Помоги проекту - поделись книгой:
Несколько позже контрразведка обращает внимание на другой аспект железнодорожных перевозок:
«Отмечены случаи, когда при формировании воинских эшелонов на станциях отправления на вагонах краской или мелом указывается станция назначения. Такие действия приводят к разглашению направления передвижения войск». Для недопущения этого работникам особых отделов округов предлагалось при формировании воинских эшелонов «обеспечивать тщательный осмотр вагонов и все надписи, указывающие станцию назначения, уничтожать. В случае обнаружения подобных надписей производить расследование, выявлять авторов и привлекать их к строгой ответственности».
Военным контрразведчикам было известно и то, что «противник довольно точно определяет наши постоянные и действующие запасные аэродромы, зная иногда даже о происходящих на них изменениях. В ряде случаев противнику известно о наличии или отсутствии самолетов-истребителей на аэродроме. На основании этих данных производится бомбардировка наших аэродромов». В этой связи в директиве от 10 июля перед оперативным составом ставилась задача «быть на аэродромах круглые сутки», «выявлять всех лиц, пытающихся проникнуть на наши аэродромы, задерживая подозрительных», «организовать наблюдение на аэродромах за личным составом частей», а также «путем своевременного выявления недочетов и постановки вопросов перед командованием не допускать особенно таких явлений, как скученность самолетов на аэродромах и посадочных площадках, уход личного состава от своих машин, несвоевременное поднятие в воздух из-за задержки в заправке и т. д.».
Не прошло и месяца, как третьим управлениям НКО и НК ВМФ СССР было приказано «сформировать при военно-почтовых сортировочных пунктах, военно-почтовых базах, военно-почтовых отделениях и станциях отделения военной цензуры… Отделениям военной цензуры немедленно приступить к осуществлению гласного политического контроля всей входящей и исходящей переписки частей Красной армии и Военно-морского флота…».
Военной цензуре предписывалось «производить вскрытие и просмотр всей входящей и исходящей корреспонденции по армии и флоту… Подвергать конфискации наряду с антисоветскими, провокационно-клеветническими, шифрованными, кодированными и подозрительными по содержанию письмами также все письма, содержащие нижеследующие сообщения, составляющие военную тайну и не подлежащие оглашению (далее следует подробный список тем, которых никакой здравомыслящий военнослужащий в личных посланиях касаться не будет. —
В августе отделения цензуры были переданы в ведение 2-го спецотдела НКВД СССР, хотя оперативное руководство ими осталось за особыми отделами.
Разумеется, главной задачей для военной контрразведки было противодействие усилиям разведорганов противника. Чтобы оградить тыл действующей армии от проникновения их агентов, на вооружение была вновь взята практика создания заградительных отрядов, которые должны были «тщательно проверять всех без исключения военнослужащих, неорганизованно пробирающихся с фронта в прифронтовую полосу, а также военнослужащих, группами или в одиночку попадающих в другие части». Включенные в состав отрядов оперработники производили опрос всех без исключения задержанных.
В общественное сознание «внедрен» образ пулеметчиков в синих фуражках, кинжальным огнем встречающих почти безоружные истерзанные подразделения, дрогнувшие под натиском неисчислимого противника… Но вот что осенью 1941 года начальник 3-го отдела Балтфлота докладывал о том, как созданный при отделе заградотряд боролся с перебежчиками:
«…случаи измены Родине во 2-й и 5-й бригадах морской пехоты в октябре и ноябре с. г. по сравнению с сентябрем значительно возросли. Преследуя цель борьбы с этими позорными фактами, впереди линии обороны 2-й и 5-й бригад были выставлены нами секреты, в результате на тех участках, которые ими контролировались, случаев перехода к врагу не отмечалось».
Заградотряд действовал на передовой, подвергаясь максимальной опасности? Кто бы сегодня мог предположить!
А вот что говорилось о борьбе с дезертирством в директиве Особого отдела НКВД Северо-Западного фронта от 22 июля:
«Борьба с дезертирами, паникерами и трусами является главной задачей наших органов наряду с борьбой со шпионами и предательством.
Созданные в тылу каждой дивизии, корпуса и армии оперативные группы и войсковые подразделения, направленные на усиление особых отделов, должны быть так расставлены и использованы, чтобы закрыть все пути для бегства дезертиров.
Особые отделы должны установить строжайшую дисциплину и порядок в тылах дивизий, корпусов и армий, с тем чтобы в течение ближайших нескольких дней покончить с дезертирством и паникой».
Двенадцатого сентября была подписана директива Ставки ВГК № 001919 «О создании заградительных отрядов в стрелковых дивизиях»: «в целях предупреждения… нежелательных явлений», в каждом соединении полагался такой отряд «численностью не более батальона», взятый, соответственно, из личного состава дивизии. Заградотряд подчинялся лично командиру соединения, а «работники особых отделов и политсостав дивизий», в соответствии с директивой, должны были «оказывать всяческую помощь командирам дивизий и заградительным отрядам в деле укрепления порядка и дисциплины».
Вот как комментирует это историк А. Б. Мартиросян:
«Следует иметь в виду, что… заградительные отряды стали явлением главным образом армейского характера, так как положениями п. 3 упомянутой директивы особым отделам приказывалось оказывать им помощь. Проще говоря, с указанного момента ответственность за деятельность заградительных отрядов несли непосредственно армейские руководители. Момент очень важный, потому как, не понимая сути происшедшего, все беспрестанно кидают булыжники в адрес НКВД и Сталина. А ведь все очевидно»[232].
Автор приводит следующие цифры: с 22 июня по 10 октября 1941 года «было задержано 657 364 военнослужащих, отставших от своих частей и бежавших с фронта… Из числа задержанных особыми отделами было арестовано 25 878 человек, остальные же 632 486 человек сформированы в части и вновь направлены на фронт. То есть аресту подвергалось чуть менее четырех процентов от общего числа задержанных…»[233].
Известно, что, уповая на блицкриг, сотрудники абвера в основном строили свою работу по принципу «воюй числом, а не умением». Гитлеровцы понимали, что если из каждых десяти наспех завербованных агентов хотя бы один выполнит задание, это все равно будет успех. Но вопреки их ожиданиям массовая заброска в советский тыл практически необученной и непроверенной агентуры не достигла цели: многие агенты сразу же являлись с повинной или же не проявляли никакой активности, а из «идейных», каковых было не так и много, от 55 до 65 процентов разоблачались еще в зоне боевых действий. Тактику, рассчитанную на заброску большого числа агентов для выполнения заданий узкого назначения, контрразведчики называли «настройкой машины на крупный помол».
Впрочем, просто ли было солдату, завербованному противником, честно в этом признаться, возвратившись к своим? Он ведь о чем-то рассказал гитлеровцам, выдал военную тайну — и кто знает, какой кровью наших бойцов, его товарищей, это обернулось? На то и напирали немецкие вербовщики, убеждая трусов в безвыходности их положения и в своей скорой победе.
«Немецкая разведка практикует массовую вербовку и переброску в нашу прифронтовую полосу и в глубокий тыл со шпионскими, диверсионными и террористическими заданиями антисоветского и политически неустойчивого элемента из числа командиров и красноармейцев, сдавшихся в плен.
Об использовании немецкой разведкой в шпионских, диверсионных и террористических целях пленных свидетельствуют следующие факты.
Из задержанных Особым отделом НКВД 22-й армии Западного фронта 200 человек, вернувшихся из плена, 40 человек на допросе сознались, что они завербованы немецкой разведкой и получили задания шпионского, диверсионного и террористического характера.
Арестованный красноармеец 780-го полка 214-й стрелковой дивизии Гончаренко И. Д. на допросе показал, что, сдавшись в плен 26 июля 1941 года, он был завербован немецкой разведкой и переброшен на нашу сторону для ведения шпионской и диверсионной работы. Гончаренко получил явки к резидентам немецкой разведки, находящимся на нашей территории.
Арестованный 1 августа 1941 года возвратившийся из плена красноармеец Николаев П. П. на допросе показал, что он был завербован немцами в момент первого его пленения и за это время дважды передал немецкой разведке сведения о расположении наших частей и их вооружении, ведущих наступление на противника.
В последний раз Николаев получил задание немецкой разведки взрывать мосты и боеприпасы впереди отступающих наших войск.
Арестованный 6 августа 1941 года возвратившийся из плена красноармеец 449-го полка связи Щукин П. В. на допросе показал, что, будучи завербован немецкой разведкой, получил задание по возвращении в часть завербовать двух красноармейцев, антисоветски настроенных, совместно с которыми распространять среди красноармейцев слухи о неминуемой гибели советской власти, создавать панику во время боя и вести агитацию за переход на сторону немцев…
Установлено, что немецкая разведка вербует агентуру из среды антисоветски настроенного и политически неустойчивого элемента гражданского населения на временно занятых противником территориях, которую забрасывает со шпионскими, диверсионными и террористическими заданиями в прифронтовую полосу расположения наших войск и в глубокий тыл под видом беженцев.
Задержанный при переходе линии фронта в районе Великие Луки Васильев В. Т., 1912 года рождения, на допросе показал, что он окончил 15-дневные курсы шпионов-разведчиков и в числе 26 разведчиков был переброшен на нашу сторону с заданием под видом беженца пробраться в тыл Красной армии, обосноваться в одном из городов Советского Союза и проводить диверсионную и террористическую деятельность.
Германская разведка использует для проведения шпионско-диверсионной работы в тылу Красной армии также подростков. Переброску через линию фронта этой категории разведчиков немцы практикуют под видом перебежчиков, детей, разыскивающих своих родителей, которые якобы бежали от немцев…
Пятого августа с. г. в районе скопления наших войск во время выбрасывания ракет были задержаны 12-летний Хомиков Петр и 15-летний Андреев Иван, которые на допросе показали, что ракеты им дали немцы, показали, как их пускать, предварительно угостили вином и сладостями, а затем указали место перехода на территорию расположения Красной армии.
Хомиков и Андреев заявили, что немцы обещали им по возвращении дать деньги, угостить сладостями, вином и катать на машине, а если они не выполнят их поручения, то арестуют их родителей…»[234]
Уточним, что детей для выполнения разведывательных заданий гитлеровцы отбирали в возрасте от восьми до четырнадцати лет, отдавая предпочтение «уголовно-хулиганскому элементу» и беспризорным.
Однако не всё с германской агентурой было так просто, как кажется с первого взгляда. Пример — вышеупомянутый Васильев, «выпускник 15-дневных курсов», задержанный 31 июня оперативниками Особого отдела 22-й армии где-то на пути между Невелем и Великими Луками. При более тщательном изучении выяснилось, что он бежал из России в 1921 году вместе со своим дядей, белогвардейским полковником; обучался в кадетском корпусе, жил и работал в Чехословакии, Румынии и Югославии; был связан с организацией «Свободное казачество», действовавшей под руководством германской разведки. Затем, окончив в Кёнигсберге курсы разведчиков — думается, отнюдь не двухнедельные, — Васильев был подготовлен для отправки в СССР…
А несколько позже, в апреле 1942 года, в Особый отдел одной из дивизий пришел с повинной бывший младший лейтенант, командир минометного взвода, который попал в плен 29 июня 1941 года и окончил разведшколу в Варшаве. Он сообщил, в частности, что «в Ленинграде находится группа немецких разведчиков в составе трех человек… Старший этой группы — Виктор Александрович, возраст 32–35 лет, одет в морскую форму, имеет звание ст. лейтенанта, был командиром советского военного корабля. До призыва в РККА проживал в Ленинграде, имел свою легковую автомашину. Приметы: выше среднего роста, волосы русые с пробором на правую сторону, глаза голубые. При себе имеет бельгийский пистолет, в г. Ленинграде проживает его жена.
Второй, по имени Александр, до армии проживал в г. Ленинграде по улице Красных Ткачей, работал на Ленинградском оптическом заводе. Возраст — примерно 1915–1919 года рождения, среднего роста, волосы русые, глаза черные. Одет в форму красноармейца, шапку-ушанку, черную фуфайку, русские сапоги.
Третий в этой группе — Анатолий, ранее проживал в г. Ленинграде, до плена служил в Балтфлоте… Вся эта группа на выполнение задания ушла в г. Ленинград по льду через Финский залив в день большого налета вражеских самолетов на Ленинград 4.4.42 г.»[235].
Да, это вам не солдат, струсивший в первом бою, не «крупный помол»! Даже уверенные в успехе блицкрига абверовцы уже в начале войны готовили не только «одноразовую», но и серьезную агентуру…
Как мы говорили, в работе гитлеровские спецслужбы активно использовали помощь националистически настроенного населения Прибалтики, Западных Украины и Белоруссии, почему-то наивно уверовавшего, что фюрер только и озабочен перспективами их благополучия. Но это в СССР руководство развивало «братские» республики даже в ущерб России, а для немецкого руководства была «Германия превыше всего», о чем «националы» еще не догадывались, а гитлеровцы просто их использовали — без жалости и уважения.
Уже 2 августа руководство 3-го отдела Балтийского флота докладывало о ликвидации на освобожденных в результате контрударов Красной армии территориях Эстонской ССР ряда антисоветских и шпионских формирований:
«Ликвидирована контрреволюционная организация, так называемая дружина „самозащиты“, возглавляемая эстонцем Саартоком. По делу арестовано 9 человек. Агентурно-следственным путем по данному делу установлено, что немцы, заняв отдельные районы Эстонской ССР, сразу же приступили к созданию фашистских организаций — дружин „самозащиты“. Эти фашистские дружины являлись активом, на который опиралось германское командование в борьбе с оставшимися на занятой немцами территории коммунистами, комсомольцами, военнослужащими и советскими активистами. Участники группы использовались для диверсионной и разведывательной работы в тылу Красной армии…
Германское командование участникам дружин „самозащиты“ оказывало большое доверие и использовало их для дежурств на телефоне по приему и передаче сводок немецкого командования.
Участники группы расстреляны…»[236]
Что ж, наказание за шпионаж в военное время всегда было суровым.
А в декабре 41-го на одном из участков Ленинградского фронта был задержан красноармеец Хайдар Рафаилов. Выяснилось, что он, крымский татарин, уроженец города Яссы, является румынским подданным и после трехлетней учебы в специальной школе разведслужбы был определен в дивизию СС. В районе Пскова германская разведка направила его в тыл действующих частей Красной армии… Рафаилов рассказал, что его не раз задерживали, но он объяснял, что разыскивает свою часть, — и его отпускали…
Впрочем, были и вообще удивительные шпионы. Так, 9 сентября 1941 года по подозрению в членовредительстве был арестован красноармеец Рейбруд — 1911 года рождения, уроженец Винницкой области, еврей. Как оказалось, он еще с 1933 года являлся кадровым агентом германской разведки! Он работал в Москве «на спецстроительстве № 5» и разрешил своей знакомой, некой Розенфельд, что-то пофотографировать на объекте. На том его и вербанули, и с тех пор Рейбруд помогал другим «фотографам», да и сам похищал чертежи. Не подлежа призыву по здоровью, он добровольно пошел в армию — не из патриотического порыва, но по заданию гитлеровских «хозяев», которые щедро снабдили его отравляющими веществами для заражения водных источников и сигнальными ракетами. Однако на фронте Рейбруд так всего перепугался, что произвел позорный самострел…
Директива № 35523 не предусматривала ведения активной зафронтовой работы военных контрразведчиков — в ней говорилось о возможной деятельности агентуры на глубину до 100 километров от линии фронта, по согласованию с военной разведкой. Однако тайную войну в глубоком тылу противника контрразведка начала с первых же недель. В сообщении № 00431 начальника Особого отдела НКВД Южного фронта комиссара госбезопасности 3-го ранга Н. С. Сазыкина говорилось: «21 июля с. г. в г. Тирасполе работниками Особого отдела Южного фронта были приняты три ходока, оставленные нами с разведывательными целями в тылу неприятеля в г. Бендеры (Бессарабия). Выполняя наше задание, было установлено, что румынские солдаты переживают острую нехватку хлеба и что общее настроение румынских солдат — в бой не ходить. Среди румынских солдат, и главным образом командного состава, имеются факты разложения, мародерства, грабежа. В разговорах румынские солдаты высказывают большую боязнь вступать в бой с советскими войсками… Немцы и румыны сосредоточивают свои силы для наступления в районе Бендеры — Дубоссары».
Документов нами приведено немного — сегодня их рассекречено в сотни раз больше, но даже из них видно, что органы военной контрразведки, входившие в состав НКО, работали достаточно четко и эффективно. Могло ли такое быть, если б «военная машина» Советского Союза действительно разваливалась? Думается, события лета 1941 года известны нам весьма приблизительно и очень однобоко…
Кстати, о том, что руководство НКВД, а значит, и руководство страны, настраивалось на длительную борьбу с захватчиками, свидетельствует тот факт, что 23 июля был отдан приказ об организации при Высшей школе НКВД курсов подготовки оперработников для особых отделов. 850 человек должны были проходить подготовку на протяжении 24 дней. Хотя многим военным контрразведчикам — тем самым, которые вышли победителями из поединка с абвером, довелось пройти гораздо более скромную «школу».
В своей книге «На рубеже исторических перемен»[237] генерал-лейтенант в отставке Иван Лаврентьевич Устинов вспоминает, как 18 июня 1941 года он, выпускник пехотного училища, прибыл в штаб Западного особого военного округа, где ему «было дано предписание выехать в Могилев на краткосрочные курсы военных разведчиков. В течение четырех дней были прослушаны лекции по различным вопросам разведки и контрразведки, об обострении военно-политической обстановки на государственной границе, о провокациях со стороны германской армии, возможных с нашей стороны мерах противодействия». 22 июня занятия досрочно закончились — слушатели курсов получили предписание убыть в действующие войска. Лейтенант Устинов прибыл в штаб 16-й армии, где был назначен на должность оперуполномоченного 3-го отдела, так что специфику контрразведывательной работы осваивал непосредственно в боевых порядках…
«Происходящие в нашем Отечестве процессы, его взаимодействие с мировым сообществом, как представляется, должны быть постоянной заботой не только высшего звена руководителей, облеченных высокой степенью ответственности, но и всего российского народа».
События первых же дней войны доказали необходимость централизации в обеспечении безопасности государства и вооруженных сил, и новая реорганизация началась с военной контрразведки. 17 июля И. В. Сталин подписал Постановление ГКО СССР (№ ГКО — 187/СС) «О преобразовании органов Третьего управления НКО СССР в Особые отделы НКВД СССР»:
«1. Преобразовать органы Третьего управления как в действующей армии, так и в округах от отделений в дивизиях и выше в особые отделы[238], а Третье управление — в Управление особых отделов.
2. Подчинить Управление особых отделов и особые отделы Народному комиссариату внутренних дел, а уполномоченного особотдела в полку и особотдел в дивизии одновременно подчинить комиссару полка и комиссару дивизии.
3. Главной задачей особых отделов на период войны считать решительную борьбу со шпионажем и предательством в частях Красной армии и ликвидацию дезертирства в непосредственно прифронтовой полосе.
4. Дать особым отделам право ареста дезертиров, а в необходимых случаях и расстрела их на месте.
5. Обязать НКВД дать в распоряжение особых отделов необходимые вооруженные отряды из войск НКВД.
6. Обязать начальников охраны тыла иметь прямую связь с особыми отделами и оказывать им всяческую поддержку»[239].
Опять двойное подчинение с учетом «руководящей роли партии». История показала, что эта роль была необходима, но в более разумных пределах, и в основном по идеологической линии. Когда же партработники начинали вмешиваться в работу профессионалов, это, как правило, приводило к отрицательным последствиям и падению авторитета их самих. Но что делать, если во все времена наше высшее руководство боялось профессионалов?
Таким образом, было создано Управление особых отделов (УОО) Наркомата внутренних дел во главе с заместителем наркома комиссаром госбезопасности 3-го ранга В. С. Абакумовым. На местах создавались особые отделы НКВД фронтов, округов, армий, корпусов, дивизий и гарнизонов укрепрайонов. Бывший начальник Третьего управления НКО СССР А. Н. Михеев был назначен на должность начальника Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта.
(Напомним: 19 декабря празднуется день образования военной контрразведки.)
«…Он продолжал полностью отрицать предъявлявшиеся ему обвинения даже под пытками, „признания“ от него так и не добились… Он вел себя как настоящий мужчина с сильной волей… Ему пришлось вынести невероятные страдания (он просидел три месяца в холодильнике в кандалах), но он нашел в себе силы не покориться палачам. Он боролся за жизнь, категорически отрицая „заговор врачей“. Благодаря его твердости и мужеству в марте и апреле 1953 года стало возможным быстро освободить всех арестованных, замешанных в так называемом заговоре, поскольку именно Абакумову вменялось в вину, что он был их руководителем».
Интересно, что реорганизация Третьего управления НК ВМФ СССР была оформлена гораздо позже — Постановлением ГКО СССР от 10 января 1942 года, согласно которому его функции были переданы соответствующему подразделению Управления особых отделов НКВД СССР.
Восемнадцатого июля нарком внутренних дел Л. П. Берия уточнил в своем приказе, что смысл преобразования состоит в том, чтобы «повести беспощадную борьбу со шпионами, предателями, диверсантами, дезертирами и всякого рода паникерами и дезорганизаторами». Он четко определил: «Беспощадная расправа с паникерами, трусами, дезертирами, подрывающими мощь и порочащими честь Красной армии, так же важна, как и борьба со шпионажем и диверсией». Приказом НКВД СССР от 19 июля «для обеспечения оперативных мероприятий… по борьбе с дезертирами, трусами, паникерами, шпионами и диверсантами» при особых отделах дивизий и корпусов формировались отдельные стрелковые взводы, при особых отделах армий — отдельные стрелковые роты, при особых отделах фронтов — батальоны.
Двадцатого июля было принято решение об объединении НКВД и НКГБ в единый Наркомат внутренних дел СССР во главе с генеральным комиссаром госбезопасности Л. П. Берией, что объяснялось «переходом от мирного времени на военные условия работы».
Пятнадцатого августа были утверждены штаты центрального аппарата Управления особых отделов НКВД СССР. Его 1-й отдел оперативно обеспечивал Генштаб РККА; 2-й — Военно-воздушные силы, Войска противовоздушной обороны и Воздушно-десантные войска; 3-й отдел — Главное автобронетанковое и Главное артиллерийское управления; 4-й отдел был кураторский, руководил агентурно-оперативной работой особорганов фронтов по родам войск, а также — заградительной службой и борьбой с изменой, дезертирством и самострелами, оперативно обеспечивал редакции военных газет и военных трибуналов; 5-й отдел оперативно обеспечивал Главное интендантское управление, Главное санитарное управление, Главное управление военных сообщений и ряд других; 6-й — войска НКВД; 10-й отдел руководил контрразведывательной работой особых органов фронтов и округов; 11-й — оперативно обеспечивал Инженерные и Химические войска; 12-й — Главное управление формирования и укомплектования РККА. Имелась также следственная часть с отделениями по шпионажу, по антисоветским формированиям и по руководству следственной работой на периферии. 24 января 1942 года в состав Управления вошел 9-й отдел — по оперативному обеспечению флота, после чего штатная численность УОО НКВД СССР составила 225 человек.
В июле 1941 года единственный раз, как две разнонаправленные прямые, на мгновение пересеклись судьбы двух совершенно разных людей, почти ровесников — комиссаров госбезопасности 3-го ранга А. Н. Михеева и В. С. Абакумова. Что интересно, оба они стали военными контрразведчиками совершенно неожиданно.
Слушатель Военно-инженерной академии Анатолий Николаевич Михеев в январе 1939 года «по мобилизации ЦК ВКП(б)» был откомандирован в распоряжение НКВД СССР и назначен начальником Особого отдела Орловского, затем Киевского Особого военного округа. В августе 1940-го он возглавил 4-й отдел ГУГБ, ставший в феврале 1941 года Третьим управлением НКО СССР.
Виктор Семенович Абакумов служил в органах госбезопасности с 1932 года, и карьера его была неровной. В 1934 году за «грехи» личного плана он из престижного Экономического отдела ГУГБ оказался в «знаменитом» ГУЛАГе, правда, пока еще на «оперской» должности, но ведь в России «от тюрьмы да от сумы…». Это ждало Абакумова впереди, а пока, весной 1937-го, он вновь возвратился в ГУГБ, в декабре 1938 года возглавил УНКВД Ростовской области, в феврале 1941-го стал заместителем наркома внутренних дел СССР.
Семнадцатого июля 1941 года комиссар госбезопасности 3-го ранга Михеев был освобожден от должности начальника Третьего управления НКО СССР, как значится в его биографии, «по личной просьбе» и назначен начальником Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта. Официально это объясняется желанием работать в сражающихся войсках. На деле подоплека произошедшего была несколько иная…
Шестого июля 1941 года было подписано постановление Третьего управления НКО СССР на арест командующего войсками Западного фронта Героя Советского Союза генерала армии Д. Г. Павлова. Как и положено, оно было утверждено наркомом Тимошенко и санкционировано прокурором Союза ССР Бочковым — бывшим руководителем 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР.
Спору нет, стремительно вознесенный на вершину воинского олимпа герой испанской войны генерал Павлов немало был виноват в том катастрофическом положении, что сложилось в полосе обороны его фронта… Но по традиции из Дмитрия Григорьевича стали делать злонамеренного и изначального «врага народа», каковым он вряд ли являлся.
Заместитель начальника следственной части Третьего управления старший батальонный комиссар Павловский, «рассмотрев поступившие материалы о преступной деятельности», пишет в соответствующем постановлении, что Павлов «в 1914–1915 годах примыкал к анархистам», «привлекался к партийной ответственности за примиренчество к правому уклону», а с 1916 по 1919 год вообще был в плену в Германии! Оказывается, вся карьера генерала строилась на «очковтирательстве» — он, «пользуясь информацией вышестоящих начальников о предстоящих учениях и смотрах, соответствующим образом „подготавливал“ и „решал“ поставленные задачи». Зато «в боевой обстановке командовал неумело, в связи с чем были ненужные жертвы». Еще и «недооценивал разведку», «привлекался к партийной ответственности за разглашение военной тайны», «восхищался обучением германской армии и ее офицерством», «пользовался неизменным покровительством Уборевича» и всю свою работу «строил в угоду ему» — и вообще, он был «тесно связан с врагами народа» и сам являлся участником «антисоветского военного заговора»…
Непонятно, как этого всего не знало высшее государственное и военное руководство, как проглядели «всевидящие» органы?!
Михеев знал, что «дело Павлова» сфальсифицировано, видел, что после допросов бывший командующий готов признать любые обвинения, и понимал, чем закончится для генерала «назначение» главным виновным за произошедшее.
На заседании Военного совета Западного фронта, проходившем в начале июля (фронтом тогда уже командовал маршал Тимошенко, все еще исполняя обязанности наркома, а также и главнокомандующего войсками западного направления; членом Военного совета фронта был зампред Совнаркома и нарком госконтроля жестокий и истеричный Л. З. Мехлис; участие в заседании принимал также Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов), Михеев, прекрасно понимая «установку», все-таки доложил о том, что Павлов на допросах себя оговаривает. Естественно, что его «демарш» — как иначе можно назвать выступление, противоречащее точке зрения Мехлиса, в ту пору еще пользовавшегося абсолютным доверием Сталина? — никакой пользы Павлову не принес и не мог принести. Комиссар госбезопасности показал себя человеком не только честным, но и безрассудно смелым: Льву Захаровичу Мехлису ничего не стоило доложить, что Михеев «покрывает врага народа». Ну и всё… Вспомним, что из его предшественников на этом посту уцелел только генерал Бочков, не считая умерших своей смертью «титанов» — Ф. Э. Дзержинского и В. Р. Менжинского.
Впрочем, точно сказать, по какой причине Анатолий Николаевич просил направить его на фронт, невозможно, а предположить читатель может и сам.
Комиссар госбезопасности 3-го ранга А. Н. Михеев погиб в бою при выходе из окружения 21 сентября 1941 года.
Генерал-полковник В. С. Абакумов сделал блистательную карьеру: 19 апреля 1943 года он был назначен начальником Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР, ставшего под его руководством самой эффективной спецслужбой Второй мировой войны — заместителем наркома обороны СССР. Наркомом был И. В. Сталин. 4 мая 1946 года Абакумова назначили министром госбезопасности СССР, а 12 июля 1951-го арестовали. Он был расстрелян в 1954 году, 19 декабря — в тот самый день, когда военные контрразведчики отмечают свой праздник. Было это случайным совпадением или утонченным издевательством, сегодня не скажет никто.
Сделаем еще одно отступление. К началу войны советский ВМФ состоял из Балтийского, Черноморского, Северного и Тихоокеанского флотов, а также Пинской, Каспийской, Дунайской и Амурской флотилий. В боевом строю находились 3 линкора, 7 крейсеров, 44 лидера и эсминца, 24 сторожевых корабля, 130 подводных лодок и более 200 кораблей различных классов, а морская авиация насчитывала 1433 самолета. Понятно, что это была внушительная сила.
Наибольший оперативный интерес для противника представляли основные по тому времени Балтийский и Черноморский флоты — на подрыв их мощи были направлены устремления разведок Германии, Румынии и Финляндии.
Контрразведывательную работу на флоте вели органы Третьего управления НК ВМФ, которые в январе 1942 года были преобразованы в особые отделы. В постановлении об этом преобразовании указывалось: «Подчинить: особые отделы флотов и флотилий — Управлению особых отделов НКВД СССР; особые отделы соединений — Особому отделу флота (флотилий) и комиссару соединения; уполномоченных Особого отдела на кораблях — Особому отделу соединений и комиссару корабля».
Период июня 1941-го — начала 1943 года был самым тяжелым в оперативно-боевой деятельности флотских чекистов. Летом 1941-го особо ощутимые потери понесли контрразведчики Балтики. Десятки оперработников погибли при обороне военно-морских баз Лиепаи, Риги, Таллина; в августе в районе острова Гогланд немецкой авиацией был потоплен транспорт, на котором эвакуировалась в Кронштадт основная часть сотрудников Особого отдела Балтфлота. Нелегкая ситуация сложилась и на Черноморском флоте — многие чекисты погибли или попали в плен при ведении боевых действий кораблями и соединениями Дунайской, Днепровской и Пинской флотилий.
Невосполнимые потери и катастрофическая нехватка оперработников заставили флотских контрразведчиков изначально сосредоточить свою деятельность на двух основных направлениях: выявлении агентуры противника и борьбе с дезертирами и паникерами.
Вот один из ярких тому примеров. В августе 1941 года Особым отделом северного сектора береговой обороны Балтийского флота была получена информация, что «на 42-й батарее, охранявшей мыс Ристна на западной оконечности острова Хиума, в связи с тяжелой боевой обстановкой небольшая группа солдат тайно сговаривается сдать батарею немцам… Было выяснено, что группа создалась под влиянием латышских националистов, проживавших по соседству с артбатареей. Они уверили солдат, что война для СССР проиграна и, дескать, надо спасать свои жизни. Для этого латышские националисты предложили по имеющейся у них рации вызвать к мысу Ристна немецкие корабли. Участники сговора при их подходе должны были обезоружить командный состав батареи, уничтожить тех, кто окажет сопротивление, затем вывести из строя орудия и сдаться противнику.
И действительно, спустя два дня после ареста изменников к мысу Ристна подошло несколько вражеских военных кораблей. Они рассчитывали на быструю и легкую победу. Но батарея, очищенная от предателей, встретила „гостей“ ураганным огнем всех своих орудий. Два фашистских десантных судна были потоплены, остальные поспешили удрать»[240].
Как свидетельствуют немецкие источники, с 9 июля по 16 ноября 1941 года советские войска потеряли пленными 2 миллиона 465 тысяч человек. Известен и такой факт: по неполным данным, полученным на 4 декабря 1941 года из особых отделов Южного, Юго-Западного, Западного, Северо-Западного и Ленинградского фронтов, за полгода с начала войны произошло 102 групповых перехода советских военнослужащих на сторону противника — общей численностью 1944 человека; были также пресечены намерения перехода на сторону врага еще 159 групп — всего 1874 военнослужащих, и 2773 одиночные попытки совершения таких преступлений.
Военнопленных, а особенно перебежчиков, активно использовали спецслужбы противника. Поэтому в первые два года войны тема дезертирства и перехода на сторону врага постоянно звучала в информации военной контрразведки. Обстановка обусловила принятие суровых законов: в постановлениях ГКО, приказах Ставки и нормативных документах контрразведки остро ставился вопрос о пресечении дезертирства и случаев измены Родине, которые расценивались как самые тяжкие преступления; сдача в плен с оружием в руках считалась предательством. В соответствии с приказом Ставки № 270 от 16 августа 1941 года трусы и дезертиры подлежали расстрелу на месте.
Кажется, все ясно и просто. Однако предательство могло гнездиться и на совершенно ином уровне, о чем подробно сказано в приказе № 270. После ряда красноречивых, но, заметим справедливости ради, не полностью достоверных примеров[241] говорится: «…трусливые элементы имеются не только среди красноармейцев, но и среди начальствующего состава. Как известно, некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а наоборот — прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, а при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различия, дезертируют с поля боя»[242].
К сожалению, трусов и предателей можно было найти и в высоких штабах. В спецсообщении Особого отдела НКВД Ленинградского фронта от 16 декабря говорится, что из основных отделов штаба фронта — разведывательного, оперативного, шифровального и связи — «изъято через Военный совет» 44 человека. Большая часть из них была просто переведена на менее ответственные должности, другие — как, например, сотрудник разведотдела капитан Фетинг, который «имел связи, подозрительные по шпионажу», — попали в разработку… Были арестованы и прошли серьезную проверку два офицера разведотдела, которые в начале сентября в составе группы из шести человек были направлены за линию фронта. Задание группа не выполнила. Более того, четверо разведчиков вообще добровольно сдались в плен финнам. Вернувшихся основательно проверили на предмет перевербовки и, уволив из разведорганов, доверили им воевать дальше.
Поделиться книгой: