Помоги проекту - поделись книгой:
«Двадцать шестого мая японцы в составе 2500 человек при поддержке авиации, танков и артиллерии перешли в наступление, но после двухдневных боев монгольские части и советские войска отбросили их.
Второго июля было предпринято второе наступление, захвачена территория на правом берегу Халхин-Гола севернее горы Баин-Цаган. Силы японцев включали 38 тысяч человек, 310 орудий, 135 танков, 225 самолетов. Обстановка усугублялась тем, что до ближайшей железнодорожной станции Борзя было более 700 километров, а у японцев, можно сказать, под боком, в ста километрах, находился Хайларский железнодорожный узел, а в тридцати — полустанок строившейся Холун-Аршанской железной дороги…»[183]
Но нас больше интересует оперативная обстановка, бывшая весьма сложной. Разведка противника была очень активна, хотя к услугам своих «штабс-капитанов Рыбниковых» она, очевидно, не прибегала — в Маньчжурии проживало немало белоэмигрантов, из которых противник вербовал агентов и диверсантов и в большом количестве засылал в расположение советских войск.
В мае, например, на перевязочный пункт был доставлен красноармеец Сутаков, характер ранения которого вызвал у медиков подозрение. При проверке Особым отделом выяснилось, что документами попавшего в плен бойца прикрывается сын белоэмигранта Покровский. Японские хирурги имитировали ему легкое ранение — разведка рассчитывала, что в госпитале Покровский соберет через словоохотливых раненых сведения о советско-монгольских войсках, а затем, под видом возвращения в свою часть, проберется к передовой.
Органами военной контрразведки были также получены данные о том, что японцы вербуют агентуру среди пленных красноармейцев — как стало ясно впоследствии, именно такая агентура представляла наибольшую опасность. Этим людям не нужно было «легализовываться»: можно было сказать, что отстал от своих, прятался по кустам и оврагам, а потом перешел линию фронта… И если никто как следует не проверит, то честь и хвала герою!
В июле особисты задержали перешедшего фронт красноармейца Сертышева, который признался, что он сдался в плен противнику, намереваясь уехать в Харбин, где жили его родственники-эмигранты. Японцы пообещали помочь, но с условием, что он помощь отработает — вернется на советскую сторону и подорвет мост через реку Халхин-Гол. Сертышева снабдили «адской машинкой», а для обратного перехода ему вручили в качестве пароля носовой платок с иероглифом. Военные контрразведчики сорвали этот замысел…
Но кажется, главная опасность тогда исходила отнюдь не от «врага внешнего». Из-за недостатка сил и средств, нетвердого управления войсками части 57-го корпуса не могли достаточно эффективно противостоять агрессору. Комдив Г. К. Жуков, прибывший в район боевых действий в начале июня, отметил в докладе наркому обороны К. Е. Ворошилову «тактически неграмотное решение и легкомысленное отношение» штаба к организации боя, «малоорганизованность и недостаточную целеустремленность» командира корпуса Н. В. Фекленко[184].
А вот фрагмент из уникального донесения Г. К. Жукова начальнику Политуправления РККА Л. З. Мехлису, датированного 16 июля 1939 года:
«В прибывшей 82-й сд (стрелковой дивизии) отмечены следы крайней недисциплинированности и преступности. Нет касок, шанцевого инструмента, без гранат, винтовочные патроны выданы без обойм, револьверы выданы без кобуры… Личный состав исключительно засорен и никем не изучен, особенно засоренным оказался авангардный полк, где был майор Степанов, военком полка майор Мусин. Оба сейчас убиты. Этот полк в первый день поддался провокационным действиям и позорно бросил огневые позиции, перед этим пытались перестрелять комполитсостав[185] полка бывшие бойцы этого полка Ошурков и Воронков. 12. 07 демонстративно арестовали командира пулеметной роты Потапова и на глазах бойцов расстреляли, командир батальона этого полка Герман лично спровоцировал этот батальон на отступление, все они преданы расстрелу. Для предотвращения паники были брошены все работники политуправления РККА, находящиеся в это время на КП… В этом полку зафиксированы сотни случаев самострелов руки…»[186]
Написано коряво, но речь не о том! Жуткий документ, который заставляет задуматься прежде всего о том, где ж в то время были сотрудники военной контрразведки? Где были их помощники?! Ответа нет… Прокол серьезнейший и, насколько известно, в то время не единичный.
Нет, не все было столь благополучно, как гласят официальные источники.
Впрочем, стоит ли это объяснять искушенному читателю?
Суть и опасность происходящего осознавали и «в верхах», а потому 5 июля Главный военный совет принял решение о формировании в Чите фронтового управления во главе с командармом 2-го ранга Г. М. Штерном — для объединения и направления действий 1-й и 2-й отдельных армий, Забайкальского военного округа и 57-го особого корпуса на тот случай, если конфликт на Халхин-Голе перерастет в войну, охватывающую все дальневосточные границы страны. 19 июля из расположенных на территории МНР войск была сформирована 1-я армейская группа, подчиненная фронтовому управлению, которую возглавил Г. К. Жуков — уже комкор.
Для руководства деятельностью особых отделений дивизий и бригад был создан Особый отдел ГУГБ НКВД СССР 1-й армейской группы войск во главе с капитаном государственной безопасности А. Н. Паниным.
В середине августа японская группировка в районе конфликта составляла порядка 75 тысяч человек при 500 орудиях, 182 танках и свыше 300 самолетов. Группа комкора Жукова — пять мотострелковых и стрелковых дивизий, семь бригад — танковых, стрелково-пулеметных, мотоброневых и броневых, а также шесть авиационных полков и артиллерия — насчитывала около 57 тысяч человек, 542 орудия и миномета, 498 танков, 385 бронемашин, 515 самолетов. Поддерживали ее три кавалерийские, бронетанковая и авиационная монгольские бригады.
«Было известно, что новое наступление японских войск назначено на 25 августа. Советско-монгольские войска готовили упреждающий удар. Для противодействия японской разведке органы военной контрразведки приняли непосредственное участие в реализации плана оперативно-тактического дезинформирования противника и оперативной маскировки, разработанного под руководством Жукова. В частности, с учетом того, что японцы активно вели радиоразведку и подслушивали телефонные переговоры, была разработана целая программа радио— и телефонных сообщений в целях дезинформации противника — говорили только о строительстве оборонительных сооружений и подготовке осенне-зимней кампании. „Радиообман“ строился главным образом на коде, легко поддающемся расшифровке.
Японцев на передовой приучали к ночному шуму. Для этого использовались звуковые установки, имитировавшие движение танков и бронемашин, забивание кольев проволочных заграждений, полет самолетов и прочее. Первоначально японцы обстреливали те районы, откуда доносились подобные шумы, но вскоре перестали на них реагировать, что сыграло немалую роль в период настоящей перегруппировки войск перед наступлением.
Двадцатого августа, упредив противника, советско-монгольские войска после артиллерийской и авиационной подготовки перешли в наступление. Но если механизированные части наступающей южной группы к исходу того же дня вышли к границе, то северной группе пришлось вступить в бой с окруженным противником, и ожесточенные боевые действия продолжались до конца месяца.
В этих условиях руководством Особого отдела 1-й армейской группы было уделено большое внимание организации работы среди японских военнопленных, что позволило уже в течение первых полутора суток получить материалы, изобличающие в преступной деятельности порядка тридцати человек.
Войсковая операция завершилась 31 августа установлением контроля на государственной границе МНР. Попытки японцев вновь атаковать монгольскую территорию успеха не имели. По просьбе японского правительства боевые действия в районе Халхин-Гола были прекращены 16 сентября»[187].
А 1 сентября 1939 года в Европе уже началась Вторая мировая война.
Второго августа в особые отделы всех округов и армий была направлена Директива НКВД СССР № 616 «Об устранении недостатков в отмобилизовании войсковых частей, развертываемых по штатам военного времени и направляющихся к месту назначения», подписанная, разумеется, наркомом:
«Из поступающих сведений видно, что развертываемые по штатам военного времени войсковые части и соединения направляются к месту назначения не укомплектованными до штатов военного времени командным, начальствующим и красноармейским составом, не обеспеченными предусмотренным по табелю военного времени вооружением, снаряжением, боеприпасами, запасными частями и т. п.
В отдельных частях имеет место проникновение социально чуждых, морально неустойчивых и враждебных элементов.
Начальники особых отделов округов за редким исключением не доносят НКВД СССР о состоянии отмобилизовываемых частей, не информируют об этом военные советы округов и не принимают на месте решительных мер к устранению имеющихся недочетов.
Под личную ответственность начальников особых отделов округов
ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Поставить работу таким образом, чтобы при отмобилизовании частей мобилизовать всю агентуру и осведомительную сеть на выявление имеющихся недочетов в отмобилизации.
2. О ходе отмобилизования частей, недочетах в комплектовании людьми, об имеющихся компрометирующих материалах на начсостав и красноармейцев, недочетах в состоянии материальной части, снаряжении, вооружении и боеприпасах информировать военные советы округов и немедленно доносить Особому отделу НКВД СССР.
3. О лицах, ближайшие родственники которых находятся за границей, настроенных пораженчески или высказывающих изменнические или террористические настроения, ставить перед военными советами вопрос об их отводе»[188].
Руководство НКВД пыталось учесть горькие уроки недавней «малой войны» — в канун надвигавшейся мировой. Стоит, однако, обратить внимание на слова: «информировать», «доносить», «ставить вопрос»…
Определяющей во внутренней политике Советского государства в 1930-е годы была формулировка И. В. Сталина об обострении классовой борьбы внутри общества по мере продвижения страны к социализму.
Волна репрессий основательно прошла тогда и по командно-начальствующему составу РККА. За один только 1933 год было уволено 22 308 командиров и красноармейцев, из них «по признакам социальной принадлежности и политической неблагонадежности» — 20 258; с 1934 по 1936 год из армии и с флота было изгнано около 22 тысяч военнослужащих, а в 1937–1938 годах — около 40 тысяч. К части уволенных военнослужащих были применены меры репрессивного характера — от лишения свободы до высшей меры наказания. Причем главными инициаторами «чистки» в вооруженных силах выступали не особые отделы, а армейские политорганы. Кстати, лица высшего командно-политического состава РККА арестовывались только с согласия наркома обороны.
В этой «борьбе» партийная верхушка пыталась превратить органы ОГПУ — НКВД в свою главную опору, хотя, как мы видим, тоже не очень им доверяла.
«Репрессии серьезно ударили и по чекистским кадрам. С 1 октября 1936-го по 1 января 1938 года из органов ГУГБ было уволено 5229 оперативных сотрудников, из них 1220 — арестованы и привлечены к уголовной ответственности: 884 — „за контрреволюционную деятельность“, 172 — за уголовные преступления, 164 — за развал работы, пьянство и дискредитацию звания офицера НКВД. Общая численность работников ГУГБ НКВД СССР, арестованных за „контрреволюционные преступления“, то есть репрессированных в ходе ликвидации так называемого „заговора в НКВД“, составляла около 2,5 тысячи человек. Среди репрессированных были и сотрудники особых отделов армии и флота, в том числе и практически все высшие руководители военной контрразведки 1936–1939 годов»[189].
Примечательно, что, когда 26 сентября 1936 года наркомом внутренних дел стал секретарь ЦК ВКП(б) Н. И. Ежов, он принялся лично руководить сбором компрометирующих материалов на военачальников Красной армии. Вскоре был раскрыт еще и «заговор в НКВД» — Николаю Ивановичу, как «стороннему назначенцу», сделать это было совсем несложно, ибо в душе у него вряд ли что могло дрогнуть. В апреле — мае 1937 года в качестве «заговорщиков» были арестованы многие руководящие работника наркомата.
Кстати, на допросе 26 апреля 1937 года бывший нарком Г. Г. Ягода, «назначенный» главным руководителем заговора, сказал: «Личных связей в буквальном смысле слова среди военных у меня не было. Были официальные знакомства. Никого из них я вербовать не пытался».
Менее стойкими оказались известные уже нам заместитель наркома Г. Е. Прокофьев, начальник Особого отдела М. И. Гай, а также — комбриг М. Е. Медведев, бывший начальник ПВО РККА. Они назвали участников «военного заговора», вскоре вообще окрещенного «военно-фашистским», маршала М. Н. Тухачевского, командармов 1-го ранга И. Э. Якира и И. П. Уборевича, командарма 2-го ранга А. И. Корка, комкоров Б. М. Фельдмана и Р. П. Эйдемана и ряд других высших военачальников, якобы состоявших «в преступной связи с Г. Г. Ягодой».
Осуждать — мол, оговорили невинных — легко. Однако уточним, во-первых, что тогда начальником Особого отдела ГУГБ был И. М. Леплевский. Именно при нем утвердилась та практика следствия, которая позднее была охарактеризована в приказе Л. П. Берии как «огульное применение ко всем арестованным незаконных методов физического воздействия». Во-вторых, напомним, что многие события 1937 года не прояснены до сих пор.
«В исторической литературе, посвященной Тухачевскому, есть свидетельства о попытке привлечь маршала к заговору против Сталина. Так, начальник Управления по начальствующему составу РККА комкор Б. Фельдман, близкий приятель Тухачевского, говорил ему: „Разве ты не видишь, куда идет дело? Он всех нас передушит, как цыплят. Необходимо действовать“.
Маршал тем не менее отказался участвовать в военном перевороте.
Во время следствия по делу Ягоды и „красных генералов“ выяснилось, что зондирующие разговоры с Тухачевским действительно велись, но не более того. В глазах многих он был потенциальным главой потенциального заговора, как и в 1923–1924, 1928 и 1930 годах. Поэтому в глазах Сталина он представлял явную опасность, степень которой зависела от политической ситуации»[190].
О личности и судьбе «красного маршала» написано немало, но истина до сих пор остается скрытой. Начальник Особого отдела И. М. Леплевский, организатор и «исполнитель» приснопамятной «Весны», сам возглавил следствие по делу Тухачевского, который был арестован 22 мая 1937 года. Оно было недолгим: уже 11 июня 1937 года состоялся суд над М. Н. Тухачевским, И. Э. Якиром, И. П. Уборевичем, А. И. Корком, Б. М. Фельдманом, Р. П. Эйдеманом, В. М. Примаковым и В. К. Путной, которые были приговорены к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение на следующий день. Ягоду расстреляли 15 марта 1938 года…
Приговор в отношении М. Н. Тухачевского и других участников «военно-фашистского заговора» был отменен Военной коллегией Верховного суда СССР за отсутствием состава преступления 31 января 1957 года. Генеральный комиссар госбезопасности Ягода не реабилитирован до сих пор.
Повторим, что это дело оставило больше вопросов, нежели ответов…
«В мае 1938 года на базе Особого отдела ГУГБ было создано Управление особых отделов, начальником которого был назначен комбриг Н. Н. Федоров. Под его руководством были возбуждены дела на заместителей наркома обороны Маршала Советского Союза А. И. Егорова, командарма 1-го ранга И. Ф. Федько, на командующего войсками Белорусского военного округа командарма 1-го ранга И. П. Белова, наркома Военно-морского флота армейского комиссара 1-го ранга П. А. Смирнова, начальника Управления коменданта Московского Кремля комдива П. П. Ткалуна, заместителя командующего войсками Харьковского военного округа комдива В. С. Погребного, заместителя начальника Управления по начальствующему составу РККА комдива И. Я. Хорошилова и ряд других военачальников. Все они впоследствии были посмертно реабилитированы.
Но 28 января 1939 года Федоров сам был арестован по обвинению в принадлежности к якобы существовавшей в НКВД заговорщической организации и 3 февраля 1940 года расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. При пересмотре его дела в 1957 году было установлено, что предъявленное обвинение не соответствует действительности, однако в реабилитации было отказано, так как под руководством Федорова проводились репрессии против партийных и советских работников, командиров и политработников РККА, применялись незаконные методы ведения следствия.
Конечно, не все сотрудники НКВД безропотно исполняли любые преступные приказы — многие старались объективно подходить к имеющейся информации, оспаривали виновность оклеветанных, обращались с рапортами и письмами к руководству, однако чаще всего командно-бюрократическая система безжалостно их уничтожала, а репрессии продолжались»[191].
В частности, «жертвой системы» стал начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю и начальник Особого отдела НКВД ОКДВА Т. Д. Дерибас, который в мае 1937 года отказался признать факт существования в крае и в частях ОКДВА антисоветской организации, якобы руководимой первым секретарем крайкома ВКП(б) Лаврентьевым. Об этом было доложено Н. И. Ежову, по приказанию которого Дерибас был арестован «за пассивность в разоблачении антисоветской шпионской организации троцкистов и правых». Это решение было пересмотрено, Терентий Дмитриевич возвратился на Дальний Восток, но 31 июля 1937 года вновь был отозван в Москву.
На смену ему прибыл 37-летний комиссар госбезопасности 3-го ранга Генрих Самойлович Люшков, недавний начальник Управления Погранвойск НКВД, член ЦК ВКП(б), усиленно взявшийся за борьбу с «врагами народа». Да только продолжалось это недолго: 13 июня 1938 года он выехал на проверку границы с Маньчжурией, сказал сопровождающим, что должен встретиться с закордонным агентом, но, оставшись один, перешел границу и сдался японским властям.
«Генерал-предатель был хорошо осведомлен о состоянии боеготовности Вооруженных сил СССР на Дальнем Востоке, расположении военных объектов, аэродромов, складов боеприпасов, образцах оружия, уровня подготовки личного состава частей и соединений Особой Дальневосточной армии. Все эти важные сведения… сыграют свою роль в подготовке японского правительства и его Генштаба к нападению на Советский Союз»[192].
Несмотря на все усилия советских спецслужб, найти и ликвидировать изменника не удалось. До 1945 года, крушения Квантунской армии, Люшков активно работал в интересах разведки и вооруженных сил противника, а затем как в воду канул… Есть версия, что японцы сами его и «убрали». Зачем церемониться с предателем, который слишком много знает?
Дерибас был расстрелян 28 июля 1938 года. Это один из немногих чекистов высокого ранга, кто был посмертно реабилитирован еще в 1957 году.
С приходом к руководству НКВД СССР в декабре 1938 года Л. П. Берии начался процесс пересмотра ряда сфальсифицированных дел, а многие из тех чекистов, кто допускал незаконные методы ведения следствия, были уволены из органов НКВД, отданы под трибунал. Вместе с Ежовым и его замом Фриновским на скамью подсудимых в 1939–1940 годах сели и многие из их подчиненных. К высшей мере наказания были в том числе приговорены почти все следователи, которые занимались делами участников «военно-фашистского заговора». Были арестованы бывшие начальники Особого отдела ГУГБ НКВД СССР И. М. Леплевский и Н. Г. Николаев-Журид: первый из них будет расстрелян в 1938 году, второй — в 1940-м, и оба не реабилитированы.
Из сказанного можно понять, что хотя политика репрессий и продолжалась, но уже в меньших масштабах, чем при Ягоде или «кровавом карлике» Ежове. Думается, Лаврентию Павловичу, ставшему олицетворением «сталинских преступлений», просто крупно не повезло: есть в истории такое «везение» или «невезение», когда в памяти поколений остается не сама личность, но некий символический «образ»… Таковым суперзлодеем почему-то оказался Л. П. Берия.
Глава седьмая
В ожидании Великой Отечественной
Первого сентября 1939 года гитлеровская Германия напала на Польшу, а 3 сентября агрессору объявили войну ведущие европейские державы — Франция и Великобритания. Так началась Вторая мировая война. Так как дальше объявления войны дело не пошло, немецкие войска к 16 сентября преспокойно заняли половину польской территории, изрядно приращенной после 1920 года, и вышли на линию Белосток — река Буг — Львов. 17-го они достигли Варшавы и перешли линию, оговоренную в «Секретном дополнительном протоколе» к Пакту о ненападении между СССР и Германией, подписанному 23 августа 1939 года:
«2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана.
Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития.
Во всяком случае, оба правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия»[193].
Звучит красиво, но… «В присутствии наркомов иностранных дел и обороны — В. М. Молотова и К. Е. Ворошилова — в 2 часа ночи 17 сентября 1939 года Сталин официально проинформировал германских дипломатических представителей в Москве о том, что подразделениям РККА отдан приказ через четыре часа перейти государственную границу. Их задача взять под защиту население Западной Украины и Западной Белоруссии. Одновременно, во избежание нежелательных инцидентов, он потребовал, чтобы было остановлено наступление германских войск в восточном направлении, отвести вырвавшиеся вперед на линию Белосток — Брест — Львов части вермахта и запретить германской авиации совершать полеты восточнее этой линии. Причем германским представителям ясно дали понять, что в случае невыполнения этих требований германские части могут попасть под бомбовые удары советской авиации»[194]. Ни на союзнические отношения — Сталина нередко упрекают, что он якобы искал в Гитлере союзника, ни тем более на «дружественное обоюдное согласие» все это непохоже.
Войскам Красной армии был дан приказ: «Перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии». Ввод войск мотивировался также утверждением о прекращении к этому времени существования Польского государства и отсутствием на его территории правительства. Действительно, в ночь на 18 сентября польское правительство выехало в Румынию.
Вместе с воинскими подразделениями на территорию восточных воеводств Польши вошли оперативно-чекистские группы, созданные заранее — приказом НКВД от 8 сентября 1939 года «из оперативных и политических сотрудников управлений (имеются в виду НКВД Украинской и Белорусской ССР. —
Для координации работы с военным руководством на Украину был командирован заместитель наркома внутренних дел В. Н. Меркулов, а в Белоруссию — начальник Особого отдела НКВД СССР В. М. Бочков.
«В отдельных случаях произошли столкновения с польскими частями во Львове, Стрые, Бресте, Белостоке. За 12 дней войска продвинулись на 250–350 километров… „Освободительный поход“ Сталин не согласовал ни с кем, и потому выдвижение советских войск было для немцев неприятной неожиданностью. Теперь войска обеих сторон пришли в соприкосновение»[196].
«Несмотря на предпринятые меры, 17–18 сентября 1939 года в ряде мест советская авиация вынуждена была подвергнуть атакам германские части, чтобы командование вермахта и руководство рейха поняли бы всю серьезность требований СССР. И к 19 сентября этот процесс в основном был завершен. Лишь в районе Львова германское командование продолжало держать свои войска восточнее указанной линии. Причем оно оправдывало это необходимостью разгрома окруженной в городе группировки польских войск… Передовым частям Красной армии был отдан приказ овладеть Львовом и районами Западной Украины, на которые незаконно претендовала Германия.
Девятнадцатого сентября 1939 года, когда передовые части РККА подошли ко Львову, они были встречены артиллерийским огнем германских частей. Затем произошло боевое столкновение между танковыми частями вермахта и РККА, в котором обе стороны понесли потери…»[197]
В то время еще мало кто знал или понимал, что гитлеровцы вышли «на стартовую позицию» грядущего блицкрига… Кстати, большая часть местного населения встретила советских воинов с радостью: поляков западноукраинцы не любили, тем более что после так называемого «первого раздела Польши» в 1772 году и до конца Первой мировой войны эти земли принадлежали Австро-Венгрии. Однако вскоре частям Красной армии пришлось столкнуться с вооруженным сопротивлением: во-первых, на «западных» землях были весьма сильны националистические настроения, во-вторых, негативную реакцию вызвала поспешная «советизация» жизни. Тут же начались «национализация» частной собственности, принудительная коллективизация, репрессии против католического духовенства, очень неодобрительно встретившего «приход большевиков», и «реакционных представителей правительственной администрации» — всё это вызвало разочарование и неприятие новых порядков даже у многих из тех, кто поначалу поддержал советскую власть. В «освобожденных районах» началось организованное сопротивление: создавались конспиративные и подпольные группы, накапливалось оружие, боеприпасы и взрывчатка. «Боевики» («повстанцы», «бандиты» — как кому нравится) осуществляли диверсионные и террористические акты и провоцировали саботаж, активно велась разведка — военным контрразведчикам пришлось затратить немало сил для противодействия подрывным акциям, направленным против новых властей.
К примеру, во Львове, подпольном центре ОУН (Организации украинских националистов) на Западной Украине, была раскрыта террористическая организация — порядка двух тысяч боевиков, имевших на вооружении не только стрелковое оружие, но и шесть тяжелых пулеметов. В лесах близ Тарнополя (Тернополя) была ликвидирована банда, куда входили около ста польских офицеров и их пособников — бандиты обстреливали двигавшиеся по дорогам подразделения советских войск, захватывали обозы воинских частей, разрушали железнодорожные магистрали, взрывали мосты, грабили мирных жителей.
Было бы наивно думать, что так называемые «самостийники» действительно действовали «самостийно».
«В конце сентября 1939 года в лесу около города Стрый армейские чекисты захватили группу сотрудников польской военной разведки в тот самый момент, когда те закапывали в землю три ящика с документами 2-го (разведывательного) отдела польского Генштаба. Контрразведчиками были получены документы, содержащие сведения о польской агентуре на западноукраинских землях, что в дальнейшем облегчало ее розыск.
В Белостоке работники Особого отдела за одну лишь неделю выявили 135 скрывавшихся сотрудников и агентов разведки, 125 польских офицеров, 40 полицейских карателей и провокаторов, свыше ста активных участников националистического подполья. У них было изъято большое количество оружия, которое предназначалось для осуществления актов диверсий и террора в тылу советских войск. В одном только подземном тайнике у некоего ротмистра Вельчинского особисты обнаружили около 300 тысяч патронов, 1357 гранат и 4 ящика взрывателей к ним, несколько пулеметов, множество винтовок и даже 40-мм зенитную пушку. Этот оружейный склад предназначался для действовавшей в Белостоке польской группы „Озон“, которая пыталась объединить подполье для вооруженного выступления против Красной армии, надеясь на помощь немецких войск. Вскоре эта группа была обезврежена»[198].
Если контакты националистического подполья с польскими спецслужбами объяснимы (тут и ностальгические чувства по тому, как было «при Польщи», и тот неоспоримый факт, что любые спецслужбы стремятся внедрить «своих людей» в разного рода подпольные организации, движения и течения, чтобы не только их контролировать, но и направлять), то вот добровольная служба украинских «незалежников»[199] новым гитлеровским хозяевам вызывает немало вопросов.
«После присоединения Западной Украины та часть ОУН, которой руководил Степан Бандера, перенесла свой штаб из Львова в Краков, который был также местонахождением крупного подразделения Абвера, со школой и тренировочными лагерями для членов ОУН — по шпионажу, саботажу, диверсиям и организации подрывной деятельности. После окончания обучения отобранные выпускники направлялись в полк Бранденбург-800 германских специальных войск для дополнительной подготовки, после которой перебрасывались с заданиями на Советскую Украину — либо группами, либо поодиночке»[200].
Обратим внимание, что на страницах нашего повествования появилось название гитлеровской военной разведки и контрразведки: абвер. Отныне эта организация станет главным противником советской военной контрразведки на все последующее время — до конца Великой Отечественной войны и даже несколько дольше. Ну а пока националистическое подполье западных областей обрело в лице германских военных разведчиков щедрого покровителя…
Об эффективности работы советских оперативных органов на территории западных областей Украины и Белоруссии, а также — Литвы свидетельствует тот факт, что с сентября 1939-го по апрель 1941 года здесь было ликвидировано 568 конспиративных организаций и групп, арестовано 6758 членов бандитского подполья. Используя захваченные материалы польских спецслужб, органы НКВД — НКГБ объявили в розыск 3168 кадровых сотрудников разведки и контрразведки и их агентов, из которых 2101 человек был арестован. Львиная доля этой работы была выполнена органами военной контрразведки.
Начавшаяся в Европе война диктовала свои правила: советские границы отодвигались к западу на всем их протяжении…
«На первый план вышли соображения военного характера, требовавшие размещения советских войск и военно-морских баз в Прибалтике, чтобы создать стратегическое предполье в предвидении вероятной в будущем войны с Германией, держать вермахт как можно дальше к западу от границы СССР… Надежды малых стран, находившихся между такими противостоявшими друг другу державами, как Германия и СССР, удержаться на позициях нейтралитета являлись не более чем иллюзией. И это хорошо понимали и в Прибалтийских республиках.
Поэтому практически ультимативное предложение Советского Союза в конце сентября — начале октября о заключении соглашений о взаимной помощи правительства Литвы, Латвии и Эстонии восприняли как меньшее из зол. Эти договоры соответствовали интересам безопасности не только СССР, но и Прибалтийских республик»[201].
«Едва успели высохнуть чернила на протоколе, как Сталин закрепил свои права на Прибалтику, заключив договоры о взаимопомощи, начиная с Эстонии — 28 сентября 1939 года, затем 5 октября — с Латвией и Литвой. Договоры давали право Советскому Союзу разместить в каждой из этих стран свои войска. Берия, конечно, понимал, что нахождение советских гарнизонов в странах, которые в течение двух десятилетий имели более высокий, чем в СССР, уровень жизни, среди людей, которые привыкли к свободному выражению своих мыслей, вызовет серьезные проблемы морального и политического характера. 19 октября 1939 года он дает новые приказы особым отделам военной контрразведки, которые будут приписаны к этим частям. После ритуального кивка в сторону опасности вербовки красноармейцев иностранными разведками Берия приступает к делу…»[202]
Дэвид Мёрфи, автор цитируемых строк, руководитель Советского отдела ЦРУ в 1963–1968 годах, несколько заблуждается: реально высокий уровень жизни прибалтийских республик был создан при советской власти — достаточно сказать, что накануне распада СССР промышленность Прибалтики всего за пять дней выпускала столько же продукции, сколько за весь 1939 год.
Про «ритуальный кивок» звучит красиво, но у кого могут быть сомнения в том, что, как говорится в приказе, «разведывательные органы иностранных государств… предпримут все зависящие от них меры к широкому использованию открывающихся для них возможностей проникновения в части РККА и РККФ в шпионских целях»? Тут не «ритуал», а суровая реальность, и уж кому, как не уважаемому господину Мёрфи, в 1950-х годах возглавлявшему резидентуру ЦРУ в Западном Берлине и активно пользовавшемуся подобными возможностями, этого не знать?
Ничего сверхособенного в этом приказе нет. Его положения ясно дают понять, что советские военнослужащие не будут сидеть на окруженных колючей проволокой базах и стрелять в каждого приближающегося, а потому и указано: «Повседневное общение начальствующего и красноармейского состава с населением страны, на территории которой части дислоцируются, ставит перед особыми органами задачу тщательного наблюдения за поведением его в целях своевременного выявления и пресечения случаев дискредитации высокого звания представителя Красной армии и флота Советского Союза». Вполне достойно!
В приказе была поставлена конкретная задача:
«…7. Оперуполномоченным при частях и начальникам особых отделов ежедневно информировать командование о нездоровых проявлениях в частях, добиваясь принятия решительных мер к их ликвидации.
8. Через каждые три дня представлять спецсводки о политико-моральном состоянии частей, боеподготовке, взаимоотношениях с окружением, случаях недостойного поведения отдельных военнослужащих, фактах связей их с подозрительным враждебным СССР элементом, попытках вербовок иноразведками военнослужащих и т. д. Спецсводки представляются начальнику особого отдела соответствующего военного округа — фронта и в копии — Особому отделу ГУГБ НКВД СССР.
О чрезвычайных происшествиях доносить немедленно шифром»[203].
Все было вполне оправданно: «Рапорт советского военного атташе в Риге от 23 ноября 1939 года иллюстрирует, какой сложной была эта операция для Красной армии. Латвийские военные, ответственные за ведение дел с советскими войсками по проблемам в гарнизонах, были настроены недружелюбно и отказывались от сотрудничества. Старшие латвийские офицеры выражали надежду, что советское присутствие будет кратковременным. Такое отношение приносило вред всем сторонам деловых связей с Красной армией.
Подобное отношение к советским гарнизонам существовало в каждой Прибалтийской стране»[204].
Подобное отношение прибалтов к советской власти просто умиляет! Если бы не доблестные латышские стрелки, «железная гвардия Октября», самая надежная опора большевиков, которым была доверена охрана В. И. Ленина в смутном 1918 году! — эта власть вряд ли бы устояла. Чего ж им возмущаться?
К тому же, как известно, «Прибалтийские страны рассматривались Канарисом[205], Гиммлером[206] и Розенбергом[207] накануне войны против СССР в качестве едва ли не самого надежного плацдарма для проникновения германской агентуры на советскую территорию и формирования там хорошо организованной и вооруженной „пятой колонны“, в любой момент готовой ударить противника „ножом в спину“»[208].
Нетрудно понять, что в Прибалтике у военных контрразведчиков работы было не меньше, чем в Западных Украине и Белоруссии. Хотя, разумеется, дел им везде хватало. Вот фрагменты из спецсообщения, направленного начальником Особого отдела НКВД Ленинградского военного округа майором госбезопасности Сидневым начальнику Особого отдела ГУГБ НКВД СССР В. М. Бочкову.
«Должен прямо сказать, что я принадлежал к тем немногим руководящим работникам, в руках которых находились все возможности к тому, чтобы немедленно организовать охрану и учет всего ценного, что было захвачено советскими войсками на территории Германии. Однако никаких мер к предотвращению грабежей я не предпринял и считаю себя в этом виновным».
Тема его — организация противовоздушной обороны Ленинграда:
Поделиться книгой: