Помоги проекту - поделись книгой:
Корпсфюрер Хюнлайн скомкал и вышвырнул из своего гнезда на крыше судейской заготовку хвалебной речи во славу очередной победы нацистского автоспорта. Все там были настолько уверены в триумфе Германии на домашнем Гран-при, что персонал Нюрбургринга вынужден был задержать начало церемонии награждения, поскольку никто не озаботился загодя запасись флагом Италии для поднятия над подиумом[311]. Немецкие газеты, естественно, списали поражение на «невезение»,[312] но горькой правды это не отменяло, и все все поняли правильно. Как писали в одной британской передовице, Нуволари наглядно продемонстрировал «еще раз, что победу приносит сила человеческого характера, а не машина».[313]
Победа старшего товарища стала важнейшим уроком для Рене, усвоившего отныне, что и ему ничто не мешает вернуться на прежний, высший уровень, – был бы должный настрой. Да и ура-патриотическим шоу в германском исполнении он пресытился настолько, что ему теперь очень хотелось и самому подпортить немцам настроение.
Той осенью Люси Шелл обкатывала свою блестящую, с иголочки Delahaye в окрестностях Брюнуа. Этот элегантный городок километрах в тридцати к юго-востоку от Парижа расположен на территории бывших королевских охотничьих угодий среди поросших лесами холмов. С начала XVIII века эти места облюбовали богатейшие столичные семьи, и возведенные ими особняки являли собой вычурные произведения монументального зодчества, призванные увековечить память об их успехах и/или знатном происхождении. Самые пышные усадьбы выстроились вдоль улицы Долинной над рекой Йер. На одной из них – № 26 “La Rairie” – и обосновалась Люси со своей семьей.
Сам факт появления у Люси новой машины никого там не мог удивить, – как и то, что ездит она с ураганной скоростью. Однако двухместный спортивный седан с откидным верхом поразил и многое повидавших обитателей Брюнуа. Это был пригнанный прямо с завода первый экземпляр Delahaye 135 – машины особенной во всех отношениях[314].
Под изящными изгибами кузова работы все того же
Еще до завершения Франсуа работы над новым проектом Люси снова навестила Вайффенбаха в его заводской конторе и разместила заказ на дюжину Delahaye 135 для себя и своих друзей. «Извольте, мсье Шарль. Мой заказ покроет вам затраты на постройку еще и пары штук для себя и своей команды, если надумаете. А теперь не будете ли Вы так любезны попросить Франсуа как следует для нас постараться?» – В знак признательности Вайффенбах распорядился, чтобы первую же готовую 135-ую доставили Люси Шелл. И машина не обманула ее ожиданий: по сравнению с некоторыми тарантасами, на которых ей доводилось гоняться за свою карьеру, Delahaye 135 являла собою настоящее чудо сбалансированности и плавности хода как на прямых, так и в поворотах.[316]
Люси вплыла под свод въезда на La Rairie. Каждая деталь трехэтажной виллы в стиле Belle Époque[317] – от изящно-витых створок ворот до живописных отражений сада в витражных окнах и эллинга с лодками, будто вырезанного из живого дерева – говорила о богатстве ее владельцев. Этот дом Люси и Лори купили сразу после свадьбы у какого-то успешного предпринимателя и приспособили его под себя, пристроив огромный гараж для множества своих авто. Их сыновья – Гарри и Филипп, теперь уже неугомонные подростки, – буквально там и выросли – и в устройстве техники разбирались не хуже многоопытных автомехаников.[318]
Параллельно с подготовкой к Ралли Монте-Карло 1936 года Люси теперь вынашивала планы сформировать собственную команду для участия в Гран-при на заказанных ею Delahaye. Проблем с финансированием этого проекта у нее, как у богатой наследницы, не предвиделось. Вайффенбах наконец-то сделался ее твердым сторонником и надежным поставщиком, а за годы организации собственного участия в раллийных состязаниях она определенно обрела всяческий опыт, который может понадобиться для руководства собственной гоночной командой. Желания же следовать собственным курсом и амбиций у нее всегда было предостаточно. В конце-то концов, другие гонщики – тот же Луи Широн – в последние годы вполне справлялись с задачей обзаведения собственными командами. Справится и она.[319]
“
Через два круга Рене заехал на плановую дозаправку, и Энцо Феррари лично попросил его уступить машину Нуволари. «Без вопросов», – ответил Дрейфус – и освободил машину для старшего и к тому же капитана команды. Тем более, что итальянская толпа истерично жаждала победы
От перестановки гонщиков диспозиция не изменилась, и, финишировав все так же вторым после лидировавшего с самого старта Ганса Штука из Auto Union, Нуволари честно разделил серебряные лавры и призовые с Рене, но сам эпизод с вынужденной заменой еще раз ясно указал, насколько гонки серии Гран-при поражены инфекционной болезнью национализма. Рене в полной мере ощутил, что как бы хорошо он не вел по итальянской трассе итальянскую машину, итальянская публика болеть за него не будет.
Хуже того, в Монце он явственно услышал в свой адрес откровенно антисемитские выкрики с трибун.[323] Фашисты – равно итальянские и немецкие – открыли шлюзы, до недавних пор сдерживавшие потоки подобной расовой ненависти.
Через неделю после этой гонки Гитлер на ежегодном парт-съезде в Нюрнберге объявил национал-шовинизм и антисемитизм частью государственной политики. Впрочем, в том году и так уже пошла мощная волна преследований евреев, включая погромы, аресты, повсеместные притеснения и сегрегацию. При входах в рестораны и прочие публичные места красовались таблички евреи нежелательны.[324] Там же в Нюрнберге Гитлер закрепил это веяние времени двумя актами – «Законом о гражданстве Рейха», который лишал евреев гражданских прав, включая право голоса на выборах, и «Законом об охране германской крови и германской чести», запрещавшим не только смешанные браки, но и вступление в половую связь граждан германских кровей с евреями и еврейками.
Для пущей внушительности съезд был подкреплен военным парадом и показательными учениями, в которых было задействовано 100 000 солдат Вермахта и армады боевой техники, включая авиацию и тяжелые танки и самоходные артиллерийские установки. По времени эта демонстрация военной мощи Германии как раз совпала с разминкой Гитлером мускулов на международной арене – аннексией Саара (угольно-промышленной области на границе с Францией) и укреплением восточных границ.[325]
3 октября Муссолини поставил шаткий мир в Европе под еще большую угрозу военным вторжением в Абиссинию (современная Эфиопия) на Африканском Роге. Беззубая реакция Лиги Наций на эти события ясно сигнализировала о том, что агрессия вполне может и дальше сходить фашистам с рук, а вялые и неискренние протесты Франции и Великобритании лишь подтолкнули Муссолини и Гитлера к дальнейшему сближению и сплочению. Вспыхнувший конфликт развеял последние иллюзии того, что мира гоночных Гран-при все эти перипетии не касаются. «Политика обычно остается за рамками этого журнала, – говорилось в редакционной статье
Вторжение Муссолини пришлось как раз на конец гоночного сезона. Чемпионом Европы с четырьмя победами в семи Grandes Épreuves стал Руди. Второе и третье места заняли его партнеры по команде Mercedes Фаджоли и фон Браухич, опередивший на одно зачетное очко Нуволари и на два Дрейфуса.[327] Как сказал журналистам занявший пятое место Рене, именно Тацио вдохновлял его весь сезон своим примером, заражал «постоянным возбуждением» и стремлением прорываться в лидеры гонки без оглядки на текущую позицию и риск, который нужно на себя для этого принимать.[328] Любопытно, что по общей сумме заработанных за сезон призовых Рене-таки стал первым номером в Scuderia Ferrari.
Вскоре начались межсезонные перетасовки гонщиков. Рене ни капли не сомневался, что останется в Scuderia Ferrari, тем более что он загодя получил такое предложение лично от Энцо. Они с Шушу даже стали присматривать себе квартиру в Модене… И тут вдруг подули такие политические ветры, что возвращение Рене в Италию сделалось немыслимым.
Муссолини требовалась всецело итальянская команда, да и настроения в стране были такие, что и чистокровного-то француза в красной машине публика не вынесла бы, не говоря уже о французском еврее, судя по его говорящей фамилии Дрейфус. Тут уже и не важно никому, исповедует ли Рене иудейскую веру или какую-либо другую. Как заявил один антисемит его брату Морису, также обратившемуся в католичество, но, в отличие от Рене, скорее из искренней веры в догматы этой религии: «Твоя фамилия Дрейфус; следовательно, ты – еврей, и точка».[329]
Феррари принял Рене в своей штаб-квартире в Модене. Беседа проходила в дыму, который натянуло из механического цеха, под доносившийся оттуда же оглушительный лязг металлорежущих станков. Впрочем, говорить им было особо не о чем. Энцо просто по-дружески посоветовал Рене перебраться во Францию и подыскать себе место во французской команде. Решение принято и обжалованию не подлежит, как понял Рене. Тошно. Пришлось им с Шушу паковать вещи, продавать свой кабриолет Alfa Romeo и возвращаться в Париж.
На этом фоне до Рене дошли слухи о том, что Mercedes подписал Широна, причем по рекомендации и даже настоянию Караччолы. Еще один удар по самолюбию Дрейфуса. Ведь всем было яснее ясного, что сезон 1935 года Рене провел несравненно лучше «Старого лиса». Многие открыто говорили, что, будь у Рене машина получше, он был бы стабильно в тройке лидеров любой гонки. Если кто и заслуживал приглашения в лучшую команду Европы, – то это он, Рене… Ну и, конечно же, Нуволари, но того – опять же, по настоянию правительства Муссолини, – напротив, вынудили остаться у Феррари против его воли.
О чем это говорит? Рене было предельно ясно, о чем: Рене – еврей, а евреям за рулями «серебряных стрел» Mercedes и Auto Union не место. Широн ведь тоже ни разу не немец, однако Гитлер лично санкционировал его приглашение в Mercedes. А тем временем из Auto Union едва не выставили чистокровного немца Ганса Штука из-за того лишь, что он женат на теннисистке Пауле фон Резничек, а та на четверть еврейка (по линии деда по отцу). И Штука от изгнания спасло лишь личное заступничество Гитлера, который ему симпатизировал.[330] Адольфу Розенбергеру, единственному топ-гонщику из чистокровных немецких евреев, повезло куда меньше. Никакие былые заслуги, включая вложение семейных средств в разработку P-Wagen на стадии его проектирования и обкатки у Фердинанда Порше, во внимание приняты не были: у Розенберга сначала отобрали профессиональные права гонщика, лишив всякой возможности участвовать в состязаниях, а вскоре и вовсе арестовали по выдвинутому SS обвинению в “Rassenschande”[331] (статья УК, криминализовавшая половую связь евреев с арийцами) и от души поизмывались над ним в застенках, прежде чем позволили бежать в Америку.[332]
Той же осенью Рене рассказали, что сам Нойбауэр как раз-таки был заинтересован в его услугах. Однако ему строго указали на то, что Дрейфус только по паспорту француз, а по отцу еврей, на что шеф немецкой команды якобы ответил не без ехидства: «Они там лично что ли решают, кто еврей, а кто нет?»[333] «Они» относилось к Гитлеру, который, когда ему это было удобно, вполне способен был закрывать глаза на еврейские корни нужного человека. Вот только Рене это никак не светило, поскольку фюрер в жизни бы не допустил в гонки под нацистским знаменем человека со столь однозначно звучащей фамилией как «Дрейфус».
В октябре на ежегодном официальном банкете в Автомобильном клубе Франции (ACF) – при свечах, с видом на площадь Согласия, в окружении звезд и элиты мирового автоспорта (включая делегацию NSKK) – Рене вынужден был терпеливо сносить и вручение Руди Караччоле медали за «блестящую победу» на Гран-при Франции, и долгие нудные речи превеликого множества престарелых чиновников ACF во фраках. Один все распинался о том, что Лига Наций всенепременно обеспечит сохранение мира в Европе, ибо она специально создана, дабы служить его надежной гарантией. Другой превозносил германский автоспорт за «грандиозные успехи», ни словом не обмолвившись, что достигнуты они исключительно благодаря прямому государственному финансированию и поддержке. Третий сокрушался из-за отсутствия у Франции достойных гоночных машин собственного производства и одновременно высказывал опасение, как бы еще и Bugatti не отказались от участия в Гран-при следующего сезона. «Что же мы, так и смиримся с упадком наших [национальных] цветов?!» – патетически восклицал этот оратор.[334] И никто даже не заикнулся о том, как мерзопакостная политика европейских стран одних гонщиков пустила по миру, а другим дала полный карт-бланш. Сидящие за одним столом Рене и Руди как раз и служили явленным олицетворением этого разделения на две касты.
Шансов на участие в серии Гран-при 1936 года у Рене практически не оставалось за неимением команды, готовой его принять, поскольку в новой реальности, требующей огромных инвестиций в получение конкурентоспособных машин формулы 750 кг, заявляться в качестве независимого гонщика было бессмысленно. Так Рене и остался безлошадным жокеем.
С ликующим криком “
Теплая погода благоприятствовала восемнадцати экипажам, выехавшим из Афин. Они легко миновали несколько горных перевалов, в другие годы обычно заваленных снегом, из-за чего этот маршрут, собственно, и считался среди раллистов особо сложным. В окрестностях Ларисы дорога тянется через местами заболоченные низины. Там в те годы еще очень хорошо просматривались следы Первой мировой вой ны – изрытые окопами поля и похожие на кратеры воронки от взрывов, создававшие ощущение какого-то чуть ли не лунного ландшафта. Несколько раз им приходилось вброд форсировать речки глубиной до полуметра.
Затем в Болгарии и Югославии дороги испортились окончательно, превратившись в сплошное грязное месиво. Чтобы добраться до следующего контрольного пункта в срок, Люси приходилось лавировать между балками и промоинами в карсте такой глубины, что, съехав туда, обратно не выкарабкаешься, на скоростях, от которых кого угодно оторопь бы взяла. Их Delahaye при этом преодолевала все эти опасности и реагировала на беспрестанные переключения передач с прямо-таки антропоморфной живостью, будто наслаждаясь этим тестом на выносливость независимой передней подвески и приемистость двигателя. На виражах шины цепко держали дорогу, а на прямых машина резво – и при этом практически бесшумно – шла в разгон вплоть до максимальной скорости в 185 км/ч, обеспечиваемой ее новым шестицилиндровым двигателем. Тормозная система с тросовыми приводами работала предельно надежно, а рулевое управление было острым и выверенным, как скальпель хирурга.[337]
Когда обозреватели
Добравшись до Венгрии, Шеллы устремились к Будапешту по сразу же сделавшимися ухоженными дорогам. Затем на отрезке до Вены они попали в настолько густой туман, что не могли разобрать, стемнело за окнами машины или еще нет. А по дороге на Зальцбург угодили под снегопад, но их Delahaye продолжала прекрасно держать дорогу безо всяких цепей противоскольжения.
Еще пара суток и полторы тысячи километров – и вот они уже и в Монте-Карло. В график Шеллы на этот раз, да на такой машине уложились без проблем.[339]
Заключительное состязание в мастерстве вождения на этот раз состояло в прохождении восьмерки вокруг двух мачт на максимальной скорости. Лори проделал это за 1:05,4, обскакав всех стартовавших до него, и Шеллы стали дожидаться результатов остальных. Те один за другим показывали время хуже, чем они, и Люси решила уже́, что титул победителей Ралли Монте-Карло у них в кармане, как вдруг стартовавший чуть ли не последним румын Петре Криштеа показал на своем Ford V8 одну минуту и пять секунд ровно. Когда его результат объявили, Шеллы даже побелели лицом. Долгожданная победа снова ускользнула из-под самого носа.
Как они позже выяснили, Криштеа сотни раз отрабатывал у себя в Бухаресте заезды на специально выстроенной подобной восьмерке. Главное же, румын оснастил свой Ford хитроумной системой собственного изобретения, автоматически блокирующей передние колеса при повороте руля до упора влево или вправо. Благодаря этому он и описывал в вершинах восьмерки изящные пируэты с разворотом на 180° вокруг мачт, которые журналисты уподобили прыжкам кузнечика. Эти усовершенствования, формально правилам не противоречили, и Криштеа с его партнером по экипажу Ионом Замфиреску были объявлены победителями XV Ралли Монте-Карло[340]. Шеллам пришлось довольствоваться вторым местом. Delahaye зарекомендовала себя выше всяких похвал, а вот самим им опять чуть-чуть не хватило не то везения, не то смекалки.[341]
В следующем месяце Люси отвратительно выступила на Женском ралли Париж – Сен-Рафаэль. Единственным утешением для нее стала победа Жермен Руо, двадцативосьмилетней француженки, которую Люси привлекла в только что созданную ею собственную раллийную гоночную команду “Blue Buzz”.[342]
И на Ралли Париж – Ницца Люси снова выступила хуже обычного. Там помимо нее Blue Buzz представляли Лори, Руо и ветеран французского автоспорта Жозеф Поль – все, естественно, на Delahayes 135. Отрезки между контрольными точками Люси проходила хорошо, а вот ошибок в упражнениях совершила непростительно много. При заезде на время по прямой на дистанции 500 м она приняла рекламный щит за финишный створ и затормозила раньше времени; на другом тесте не сумела завести свою Delahaye на старте и была дисквалифицирована. Набрав гору штрафных очков, она хотела было вовсе сняться с соревнований, но решила все-таки доехать до Ниццы, чтобы отвести душу хотя бы в завершающей горной гонке Ницца – Ла-Тюрби.
Жермен Руо, когда подошел ее черед стартовать, полетела в гору как из пращи. В леопардовой шубке и с махонькой собачонкой на поводке Жермен смотрелась истинной королевой скорости, да и по яростному духу соперничества, пожалуй, не уступала самой Люси.
Показанное Руо впечатляющее время объявили как раз перед стартом Люси, и она так завелась, что желание превзойти младшую партнершу по команде едва не обернулось катастрофой. Люси вошла в один из поворотов опасного серпантина на слишком большой скорости, потеряла управление и чудом не слетела с обрыва. После такого шока она едва нашла в себе силы доехать до финиша и заняла предпоследнее, тридцать третье место. И тот факт, что победителем Ла-Тюрби стал Лори Шелл, служило его тщеславной супруге слабым утешением, – скорее наоборот.
Затяжная серия поражений действовала на Люси удручающе, особенно ускользнувшая из рук в последний миг победа в Ралли Монте-Карло. Ей скоро сорок, и Люси понимала, что в таком возрасте ее шансы исполнить свою мечту и стать первой женщиной-победительницей этого состязания призрачны. Как натуре деятельной, ей срочно требовалась какая-то новая большая цель. И в начале 1936 года такая цель сама собой открылась ее взору благодаря двум знаковым событиям, первое из которых имело прямое отношение к автоспорту, а второе – из области международных отношений – лишь косвенное, но весьма значимое.[343]
Сначала 15 февраля AIACR после долгих дебатов представителей ведущих европейских производителей гоночных машин объявила о том, что для серий Гран-при сезонов 1937–1939 будет утверждена новая формула. Предыдущая, сохранявшаяся на сезон 1936 года, с ее суммарным ограничением сухой массы авто максимумом 750 кг вместо желаемого эффекта ограничения скоростей на гоночных трассах безопасными переделами привела лишь к безраздельному доминированию машин германского производства. За счет использования легких сплавов немецкие конструкторы год от года наращивали объем и мощность двигателей, – и к сезону 1936 года в Mercedes подготовили W25 с двигателем объемом 4,7 л с наддувом, а в Auto Union и вовсе разродились шестилитровым монстром мощностью под 600 л. с.
Новая формула призвана была напрямую ограничить объемы двигателей для снижения их мощности и скоростей и в то же время дать больше свободы конструкторам по части массы и габаритов машин, чтобы привлечь к участию побольше автопроизводителей. Комиссия предложила, по сути, ограничить соотношение объем двигателя/масса машины с поправкой на наличие/отсутствие наддува. К участию в Гран-при допускались машины весом
Мудрый ветеран французского автоспорта Шарль Фару считал пересмотр формулы фарсом. Немцы с их огромным госфинансированием так или иначе сделают новые двигатели с наддувом существенно мощнее, чем у конкурентов. Учитывая же прожорливость их двигателей и тип горючего, не говоря уже о технической сложности конструкции, это «будут даже не автомобили, а нечто принципиально новое», – писал Фару. Следовательно, сетовал он, его стране нечего противопоставить финансируемым за счет государства «серебряным стрелам» несмотря на все предпринимаемые им для этого усилия.[346]
После провала на Гран-при Франции 1934 года Фару инициировал подписку на сбор пожертвований в Les Fonds de Course[347], целевой фонд, из которого предполагалось оказывать финансовое содействие французским автомобилестроителям, которые изъявят готовность создавать конкурентоспособные машины для участия в Гран-при. Попечительский комитет этого фонда, составленный из представителей региональных автоклубов, в итоге отчитался, что им удалось выручить 225 000 франков[348] от продажи фирменных значков. Гора родила мышь, которую честно поделили между Bugatti, Delage и SEFAC (Société d’Étude et de Fabrication d’Automobiles de Course)[349], причем последнее было учреждено в тщетной попытке создать на ровном месте государственное предприятие и никакого опыта проектирования и строительства гоночных автомобилей не имело. Да и невозможно было построить ничего путного на эти скудные средства, поскольку каждому из трех получателей досталась сумма, сопоставимая с затратами на производство пары двигателей Mercedes-Benz. Сообщали, что у Bugatti полученную дотацию израсходовали на покупку современных металлорежущих станков, – хоть что-то…
Сокрушительное поражение от немцев на Гран-при Франции 1935 года привело к тому, что присутствовавшие на Монлери члены французского кабинета министров были унизительно освистаны и осмеяны. Чтобы «не канули в пучину» последние надежды Франции на победы в Гран-при, Фару предложил взимать на нужды автоспорта сбор в размере десяти франков за каждые выданные водительские права. В декабре 1935 года правительство эту меру утвердило, а для распоряжения собираемой мздой был в Fonds de Course был открыт специальный счет «Миллион франков», правда накопить на нем эту громко заявленную сумму рассчитывали не раньше, чем через год, зато весь этот 1936 год шли горячие баталии за распределение этих еще не собранных средств. Никто не отдавал себе отчета в том, что к тому времени, когда эти деньги появятся, финансировать создание гоночной машины будет поздно.[350] Читая разглагольствования Фару в
Другим событием, ставшим для Люси, по сути, точкой сборки в ощущении себя призванной к выполнению миссии возрождения гоночного спорта Франции, стала оккупация нацистской Германией демилитаризованной Рейнской области в марте 1936 года. Наряду с публичным объявлением курса на ремилитаризацию и перевооружение, это означало фактический разрыв Гитлером Версальского мирного договора – причем разрыв в мелкие клочья. Это было уже балансирование на самой грани открытой войны в исполнении Гитлера, однако правительство Франции, приведенное к тому времени в состояние недееспособности стихийными бунтами, трещащим по швам бюджетом и рассыпающейся экономикой, предпочло вовсе ничего не предпринимать. Из посольства США в Париже в Вашингтон тогда ушла депеша следующего содержания: «Франция хочет мира, боится вой ны и не скрывает этого страха, а потому вынуждена будет мириться с последствиями [оккупации Рейнланда]».[351] Берлинский корреспондент ряда американских изданий Уильям Ширер написал тогда в своем дневнике: «Гитлеру это сошло с рук! Франция не выступила [вой ной]. Так что, нечего удивляться самодовольным улыбкам на лицах Гитлера и Геринга, Бломберга и Фрицше[352] этим вечером в королевской ложе Государственного оперного театра».[353]
Из собственного опыта медсестринской службы в годы Первой мировой Люси вынесла вполне наглядное представление о том, насколько разрушительными последствиями для Европы чревато столь стремительное и кичливое возрождение германской военной машины. Ведь ей довелось выхаживать массу раненых и изувеченных на полях сражений с нею французских солдат. Люси и так не особо любила Германию, а тут еще и в автогонках «серебряные стрелы» лишали изящные французские авто всяких шансов на победу, а нацистская пропаганда по этому случаю била во все барабаны и трубила во все трубы о превосходстве немецкой расы, германской техники и нацистского режима.
Сложив в уме вероятные последствия введения объявленной новой гоночной формулы и оккупации Рейнланда, Люси и приняла окончательное и бесповоротное решение. Пришло время завершить собственную гоночную карьеру и всецело сосредоточиться на управлении своей командой. На тот момент ее Blue Buzz была весьма скромной конюшней, ограничивавшейся выступлениями в шоссейных гонках и ралли, но начинать и нужно с малого, а возглавлять команду ей более чем понравилось, да и результатами Люси была довольна. Теперь же, решила она, пришло время для дерзкого рывка на высший уровень – в Гран-при, – и непременно победного. Она станет там первой в истории женщиной во главе команды, и уже́ одно это окупит любые ее усилия. Но, что еще важнее, она, была твердо намерена «постоять за престиж Франции», как она позже заявила в интервью
Куда с этой идеей идти, Люси теперь знала прекрасно, – и проследовала прямиком по натоптанной дорожке на улицу Банкирскую, к мсье Шарлю.
– С чем теперь пожаловали, мадам Шелл? – прямо поинтересовался Вайффенбах. – Две ваши следующие машины практически готовы; скоро мы с вами все соберемся на Монлери продемонстрировать их публике… Что еще может для вас сделать Delahaye?
– Простейшую вещь, мсье Шарль! – ответила Люси. – Постройте-ка для меня 4,5-литровую гоночную машину формулы-1937. Я тут решила заявить команду в Гран-при.
Вайффенбах застыл в безмолвии.
Тогда Люси терпеливо объяснила ему, что даже имя для новой команды уже придумала – Écurie Bleue[355] – в честь традиционного цвета Франции, восходящего к ранним дням монархии.
– Это будут целиком мои машины, – продолжила Люси. – То есть, я беру все финансирование проекта на себя – от и до: проектирование, постройку, тестирование и доводку, ну и, конечно, сами гонки. Я же вам предлагаю возможность, какой, я уверена, нет и не может быть ни у одной другой фирмы Франции. Ну и что вы на это скажете?[356]
Красиво и складно
Шарль Вайффенбах в тот день после визита Люси Шелл крепко задумался, и ему было о чем поразмыслить. Если бы кто другой попросил его построить гоночную машину формулы Гран-при, он бы такого поднял на смех и выпроводил из офиса. Он же деловой человек, коммерсант, а не авантюрист. Когда мадам Демаре поручила ему заняться созданием авто для побед в гонках, она же имела в виду шоссейные гонки и спортивные машины, которые полюбятся богатым зрителям настолько, что им захочется заказать подобные и для себя лично, чтобы погоняться на выходных по пустынным дорогам общего пользования. А болиды формулы Гран-при настолько мощны и своенравны, что рядовому автолюбителю и с управлением-то не справиться. Более того, их разработка и производство обходится крайне дорого, не говоря уже о техническом обслуживании на протяжении всего сезона. Германским концернам уровня Daimler-Benz и Auto Union такие инвестиции по карману. Ведь это колоссальные промышленные комплексы со множеством заводов и полчищами инженеров, ворочающие огромными деньгами при прямой государственной поддержке. И кто против них Delahaye? Лилипут в стране великанов.
Однако запрос подобного рода от Люси для Вайффенбаха оказался ожидаемым, и он распознал в нем собственную возможность. Ведь когда-то он по молодости совсем уже было собрался на заработки в Индонезию – и тут узнал от приятеля, что у Delahaye открылась вакансия заведующего производством, и тот подумывает, не предложить ли им свои услуги. В ту пору у самого Вайффенбаха был за плечами лишь трехлетний опыт практической работы в Ravasse, инженерной фирме, выпускавшей трициклы конструкции Леона Болле, при отсутствии специального образования, однако он бросил вызов судьбе – и победил. Вакансия в Delahaye досталась Шарлю, а на заработки за океан отправился его приятель.[357] На первый взгляд Люси выдвигает утопическую идею, но ведь при этом она берет все финансирование на себя, а это значит, что проектирование гоночной машины формулы Гран-при не будет стоить компании ни единого франка. Если им удастся произвести на свет достойную машину, поднимется такой шквал публичной шумихи, какого ему и не снилось с тех пор, как правление поручило ему «сделать марку более известной».[358] Ну и более всего Вайффенбаху нравилась идея вернуть Франции в автоспорте ее заслуженное место на вершине пьедестала. И патриотичное имя, выбранное Люси для своей гоночной команды, окончательно укрепило Вайффенбаха в решении принять предложение американки.[359]
По заданию шефа Жан Франсуа приступил к проектированию. Оба понимали, что трехлитровый двигатель с наддувом, особенно в высокотехнологичном исполнении искушенных немецких инженеров, гарантированно будет выдавать на гора́ больше лошадиных сил, чем 4,5-литровый мотор без нагнетателя. Авторы формулы напрасно посчитали, что полуторной разницы в рабочем объеме блока цилиндров достаточно для уравнивания шансов.
Создание собственного двигателя с наддувом стало бы проектом слишком дорогим и непозволительно долгим, учитывая отсутствие опыта. Карманы же у Люси Шелл при всей ее щедрости были не бездонные. Более того, при всей восхитительности перспективы участия в состязаниях в серии Гран-при Вайффенбах оставался реалистом и не склонен был смотреть на мир сквозь розовые очки. Что бы они в итоге ни спроектировали, их гоночная машина должна быть не вещью в себе, а основой для модели, которая будет пользоваться спросом у широкой публики, а двигатель с наддувом по тем временам был отнюдь не тем, что подходило Delahaye для массового производства хотя бы по причине чудовищно высокого расхода топлива.[360]
Франсуа предложил простейшее решение: V12 без нагнетателя с предельно допустимым формулой объемом в 4,5 литра. К тому же подобного рода заготовка у него уже́ имелась в проекте будущего спорткара, и ее было несложно адаптировать под требования формулы 3/4,5 л. Вайффенбах согласился, добавив от себя, что мотор этот должен быть предельно легким, энергоэффективным, надежным, долговечным, простым в производстве, обслуживании и ремонте и, само собой, работать на обычном бензине.[361]
После этого Жан Франсуа несколько дней просидел безвылазно за своим обеденно-рабочим столом в ресторане Duplantin, делая наброски в блокноте. Доносившийся с прилегающей площади Перейр[362] гул жизни не только ничуть не мешал работе его мысли, а, можно сказать, гармонично растворялся в грубых карандашных эскизах. Иногда он увлекался настолько, что блокнота ему не хватало, и он продолжал чертить прямо на белой скатерти. Но все это были пока что только черновые чертежи – и только двигателя. Шасси, подвеску, тормоза, рулевое управление, трансмиссию, аэродинамический кузов и тысячи мелких деталей еще только предстояло продумать. Но с чего-то же надо было начинать, и разработку двигателя он счел наиболее осмысленным началом проекта.[363]
Весной 1936 года Рене Дрейфус благополучно работал у конкурентов Delahaye из автомобилестроительной компании Talbot-Lago. Большую часть времени он проводил в штаб-квартире своего нового работодателя, удачно расположенной в Сюрене, западном пригороде Парижа. На двери его кабинета красовалась элегантным шрифтом выполненная табличка: CHEF D’ÉQUIPE[364]. Пока его собратья-гонщики готовились к сезону, Рене, нарядившись в костюм с галстуком, работал над созданием заводской команды этого пошедшего в гору производителя, решившего принять участие в состязаниях спортивных автомобилей.[365]
На вопросы о перспективах Рене всякий раз отвечал оптимистично: осталось только подыскать еще одного гонщика; у их новой машины отменная управляемость; график состязаний полностью согласован. «Многое, конечно, еще только предстоит сделать, – с радостной улыбкой заявил он одному репортеру, – но к первому выступлению в начале мая команда будет готова на сто процентов».[366]
В реальности же его вынудили взять в команду молокососа без малейшего гоночного опыта и возиться с этим Джимом Брэдли, обучая его всему и вся, поскольку это, видите ли, сын редактора
Предыдущей осенью Рене за неимением других предложений согласился стать капитаном заводской команды Talbot. Президент компании Энтони Лаго его почти убедил в перспективности этой затеи. Лаго был симпатичным итальянцем чуть за сорок, способным очаровать кого угодно своими трескучими речами, благо он еще и свободно владел несколькими языками. Будучи одним из пятидесяти сооснователей и первых членов Национальной фашисткой партии Муссолини, тогда еще Антонио Лаго восстал против Дуче, когда тот стал мутировать из народного борца в воинствующего диктатора. В результате, чудом избежав смерти от рук чернорубашечников (выручила граната, которую он всегда имел при себе), Лаго бежал сначала в Париж, где немного подучился инженерному делу, а оттуда в 1923 году – в Англию. За десять лет благодаря своей неуемной энергии он сделался бизнесменом из разряда тех, кому попечительские советы безоговорочно вверяют судьбу своих компаний.
Собственно, на Talbot Лаго нацелился, как на основное блюдо своей предпринимательской трапезы. Основанная в 1903 году компания поначалу доминировала в европейском автоспорте, и ее машины иначе чем «непобедимыми Talbot» не величали. Но после Первой мировой вой ны череда реорганизаций и слияний превратила изначально яркую и узнаваемую компанию в невесть что. Заводы во Франции и Англии выпускали автомобили зачастую совершенно нескоординированно друг с другом. Само тройное название конгломерата Sunbeam-Talbot-Darracq (STD) вполне отражало разобщенность компании, которая к 1934 году и довела ее до банкротства. Купившие ее с молотка новые владельцы хотели было ликвидировать французское подразделение, но тут как раз и подоспел Лаго с предложением возродить автозавод в Сюрене за умеренную зарплату и долю в прибыли. И дела у него заладились настолько, что к концу 1935 года он попросту выкупил континентальную часть STD и вернул ей гордое имя Talbot, присовокупив к нему собственную фамилию в названиях марок выпускаемых автомобилей – Talbot-Lago. Дельцом он был однозначно ушлым, поскольку всего за пару лет получил в собственность работающий автозавод, не вложив ни сантима собственных средств.[367]
Стратегию реанимации компании Лаго также сформулировал предельно четко: снижение издержек и производство более легких и привлекательных машин, которые, по его заверению в интервью
Многие справедливо указывали на то, что в результате этого решения от «Гран-при» останется одно название, поскольку на автодроме в Монлери будут представлены такие же «гражданские» спортивные авто, как и на других французских гонках – в Марне или Комменже. Лишь на год от года набирающем популярность Гран-при По появятся настоящие гоночные машины формулы 750 кг, но немцы эту первую в сезоне гонку традиционно игнорируют, что серьезно снижает ее значимость, – а теперь еще и Муссолини запретил итальянским командам выезжать на состязания во Францию в знак протеста против санкций, наложенных на его страну Лигой Наций за вторжение в Абиссинию. И вновь спорту нечем было крыть против политики.[369]
24 мая Рене наконец переоделся из делового костюма в гоночный комбинезон и вышел на старт своего первого выступления за Talbot-Lago – гонки «Три часа Марселя» – на синей спортивной T150, обремененной крыльями и фарами в соответствии с регламентом. Выглядела эта машина настолько примитивно и утилитарно, что один журналист уподобил ее понтонной лодке.[370]
На автодроме Мирамас под Марселем Рене и его партнеру по Talbot-Lago Андре Морелю противостояли десять Delahaye 135 и единственная Bugatti. Участникам предстояло выяснить, кто успеет накрутить за отведенные три часа максимальную дистанцию по треку. Из десяти Delahaye две были выставлены заводской командой, а три – командой Blue Buzz Люси Шелл, включая пилотируемую ее мужем Лори. Перед стартом Тони Лаго отозвал Рене в сторону и проинструктировал: «Просто жми на всю катушку – и не заморачивайся. Сломается, так сломается, с тебя спроса не будет». – Оба знали, что машина ненадежна, и от участия в этой гонке Лаго ждал лишь одного результата: показать, что фирма Talbot вернулась в игру.[371]
Рене распоряжение выполнил с лихвой. На первом же пятикилометровом круге он оторвался от ближайшего преследователя на 300 метров. Затем поставил рекорд трассы, пройдя круг со скоростью свыше 200 км/ч. Ну а после пятого круга он вполне ожидаемо заехал в боксы и выбыл из гонки из-за проблем с двигателем. Морель лидерством и рекордами не отметился, но вскоре тоже сошел по той же причине. На трассе вне конкуренции остались Delahaye, и победу одержал молодой заводчанин Мишель Пари (гоночный псевдоним Анри Тулу́за), уехавший на сорок метров дальше занявшего второе место Лори Шелла.[372]
Через два дня после гонки на авиазаводе под Парижем началась забастовка. Оттуда стачки и пикеты быстро расползлись по всей столице, а следом – и по всей стране. Национальная экономика Франции со скрежетом затормозила и рассыпалась, попутно обесценив франки. В стране воцарилась предгрозовая атмосфера, готовая вот-вот разразиться революцией, настолько усилились красно-коммунистические настроения.[373] Во Франции не осталось ни единого уголка, не подверженного брожению. Тони Лаго в одночасье оказался вынужден отбиваться от осаждавших его кредиторов, спасая Talbot. В одном только Париже на улицы разом вышло 350 000 бастующих рабочих. Кафе и магазины позакрывались, парикмахеры побросали ножницы, чистильщики обуви – щетки.[374]
Этторе Бугатти давно относился к рабочим своего завода как к собственным детям. «Мне не о чем волноваться», – спокойно заметил он после начала забастовок. Вскоре, однако, и у него в Мольсайме начался форменный бунт: рабочие захватили завод и отказались впускать своего «Патрона» на его территорию. Сокрушенный Бугатти отбыл в Париж, оставив за старшего своего двадцатишестилетнего сына Жана, который, надо отметить, вполне справился с задачами кризисного управления.[375]
В результате из-за общенациональной забастовки отменили проведение «24 часов Ле-Мана» – впервые в истории этой гонки. ACF кое-как все-таки удалось провести Гран-при Франции. Вот только публики в Монлери 28 июня собралось меньше, чем на скачках, проводившихся в тот же день.
Рене возглавлял команду из трех Talbot, конкуренцию которым составили на этот раз всего девять Delahaye 135, а Жан Бугатти выкатил новинку собственной конструкции. Новая модель Bugatti была габаритнее, чем Talbot или Delahaye, а ее кузов из магниевого сплава настолько походил на длинный узкий танк, что создатели, недолго думая, так эту машину и окрестили: Type 57G Tank. Французский ветеран Робер Бенуа, и Жан-Пьер Вимилль – пилотировали каждый по такой машине.[376]
– Твоя работа сегодня – не пропускать вперед Bugatti, покуда сможешь, – услышал Рене перед стартом от Лаго. – Больше мне ничего не нужно.[377]
В десять утра тридцать семь спорткаров выстроились по диагонали на стартовом поле, а их водители заняли позы спринтеров перед забегом к машинам, как это было принято в Ле-Мане и прочих гонках на спортивных авто. По выстрелу стартового пистолета Рене рванул к своей машине, запрыгнул в кокпит, завелся и ушел на трассу первым. Как и в Марселе, он и к финишу первого круга лидировал, вот только дистанция гонки была установлена в восемьдесят кругов и тысячу километров, и добраться до финиша предполагалось часов за восемь (если повезет, конечно).
На втором круге Рене не удалось удержать позади себя Бенуа, затем его обошел и Вимилль, но он еще долго гнался за двумя Bugatti вплотную и даже поставил рекорд круга. Ближе к середине дистанции, однако, все три Talbot’а сильно отстали от лидеров из-за досадных мелких неисправностей наподобие закупорки бензопровода, сбоящего зажигания и разрегулированных толкателей клапанов.
Первое место в итоге занял Вимилль на Bugatti, второе Мишель Пари на Delahaye. Гонщики же Talbot-Lago финишировали восьмым, девятым и десятым. Лаго, однако, и от этого результата пришел в полный восторг. Ведь капитан его команды снова оказался быстрее всех на круге, доказав, что T150 обладает непревзойденными скоростными характеристиками. У Рене на этот счет имелось иное мнение. Ему хотелось побед в гонках – и не таких вот суррогатных, а настоящих Гран-при.[378]
На гонке Марне 5 июля Рене снова лидировал, а ближе к середине дистанции на двадцать третьем круге в третий раз за три гонки поставил рекорд круга для трассы Реймс-Г у протяженностью 7,8 км. Лаго на бровке принялся уже было праздновать долгожданную первую победу своей команды. Однако двумя кругами позже Рене вместо заезда на пит-стоп для дозаправки остановился на обочине со сломанным коленвалом, и победа снова досталась «танкисту» Вимиллю.
Заводская же команда Delahaye в той гонке понесла тяжелые потери. На тридцать первом круге ее лидер Мишель Пари, вылетев с трассы в одном из поворотов, сломал позвоночник. Спасти его жизнь врачи сумели, поставить на ноги – увы, нет, и карьера его завершилась пересадкой в инвалидное кресло. А еще через несколько кругов улетел в кювет и его партнер Альбер Перро. Его Delahaye 135 также разбилась всмятку, но сам он отделался сотрясением мозга и ушибами. Команда едва не лишилась обоих гонщиков.[379]
На банкете после гонки Рене поинтересовался у Вимилля, планирует ли команда Bugatti участвовать в Гран-при Комменжа в начале августа. Он надеялся, что к тому времени с техническими проблемами Talbot удастся разобраться. «Ну а как же, конечно, – ответил самоуверенный, как петух, соперник. – Обязательно там будем. Нужно же посмотреть, на каком круге ты там снова сойдешь!»[380]
С тех самых пор, как им довелось побывать соседями по больничной палате после того, как оба пострадали именно там, в Комменже, в 1932 году, Рене недолюбливал этого долговязого угрюмого типа, отчасти, вероятно, из-за того, что тогда у них было предостаточно времени для разговоров о будущих планах. Рене ни о чем не думал, кроме как о скорейшем возвращении в гонки. А Вимилль, как выяснилось, мечтал о карьере политика. Когда же Рене спросил его, какую платформу он будет представлять и кто будет за него голосовать, Вимилль ответил по-простому: «Женщины будут».[381] Этот смурной тип был искренне убежден в собственной привлекательности и неотразимости. Будучи сыном высокооплачиваемого французского журналиста, освещавшего европейские автогонки на страницах
И вот 9 августа они снова сошлись в Комменже. На одиннадцатом круге Рене как раз нацелился обойти Bugatti этого самодовольного типа и выйти в лидеры, и тут вдруг у него рассыпалась левая передняя ступица, оторвалось колесо, и его Talbot юзом вынесло через дорогу и газон – и впечатало в стену дома. Рене живо выскочил из кокпита – целый и невредимый, но сильно ошеломленный случившимся. Многолетний опыт давно отучил его видеть в кажущихся случайностях знаки судьбы, однако тут он четко осознал, что с командой Talbot-Lago ему пора расстаться, чтобы поискать удачи где-нибудь еще, и поскорее забыть об этой аварии.
Сезон Рене завершил без единой победы и буквально в ярости из-за, по сути, отлучения от участия в Гран-при. Будь он официально членом основного состава Scuderia Ferrari[383], съездил бы под занавес сезона в Нью-Йорк поучаствовать в гонке за возрожденный Кубок Вандербильта. А вместо этого так и застрял в Париже, потрясаемом стачками и беспокойно озирающемся в сторону Германии. И таки да, Рене, как и всякому французу в те дни, было боязно за будущее – как собственное, так и своей страны.[384]
Пока Рене состязался за Talbot в междусобойчике трех французских производителей спортивных машин, серия Гран-при практически свелась к соревнованию между двумя немецкими автоконцернами[385]. 10 мая 1936 года Руди Караччола пришел к финишу Гран-при Триполи всего лишь четвертым. В первой гонке сезона – в Монако – он победил, но тут, на сверхскоростной трассе вокруг лимана Меллаха, проложенной по солончакам и пустующим до поры до времени взлетно-посадочным полосам, ему за Гансом Штуком было никак не угнаться. Один лишь Акилле Варци из той же команды Auto Union мог с ним соперничать. Их новые P-Wagen с шестилитровыми двигателями и усовершенствованным рулевым управлением были неукротимыми.[386]
В высокой правительственной ложе вместе с генерал-губернатором Итало Бальбо восседали прибывшие на гонку по его приглашению высшие чины НСДАП из числа особо приближенных к Гитлеру – Филипп Боулер и Мартин Борман, – и сам факт их присутствия служил лучшим свидетельством нерушимости германско-итальянской оси, окончательно выковавшейся после вторжения Муссолини в Абиссинию.
Ганс Штук увидел зеленый флаг в руке Карла Фейерайсена, начальника своей команды, означавший приказ сбросить скорость. С учетом того, что Штук уверенно лидировал за считанные круги до финиша, такое решение выглядело стратегически мудрым: смысла и дальше идти на предельной скорости и рисковать вылетом или поломкой больше не было. Вскоре, однако, Штука ожидал шокирующий сюрприз: Акилле Варци, его партнер по Auto Union, по всей логике вещей должен был получить такой же сигнал и также сбросить скорость; вместо этого шедший вторым итальянский товарищ обошел его, как стоячего, – и улетел вперед без оглядки. Штук бросился в погоню, но было уже поздно. Поставив напоследок еще и рекорд круга, Варци пришел к финишу первым.[387]
Штук, отставший на 4,4 секунды, заехав в боксы, выпрыгнул из машины и прямо со съемным рулем в руке ринулся выяснять отношения с обидчиком, обзывая Варци «грязной свиньей» и прочими словами, которых только может заслуживать партнер, предательски укравший победу. Механики Auto Union кое-как оттащили Штука от победителя и объяснили ему, что Варци команды сбросить скорость не получал. Ему, напротив, была дана отмашка красным флагом – идти на пределе скорости. Окончательно взбешенный Штук перекинулся на начальника команды, требуя объяснений.
Фейерайсен оттянул его в сторонку и тихо сказал: «Я получил строгие инструкции».
– Какие еще инструкции? От кого? – не унимался Штук.
– Берлин и Рим договорились обмениваться, по возможности, домашними победами; то есть, на итальянских гонках должны побеждать итальянцы, пусть даже и на немецких машинах.
Ганс швырнул руль к ногам начальника и в бешенстве вышел вон.
Слухи об этом разговоре быстро долетели до ушей Нойбауэра, а от него о новом порядке назначения победителей по принципу национальной принадлежности тут же узнали и Руди с партнерами по команде Mercedes. Тем же вечером губернатор Бальбо устраивал, как ему и полагалось по статусу, торжественный прием с обедом и заявленными после него фейерверками для участников и важных гостей прошедшей гонки.[388]
Руди прибыл туда в компании Луи Широна и Бэби. Они снова были не разлей вода, благо монегаск перешел в Mercedes, причем именно Руди проделал все необходимые закулисные движения для привлечения в команду своего старого друга прежде всего ради того, чтобы иметь возможность для более тесного общения с подругой Луи. Возможно, Широн и не замечал этого, однако Руди давно был неравнодушен к Бэби. Она всегда была полна энергией, а ее дружба помогла ему пройти несломленным через худший в его жизни период.[389] В начале той весны Руди в Париже уже пытался объясниться Бэби в любви: «Если бы я только мог найти хоть где-то такую, как ты, я бы непременно снова женился». – Бэби тогда отшутилась, что найдутся на него желающие и среди «девушек покрасивее и помоложе».[390]
По прибытии во дворец в Триполи троица была поражена представшей перед ними живой картиной будто из «1001 ночи». Арабские воины в униформах всех цветов радуги с ритуальными ятаганами верхом на белых конях выстроились в ряд при въезде во дворец по обе стороны витых чугунных ворот. Еще больше стражи стояло вдоль широкой парадной лестницы, ведущей ко входу. Повсюду, писал Альфред Нойбауэр, «ослепительно белели мавританские фасады, высились зубчатые стены с амбразурами, стрельчатые своды ворот и взмывающие ввысь филигранные колонны на фоне звездного неба». На мраморной террасе над садами и фонтанами – музыканты, все в блестках и лучах света. В длинном, бликующем бассейне – полуобнаженные наяды выписывают пируэты водного танца.[391]
Обед подавали в гранд-зале, за подковообразным столом на 150 персон, богато сервированным горами блюд и батареями напитков. Во главе стола восседал генерал-губернатор Бальбо, а одесную от него – на почетном месте, предназначенном для победителя Гран-при, – вовсе и не Варци, а Ганс Штук. После
Давно успевший успокоиться и прийти в себя Штук попытался было протестовать: «Прошу прощения, Ваше превосходительство, но гонку выиграл синьор Варци…» – Однако Бальбо прервал его, заявив во всеуслышание: «Меня так просто не проведешь, герр Штук. Мне из ложи было видно, как на ладони, что вас специально осадили, чтобы выпустить вперед Варци. Мне подобные делишки не по нраву. Я их на дух не переношу! Политике не место в спорте, и я еще раз подчеркиваю, что считаю именно вас истинным победителем нашего Гран-при!»
В повисшей тишине грянул звон бьющегося хрусталя: это усаженный чуть поодаль Акилле Варци, швырнув бокал об пол, в ярости покинул банкет. Тем же вечером Варци впервые попробовал морфий, который в скором времени пустит его жизнь под откос.[393]
Руди эта некрасивая сцена, конечно, смутила, но сам он к этому времени давно смирился с тем, что спорт и политика неотделимы друг от друга. К нацистам он по-прежнему относился двояко, а после получения дружеского предупреждения о том, что Гитлер однозначно затевает большую вой ну, решил на всякий случай окончательно обосноваться в нейтральной Швейцарии и получил там вид на жительство. Однако, чтобы продолжать состязаться, ему так или иначе приходилось ходить перед нацистами по струнке, восхвалять линию партии и играть роль национального героя Третьего Рейха. Поэтому, всякий раз, когда ему удавалось взойти на пьедестал, Руди стоял навытяжку и ревностно голосил “Deutschland, Deutschland Über Alles”, да и в интервью он, судя по всему, искренне подыгрывал пропагандистам из ведомства Геббельса, всем своим видом давая понять, что в полной мере соответствует формируемому ими имиджу немецких автогонщиков – «стремительных, как борзые, жестких, как кожа, прочных, как сталь Круппа».[394]
В следующее же воскресенье Руди выиграл Гран-при Туниса, одержав вторую в сезоне победу, однако титул чемпиона Европы и звание лучшего гонщика Германии в этом сезоне у него явно вознамерился отобрать поймавший кураж Бернд Роземайер. Их дуэли обещали стать гвоздем программы красочного и затяжного противостояния между гонщиками Mercedes и Auto Union – двух блистательных команд, призванных воссиять на небосклоне автоспорта и затмить всех остальных во славу Рейха и на радость фюреру.
Густой туман вдруг опустился 14 июля на Нюрбургринг и скрыл от глаз зрителей не только ушедших на седьмой круг лидеров гонки Айфель, но и за́мок, высящийся на горе, с которой, собственно, и сползло это густое молочно-белое облако, а затем и табло, и систему сигнальных огней. Понятно, что и на самой горной трассе в стиле аттракциона «русские горки» видимость упала местами до 30–40 метров. Бернд Роземайер, не сбрасывая скорости, проходил прекрасно знакомые ему закрытые повороты вслепую и все дальше отрывался от ближайшего преследователя – Нуволари на красной Alfa Romeo.[395]
Толпы зрителей вдоль трассы загодя предвосхищали скорое появление перед ними лидера Auto Union по реву двигателя V16 его чудо-машины. А затем и действительно на миг выныривала из тумана эта диковинная серебряная рыба[396] – и столь же стремительно исчезала за непроглядной стеной облачной мглы. «Восторг смертельной опасности, должно быть – лететь наощупь сквозь гущу облаков в горах», – писал обозреватель
Поделиться книгой: