотилия и отряды белогвардейцев, находившиеся на территории Маньчжурии, вообще были приведены в боевую готовность только к началу октября.
И тут войска ОДВА под командованием В. К. Блюхера получили приказ нанести упреждающий удар по флотилии и войскам противника.
Двенадцатого октября советская авиация нанесла бомбовый удар по кораблям Сунгарийской флотилии и китайским укреплениям, корабельная артиллерия Дальневосточной флотилии подавила береговые батареи, а пехотные подразделения, высаженные десантом с кораблей, к полудню овладели городом-крепостью Лахасусу, китайской базой для систематических нападений на советскую территорию. Кроме флотилии, крепость оборонял 22-тысячный гарнизон с артиллерией, численность же советского десанта равнялась 1117 человекам, при поддержке 21 самолета и восьми кораблей.
«В операции участвовало восемь оперработников во главе с начальником Особого отделения 2-й дивизии Н. П. Сафоновым. Их задачами в первую очередь было изучение и выявление недостатков по боевой готовности войск; выявление и пресечение антисоветских проявлений, борьба со шпионажем и с фактами перехода отдельных военнослужащих на сторону врага.
Сафонов находился на флагманском корабле, что давало возможность поддерживать связь с командованием и Особым отделом армии, однако сильно затруднило его общение с уполномоченными при полках. С учетом этого, в последующих операциях он оставался при руководстве полевыми войсками.
В числе недостатков работы Особого отдела в Лахасусу можно отметить, в частности, неумение быстро организовать борьбу с начавшимся сразу же „барахольством“ — мародерством, нерешительность в его пресечении. С учетом этого опыта в дальнейшем принимались все необходимые меры предупреждения „барахольства“ как по линии командования, так и Особого отдела»[154].
Победа была впечатляющей: противник потерял убитыми более 200 солдат и офицеров, порядка 150 были взяты в плен; было взято 10 орудий, 10 пулеметов и 13 бомбометов, 5 барж; наши безвозвратные потери составили пять человек. Разбитые китайские части под командованием адмирала Шена бежали в город Фугдин, в 70 километрах от границы.
Через три дня наши войска, принимавшие участие в операции, возвратились на советскую территорию. Но тут китайцы опять вернулись в Лахасусу, куда подошли и свежие силы, а у Фугдина, где оставался адмирал Шен со своим штабом, началось сосредоточение новой группировки войск и уцелевших кораблей Сунгарийской флотилии. Вновь начались обстрелы и нападения на советскую территорию. Тогда советское командование решило провести новую операцию и уничтожить все гарнизоны по линии реки Сунгари, от Лахасусу до Фугдина, и добить Сунгарийскую флотилию.
«29 октября десантные отряды 2-й Приамурской дивизии погрузились на суда и двинулись к Сунгари. На рейд Лахасусу вошли без боя, белокитайцы бежали в сопки. Десант продолжил движение вверх по Сунгари. Спустя сутки корабли Дальневосточной флотилии были у Фугдина. Противник, подготовившийся к обороне, открыл сильный огонь, однако корабельные пушки быстро заставили китайцев замолчать. Подоспевшая авиация потопила все суда Сунгарийской флотилии. Штурмовать город в лоб красноармейцы не стали, это привело бы к большим потерям. Были проведены стремительные обходные маневры. В результате трехчасового боя части китайского гарнизона отступили, оставив Фугдин»[155]. Уходя, наши войска взорвали все фугдинские укрепления.
В этой операции на Фугдин группой Особого отдела, состоявшей из восьми оперработников, вновь руководил Н. П. Сафонов; при флотилии находились два уполномоченных и помощник начальника 1-го отделения ОО ОДВА И. А. Козлов. Перед началом операции военным контрразведчикам был передан из Контрразведывательного отдела Полномочного представительства список всех проживающих в Фугдине белогвардейцев, подлежащих задержанию.
Отметим, что в ходе операции выявились серьезные проблемы со связью. Донесения в Особый отдел армии было положено передавать два раза в сутки, к 12 и 24 часам, для чего группа была снабжена радиошифрами. Однако своей аппаратуры связи военная контрразведка не имела, а войсковая радиостанция была постоянно занята передачей распоряжений и донесений по командной линии. Шифры оказались достаточно сложными для работы в боевых условиях. Поэтому большинство донесений передавалось через телеграф погранотряда, куда начальник Особого отдела группы присылал специальных нарочных.
Зато в первый же день боя выяснилось, что лучшим средством связи с передовой является осведомительная сеть авиации — летчики, возвращавшиеся после бомбежек на аэродром в Михайло-Семеновское для заправки, сообщали особистам самые свежие данные о положении на фронте. Так как представителей разведывательного или оперативного отделов штаба дивизии на аэродроме не было, а командование авиационных подразделений прежде всего интересовалось результатами бомбежки, то эта важная оперативная информация оставалась невостребованной. Зато военные контрразведчики имели возможность ее оценивать, а затем передавать по прямому проводу из пограничной комендатуры в Особый отдел армии. Немедленное предоставление этих сведений командованию армии помогало в руководстве операцией.
Особисты ОДВА не только участвовали в решении армейских боевых задач, но и выполняли оперативные задания в тылу противника. Оперработник Георгий Касьянович Воевода создал и возглавил в районе станции Пограничная боевую группу из бывших партизан, которая действовала на восточном участке КВЖД, парализуя перевозку китайских войск — под откос было пущено несколько воинских эшелонов, взорван железнодорожный мост, разрушен ряд участков телеграфной и телефонной связи. Отряд не единожды вступал в бой с противником, сумел захватить важные оперативные документы.
В ноябре 1929 года Полномочное представительство ОГПУ по Дальневосточному краю и Особый отдел ОГПУ ОДВА возглавил Терентий Дмитриевич Дерибас — начальник Секретного отдела и 1-й помощник начальника Секретно-оперативного управления ОГПУ.
Тем временем изменившиеся погодные условия — естественное похолодание, сковавшее льдом реки, — способствовали активизации противника, получившего широкие возможности для маневра. Наиболее опасным стало Чжалайнор-Маньчжурское направление, где были сосредоточены шесть пехотных китайских бригад, кавалерийская дивизия, два бронепоезда и несколько белогвардейских формирований, вспомогательные и технические подразделения.
В соответствии с поступившими сведениями о намерениях китайцев прорваться к Чите и Байкалу, чтобы перерезать Транссибирскую магистраль и отрезать Дальний Восток от центральных районов России, штаб ОДВА разработал план упреждающего удара. Советское командование не имело намерения начинать широкомасштабную войну против чанкайшистского Китая, однако гоминьдановцам следовало преподать серьезный урок, отбив у них всякое желание посягать на территории северного соседа. Замысел Чжалайнор-Маньчжурской операции заключался в рассечении группировки противника на части и последовательном их уничтожении. Было учтено, что противник имел значительное превосходство в живой силе, но уступал в техническом оснащении.
Операция началась в ночь на 17 ноября 1929 года, а уже к исходу дня китайская группировка была окружена. Генерал Лян Чжуцзян решительно отверг предложение о капитуляции, что было его большой ошибкой: уже 20 ноября он, весь его штаб и еще порядка 250 офицеров и 8 тысяч солдат оказались в плену…
Участвуя в Чжалайнор-Маньчжурской операции, чекистские группы провели изъятие архивов и документов штабов, правительственных учреждений, полиции и белогвардейцев — таковых было эвакуировано три вагона; организовали уничтожение военных складов и сооружений; проверили тюрьмы, освободили политзаключенных; осуществляли сбор и вывоз военных трофеев — оружия, транспорта, материальных средств. Для обеспечения чекистской операции Особому отделу был придан батальон 62-го полка, а для проведения взрывных работ — прикомандированы два дивизионных инженера.
В ходе операции было задержано 424 белогвардейца — из них свыше 160 колчаковских офицеров, а также 1200 китайских военнослужащих; на советскую территорию удалось возвратить 3838 наших граждан — служащих КВЖД и сотрудников советских учреждений, интернированных китайцами.
Произошедшее отрезвило китайскую сторону — 22 декабря 1929 года в Хабаровске был подписан протокол о восстановлении прежнего положения на КВЖД, а 25 декабря Китай покинул последний эшелон с советскими войсками. Напомним, что это был первый локальный конфликт такого уровня после окончания Гражданской войны и реформы армии 1924 года…
«В приказе ОГПУ СССР № 344 от 25 июня 1931 года отмечалось, что „в период конфликта на КВЖД органами ПП ОГПУ ДВК был выполнен ряд ответственных заданий по борьбе с контрреволюцией“. „За успешное проведение боевых операций с белокитайцами“ пистолетом системы „Маузер“ калибра 7,65 были награждены начальники особых отделов 2-й дивизии Н. П. Сафонов и 5-й Кубанской кавдивизии А. Н. Поморцев, помощник начальника Особого отдела 35-й дивизии А. Ф. Сафроненко, уполномоченные Особого отдела 36-й дивизии П. И. Воронин и П. А. Савельев. „За активное участие в разработках боевых операций против белобандитов“ „Маузером“ калибра 6,35 с надписью „За храбрость и активное участие в борьбе с контрреволюцией от Коллегии ОГПУ“ были награждены помощник уполномоченного Особого отдела 5-й кавбригады И. Н. Егоров и помощник начальника 1-го отделения ОО ОДВА И. А. Козлов»[156].
ОДВА была награждена орденом Красного Знамени и стала именоваться Особой Краснознаменной Дальневосточной армией. Командарм В. К. Блюхер в мае 1930 года стал первым в нашей стране кавалером ордена Красной Звезды.
Следует вспомнить, что тогда же военным контрразведчикам приходилось принимать участие и в решении проблем сугубо «внутреннего» характера — бороться с пресловутыми «внутренними врагами». С 1922 года и потом, до реорганизации 1941-го, в краях и областях существовал институт полномочных представителей ОГПУ, которым подчинялись и войска, и органы ГПУ, а также органы военной контрразведки в армии. Полномочный представитель мог привлекать их сотрудников к решению любых оперативных задач, в том числе и не связанных с контрразведывательным обеспечением войск. Между тем количество «внутренних врагов» не имело тенденции к сокращению, а само понятие варьировалось. Для примера достаточно вспомнить, как левые эсеры, соратники большевиков по Октябрьскому восстанию, уже в 1918 году превратились в «злейших контрреволюционеров» и были успешно «побеждены».
К 1930 году «враг внутренний» оказался гораздо более серьезным и многочисленным…
Весной 1928 года был составлен пятилетний план коллективизации крестьянских хозяйств, в соответствии с которым к концу этого периода, к 1933 году, в колхозы должно было объединиться 4 процента российского крестьянства. Потом начались корректировки, «встречные планы», всяческие бюрократические и идеологические игры, и в апреле 1929-го план уже предусматривал объединение 16–18 процентов крестьян. С тем коллективизацию и начали — на «голом месте», без достаточной проработки и подготовки, да еще и с очередными «повышениями» и «перевыполнениями». В итоге… «Страна вступала в новую гражданскую войну. В 1929 году было 1307 крестьянских выступлений, в них участвовало около 300 тысяч человек, в январе — марте 1930 года — более 2700 массовых выступлений (это без Украины), в которых приняло участие свыше миллиона человек»[157].
Вот вам и «враги внутренние»! А «если враг не сдается…» — то мы знаем, что с ним надо делать. Главное для власти: не признавать собственных ошибок. «История принадлежит победителям!»
«Тридцатого января 1930 года Политбюро приняло директиву „О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств и сплошной коллективизации“ (
В национальных районах (Северном Кавказе, Средней Азии, Казахстане) в отряды восставших входили несколько сотен, даже тысяч человек. Против них направлялись регулярные войска и части ОГПУ.
Ситуация приобрела неожиданный оборот. И 20 февраля 1930 года Политбюро приняло постановление „О коллективизации и борьбе с кулачеством в национальных экономически отсталых районах“, в котором осуждались спешка и механическое перенесение методов коллективизации районов сплошной коллективизации на национальные территории. В русских районах торможения не было»[158].
Такая сложилась ситуация. И тут многие партийные и советские руководители на местах попытались отвести главную роль в «наступлении на деревню» Красной армии. Но ведь армия, как издавна повелось на Святой Руси, — по своему социальному составу преимущественно являлась крестьянской! Одно дело, когда воевали с белыми или громили восставшую «матросню»: трения между «пехотой» и «флотскими» всегда были. Но что могло произойти, если бы в процессе реализации курса на «сплошную коллективизацию» повсеместно использовали красноармейцев? Куда они могли бы повернуть штыки?
Тут и произошли так называемые «медынские события», которые благодаря военной контрразведке получили широкий резонанс и заставили руководство страны и армии принять воистину спасительные для себя, да и для страны, которая могла скатиться к новой гражданской войне, решения.
«30–31 января 1930 года 243-й стрелковый полк 81-й дивизии, дислоцированной в городке Медынь, Вяземского административного округа (ныне — Калужская область), принял участие в операции по „изъятию ценностей у торговцев, недоимщиков и лишенцев“. Таким образом райком партии решил должным образом отреагировать на Постановление ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. „О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству“. Партработников не смутила разница между жителями города, занимавшимися торговлей и ремеслом, и зажиточным деревенским населением, о котором, собственно, и говорилось в Постановлении ЦК.
В 10 часов 31 января уполномоченный Особого отдела ОГПУ по полку доложил по линии ОГПУ об участии красноармейцев „в раскулачивании“. Через Особый отдел ОГПУ МВО информация проследовала в Наркомат по военным и морским делам — военные контрразведчики оценили „медынский инцидент“ как политическую ошибку. В дополнительном донесении начальник ОО ОГПУ МВО сообщил некоторые особенности данной акции: участие военнослужащих в проведении обысков, во время которых они похищали вещи и деньги, поедали отобранные у обыскиваемых продукты.
По результатам расследования нарком К. Е. Ворошилов направил в военные округа директиву, запрещающую привлечение войсковых частей к операциям изъятия или охраны выселяемых „кулаков“. Суть этой директивы была также изложена в приказе ОГПУ от 2 февраля 1930 года — в соответствии с ним привлекать войска для проведения подобного рода операций разрешалось лишь с санкции революционных военных советов военных округов или РВС СССР. Это положение не распространялось на некоторые округа, например, Средне-Азиатский, Северо-Кавказский, где активизировали свои действия националистические силы. В Дагестане, Чечне, Средней Азии, где в эти годы большой размах приобрело „повстанческое“ движение, боевые операции проводились силами войск РККА»[159].
В 1933 году указания о запрете использования армии в «раскулачивании» и прочих карательных и репрессивных акциях против деревни были оформлены в виде приказа РВС СССР — в нем, кстати, в очередной раз напоминалось о «медынском деле». Приказ оставался в силе на протяжении многих последующих лет, а «раскулачиванием» было поручено заниматься внутренним войскам ОГПУ.
В то же самое время органам военной контрразведки вновь официально разрешили выполнять их основную задачу. 9 августа 1930 года был подписан приказ ОГПУ об усилении борьбы со шпионажем, контрреволюционными и антисоветскими проявлениями в частях РККА, в соответствии с которым особым отделам предоставлялось право проводить «работу по линии шпионажа и контрреволюции» в районах комплектования территориальных частей — воинских формирований, создававшихся на основе территориально-милиционной системы, и категорически запрещалось «производить кому бы то ни было аресты военнослужащих, помимо особорганов».
Неудивительно: обстановка накалялась буквально на всех направлениях. К примеру, «на эстоно-советской и латвийско-советской границе функционировало большое количество разведпунктов и постов. В Изборске, Печорах, Дерпте, Абрене (латвийское название станции Пыталово), в местечке Зилуппе функционировали как разведывательные пункты, так и посты, что было связано с географическим положением этих населенных пунктов в непосредственной близости от границы с Советской Россией. Также активно действовали Голышевский, Ритупский и Покровский разведпосты. Вся их разведывательная работа координировалась разведывательными и контрразведывательными отделами Генерального штаба Эстонии и Латвии.
Основной задачей деятельности разведывательных отделов являлось собирание сведений об организации и происходящих реорганизациях РККА, о вооружении, маневрах, дислокации, передвижении войск, состоянии железных, шоссейных и грунтовых дорог, автотранспорте, авиации и морском флоте, а также добывание приказов, планов, фотоснимков, военных книг и журналов о РККА, РККФ и ВВС. В этих материалах были также заинтересованы разведки Германии, Великобритании, Франции и Польши, с которыми прибалтийские спецслужбы поддерживали чрезвычайно тесные контакты»[160].
Одиннадцатого августа 1930 года председатель ОГПУ при СНК СССР В. Р. Менжинский направил во все полномочные представительства циркулярное письмо, в котором говорилось, что внутренняя и зарубежная контрреволюция делает ставку на проникновение в армию, а потому, в связи с опасностью надвигающейся войны, необходима «перегруппировка сил». Высказав свое мнение, что с наибольшей эффективностью обеспечить безопасность РККА может только объединенный «сверху донизу… единый и мощный аппарат», включающий в себя подразделения Особого, Контрразведывательного и Восточного отделов ОГПУ, Менжинский предлагал полномочным представителям за две недели подготовить свои соображения по проектам штатов.
В итоге «в целях создания мощного и мобильного контрразведывательного аппарата, пригодного к работе как в мирное, так и военное время, приказом ОГПУ от 10 сентября 1930 года „О реорганизации особых отделов органов ОГПУ“, КРО и Восточный отдел ОГПУ были расформированы и влиты в Особый отдел. Обновленный ОО, который возглавил Я. К. Ольский-Куликовский, включал в себя следующие подразделения: 1-й отдел (начальник В. А. Стырне) — борьба со шпионажем, наблюдение за иностранными посольствами, консульствами и их связями, за национальными колониями в СССР; 2-й отдел (Н. Г. Николаев-Журид) — борьба с кулацкой, повстанческой, белогвардейской контрреволюцией, молодежными контрреволюционными организациями, бандитизмом и контрреволюционными организациями, связанными с заграницей; 3-й отдел (Т. М. Дьяков) — борьба с националистической и „восточной“ контрреволюцией, со всеми видами шпионажа со стороны государств Востока — Афганистан, Турция и Персия, наблюдение за соответствующими посольствами, консульствами и национальными колониями в СССР; 4-й отдел (Л. А. Иванов) — оперативное обеспечение штабов, частей и соединений РККА и РККФ, оборонного строительства и военно-учебных заведений. В марте 1931 года отделы были переименованы в отделения»[161].
«Мой непосредственный начальник Ян Калистович Ольский, начальник Особого отдела и член Коллегии ОГПУ, затребовал это дело (дело „
Для молодых чекистов Ольский был авторитетнейший человек…»
«Так вел себя и начальник Ивановского УНКВД старый заслуженный чекист Владимир Андреевич Стырне, игравший видную роль в знаменитых операциях ВЧК — ОГПУ в первой половине 20-х годов („Трест“, поимка Савинкова и пр.). Стырне аккуратнейшим образом доводил поступающие из центра директивы до своих подчиненных, но сам (насколько мне известно как помощнику начальника УНКВД по милиции, а также как человеку, находящемуся в близких отношениях со Стырне на правах старого знакомства по Москве) не проявлял никакой инициативы в этом направлении. Не создавал сенсационных дел на троцкистов-террористов и с разоблачениями в печати „кровавых методов врагов народа“ не выступал».
«…один из выдвиженцев и ближайших сотрудников Н. И. Ежова… Один из главных организаторов массового террора в рядах высшего комсостава РККА… При очередном переформировании НКВД 29.9.1938 г. Николаев-Журид стал начальником 3-го (контрразведывательного) отдела ГУГБ. К этому моменту звезда Ежова уже закатилась, и хотя он и оставался на посту наркома, большинство дел сосредоточилось в руках Л. П. Берии, который начал аресты сподвижников „железного наркома“. 25.10.1939 г. Николаев-Журид был арестован».
Кстати, вот интересные статистические данные, которые характеризуют уровень образования и подготовки сотрудников, их социальное происхождение.
«Среди 117 членов объединенной ячейки Особого и Контрразведывательного отделов с высшим и незаконченным высшим образованием было 12 человек (10,3 процента), со средним и неполным средним — 43 человека (36,8 процента), с низшим — 57 человек (48,7 процента), данных нет — 5 человек (4,3 процента).
В Контрразведывательном и Особом отделах было 36 рабочих (30,8 процента), 27 учащихся (23,1 процента), 26 служащих (22,2 процента), 8 крестьян (6,8 процента), 6 интеллигентов (5,1 процента), один сотрудник КРО в прошлом был священником (Т. С. Малли — бывший католический дьякон из Австро-Венгрии, затем капеллан, попавший в Первую мировую войну в русский плен), один — профессиональным революционером-партработником (А. Р. Формайстер), по двенадцати членам ячейки данные отсутствуют»[162].
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 августа 1931 года — официально оно было оформлено в виде постановления ЦИК СССР от 17 сентября — окончательно закрепило новый статус военной контрразведки. Отныне Особый отдел подчинялся непосредственно ОГПУ, а потому из Положения об Особом отделе были исключены пункты, предоставлявшие Реввоенсовету право давать ему задания и контролировать их выполнение.
Особые отделы были тогда образованы во всех полномочных представительствах ОГПУ, а через год, приказом ОГПУ № 2/1 от 1 января 1931 года, ОО всех дислоцированных в краевых и областных центрах корпусов и дивизий РККА были слиты с аппаратами особых отделов ПП; аналогично обстояло дело в центрах оперативных секторов ОГПУ. В результате этой реформы органы военной контрразведки полностью выводились из-под контроля военного командования, с которым у руководства особых отделов нередко складывались достаточно напряженные взаимоотношения.
Таким образом, к началу 1930-х годов в основном была восстановлена единая и жестко централизованная система органов безопасности в армии и на флоте. Особым отделам вменялось в обязанность вести борьбу со шпионажем и «контрреволюционными проявлениями» как в воинских частях и учреждениях РККА, так и в их окружении. В сферу оперативного обслуживания Особого отдела входили также военные и пограничные вузы, войска ОГПУ и погранвойска, военизированная пожарная охрана ОГПУ и части особого назначения.
В августе 1931 года начальником Особого отдела ОГПУ был назначен бывший начальник Экономического управления ОГПУ Г. Е. Прокофьев, в ноябре того же года ставший заместителем наркома Рабоче-крестьянской инспекции СССР. Его преемником стал бывший начальник Секретно-оперативного управления ГПУ УССР, заместитель начальника ОО ОГПУ И. М. Леплевский, но уже с июня 1933 года ОО ОГПУ СССР возглавил М. И. Гай, ранее находившийся на политработе в войсках ВЧК — ОГПУ, а также в Экономическом управлении ОГПУ; с декабря 1932 года он был заместителем начальника Особого отдела.
«После назначения Ежова народным комиссаром внутренних дел было совершенно ясно, что вся деятельность нашей группы, а также „право-троцкистского блока“, будет вскрыта. Ежов уже начал разгром кадров заговорщиков и, конечно, мог добраться до центра блока и до меня в частности.
И вот, во имя спасения нашей организации, во имя спасения Рыкова, Бухарина и других, мы решили убить Ежова…»
Между тем «железный нарком» (он же «кровавый карлик») Н. И. Ежов будет расстрелян 4 февраля 1940 года по обвинению в подготовке «террористических акций против руководителей партии и правительства во время демонстрации на Красной площади в Москве» 7 ноября 1938 года. Похоже, все только и мечтали убить друг друга…
«В 1931 году Леплевский был переведен в Москву, в центральный аппарат, где семь месяцев возглавлял особые отделы Главного управления госбезопасности НКВД. Именно под его непосредственным руководством и с его участием военные контрразведчики чинили расправы над известными со времен Гражданской войны военачальниками — Тухачевским, Якиром, Корком, Уборевичем и другими…
В апреле 1938 года Леплевского арестовали по тем же кошмарным обвинениям, которые он сам предъявлял сотням и тысячам: его обвинили в участии в антисоветской троцкистской организации, сделали из него руководителя враждебного „заговора НКВД на Украине“».
«Незадолго до окончания следствия я был свидетелем следующего разговора, происходившего в кабинете начальника 8-го отделения экономического управления М. И. Гая.
Докладывая Гаю о показаниях кого-то из подследственных, Счастливцев высказал сомнения в их правдивости. Поскольку допросы проходили в Свердловске, Счастливцев высказал предположение, что показания эти даны под нажимом Успенского. При этом он приводил ряд доводов, на основании которых у него эти сомнения возникли.
— Брось трепаться, — сказал Гай. — Успенский знает, что делает, он опытный оперативник.
Гай махнул рукой, показывая тем самым, что разговор окончен».
На принадлежность к Экономическому управлению стоит обратить особое внимание. Ветеран и историк органов ВЧК — ОГПУ — НКВД Б. И. Гудзь[163] свидетельствовал, что данное управление ОГПУ изначально явилось инициатором и рассадником всех сфальсифицированных, «липовых», как их тогда называли, дел. «Дела по всем этим процессам вело Экономическое управление; даже по ложным обвинениям меньшевиков — а ими занимался Секретный отдел, было там специальное отделение — дело вело это управление. Видимо, здесь аппарат и, соответственно, руководство оказались самыми неустойчивыми — вот и лепили дела, очень далекие от правдоподобия, добиваясь от обвиняемых показаний под диктовку»[164].
Первым из сфальсифицированных дел стало так называемое «Шахтинское дело», затем якобы был выявлен шпионско-диверсионный подпольный центр, получивший наименование «Промпартия»…
К числу первых «громких» дел 1930-х годов относится также операция «Весна», начатая на Украине по инициативе председателя ГПУ УССР и полномочного представителя ОГПУ В. А. Балицкого и начальника СОУ ГПУ УССР и Особого отдела Украинского военного округа, уже названного выше Израиля Моисеевича Леплевского — будущего руководителя Особого отдела ОГПУ.
Вообще тема фальсификаций и неразрывно связанных с ними репрессий — сложнейшая и неоднозначная, к тому же еще до крайности политизированная. Например, историк и ветеран спецслужб А. Б. Мартиросян[165] склонен видеть за делом «Весна» реальный заговор военных, однако не пострадавших в итоге военспецов — бывших офицеров императорской армии, но «прославленных героев Гражданской войны», которым «бывшие» очень мешали на их карьерном пути. Версия хотя и очень смелая, но не лишенная оснований.
«…от них, блестяще владевших стратегией и тактикой армий европейских государств, обладавших колоссальным боевым опытом как Первой мировой, так и Гражданской войн бывших офицеров и генералов, и решили избавиться „герои“ Гражданской войны. Избавиться в канун ожидавшегося вооруженного нападения с Запада. Потому что эти „герои“ готовили поражение своей страны. А бывшие золотопогонники могли всерьез помешать им. Они-то всегда были за Россию… Целенаправленно репрессировались или в лучшем случае просто изгонялись из Вооруженных сил наиболее сильные, образованные, обладавшие колоссальным боевым опытом офицеры и генералы. Изгонялись также и наиболее сильные военные педагоги из числа бывших царских офицеров. Изгонялись те бывшие царские военные, которые имели отличные от взглядов „героев“-верхоглядов точки зрения на принципы обороны России, хотя бы и Советской. Особенно ярко это проявилось в деле выдающегося русского военного теоретика генерала Свечина — сторонника стратегической обороны. Против него-то и выступали Тухачевский и К°, которые, напротив, пропагандировали безумные идеи превентивного нападения на соседние государства. Кстати говоря, Свечина спас — вытащил из тюрьмы — именно Ворошилов.
Изложенное, конечно же, не означает, что все изгнанные из рядов РККА бывшие золотопогонники были невинны аки агнцы Божьи. Утверждать подобное было бы глупо. Часть из них действительно участвовала в различных контрреволюционных организациях»[166].
В принципе, для понимания обстановки этого достаточно, и нет смысла подробно разбираться во всех перипетиях оперативного дела «Весна». Суть его была в том, что под подозрение сотрудников Украинского ГПУ попали бывшие офицеры, состоявшие на службе в РККА на командных, штабных и преподавательских должностях. «Бывшие» априори считались «врагами внутренними», а от такого «клейма» отделаться ой как трудно. Тем более что они не просто затаились, копаясь на своих огородах — впрочем, и таких тоже «брали», потому как все офицеры были на учете еще в ВЧК, — но занимали «активную жизненную позицию».
Они понимали не только реальную опасность возможности грядущих войн, но и то, что такие войны будут собой представлять, в корне отличаясь от возведенной в абсолют Гражданской и забытой Первой мировой. Исходя из этого понимания, они были энтузиастами механизации и моторизации армии, призывали усилить работу по военной подготовке в вузах, стремились «теснее сплотиться, обмениваться опытом и почаще видеться». В общем, нормальное поведение военных профессионалов, людям штатским непонятное, а потому и подозрительное.
Было возбуждено уголовное дело. Следствие в частях Киевского гарнизона окончилось в мае 1931 года: в обвинительном заключении на 121 военнослужащего было сказано о раскрытии «подпольной военной офицерской контрреволюционной организации», являющейся частью «Всесоюзной военно-офицерской контрреволюционной организации», — звучит-то как, сугубо по-советски! — образованной в Москве в 1923–1926 годах с целью свержения советской власти путем вооруженного восстания «на фоне войны и возобновленной интервенции». Интервенцией тогда и не пахло — не считать же таковой робкие попытки гоминьдановцев, «подставленных» западниками?
Леплевский сумел раздуть дело «Весна» почти до масштабов прогремевшей «Промпартии». Следственные мероприятия метастазами пошли буквально по всей стране, были продолжены в Москве и Ленинграде, в Центрально-Черноземной области и в Белоруссии, на Северном Кавказе и в Закавказье, на Балтийском и Черноморском флотах. Всего через судебную «тройку» при Коллегии ГПУ УССР и Коллегию ОГПУ прошли 2014 арестованных по делу — в том числе 305 военнослужащих; 27 военнослужащих и 546 гражданских лиц были расстреляны. Оно неудивительно: у «липачей» — существовал тогда такой термин — нашлись свои могущественные «покровители». А потому, «при явной поддержке заместителя председателя ОГПУ Генриха Ягоды это дело было раздуто до огромных масштабов. В числе многих незаслуженно арестованных оказались известные деятели Красной армии, бывшие генералы старой русской армии А. И. Верховский, А. А. Свечин, А. Е. Снесарев, Н. Е. Какурин и другие»[167].
Но тут «коса» чуть было «не нашла на камень»: летом 1931 года материалы операции затребовал тогдашний начальник Особого отдела ОГПУ Я. К. Ольский. Изучив их, он провел повторные допросы ряда арестованных и опротестовал выводы следователей. Ольский, как известно, «и раньше ратовал за укрепление законности в деятельности ОГПУ, был принципиальным противником фальсификации и фабрикации дел».
Кстати, можно вспомнить, что в 1930 году, когда в очередной раз сгустились тучи над тогдашним командующим войсками Ленинградского военного округа М. Н. Тухачевским — человеком, некогда близким к Троцкому, обладавшим «бонапартистскими замашками», большими амбициями и к тому же довольно «невоздержанному на язык», — Ольский и тогда занял принципиальную позицию.
«14 октября [1930 г.] Сталин встретился с Менжинским и начальником Особого отдела ОГПУ Я. Ольским, которые познакомили его с новыми показаниями об антигосударственных замыслах Тухачевского. Сталин хотел разобраться в ситуации, поэтому и был вызван Ольский. Конечно, это вовсе не означало, что он не доверяет Менжинскому, данный факт просто характеризует методы Сталина.
И Ольский не поддержал мнение Менжинского об аресте Тухачевского, он выразил сомнение в достоверности показаний арестованных»[168].
На сей раз «гроза» обошла «красного маршала» стороной…
Однако по делу «Весна» Ягода нашел поддержку у председателя ОГПУ В. Р. Менжинского, который еще с апреля 1929 года практически отошел от дел по состоянию здоровья, а затем и у И. В. Сталина. В результате в июле 1931 года решением Политбюро ЦК ВКП(б) Ольский был снят с должности и уволен из органов безопасности. Как сказано в постановлении — за распространение «совершенно несоответствующих действительности разлагающих слухов о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является „дутым делом“», за расшатывание «железной дисциплины среди работников ОГПУ». Были уволены еще несколько высокопоставленных сотрудников ОГПУ, разделявших его позицию. Партийное руководство расправилось с руководителями ОГПУ и Особого отдела, рискнувшими попытаться развеять миф о «врагах народа» в рядах Красной армии.
Кстати, уже через несколько лет почти все сотрудники ГПУ УССР и Особого отдела Украинского ВО, которые вели следствие в 1931 году, сами были арестованы и осуждены «за участие в контрреволюционной организации и фальсификацию следственных материалов».
Историческая правота оказалась за легендарным чекистом Я. К. Ольским и его единомышленниками. В 1956 году комиссия Президиума ЦК КПСС, возглавляемая председателем Комитета партийного контроля Н. М. Шверником, пришла к выводу: «В 1930–1932 годах в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске и других местах по обвинению в контрреволюционной деятельности было арестовано большое число армейских и флотских командиров, главным образом из числа бывших офицеров старой армии. По необоснованным обвинениям часть из арестованных офицеров по решениям Коллегии ОГПУ расстреляна, а другие заключены в места лишения свободы». В 1956 году большая часть осужденных была реабилитирована.
Поделиться книгой: