Помоги проекту - поделись книгой:
Поборов все трудности, они прибыли в Монте-Карло, где, напротив, стояла на удивление жаркая и солнечная, практически летняя погода. Заключительные состязания на технику ускорения и торможения Рене Дрейфус и Лори Шелл провели хорошо и заняли пятое место в общем зачете. Победа же досталась экипажу другой Delahaye 135 во главе с другим Рене по фамилии Ле-Бег.
Кое-кто даже называл XVI Ралли Монте-Карло труднейшим за всю историю проведения этого состязания. Из стартовавших в Ставангере до Монако добралась лишь половина участников.[453] Люси прекрасно понимала, насколько непростое испытание выдержал ее новый гонщик, не имевший ранее опыта раллийных гонок, и сразу же по завершении программы пригласила Рене на свою роскошную виллу по соседству с Le Jardin Exotique de Monaco[454] в горах над морем. Там они с Лори в деталях рассказали ей и о
В феврале 1937 года, прежде чем отправиться в Монцу на испытания новейшего гоночного Mercedes-Benz W125 формулы 750 кг, Руди решил наведаться к Бэби в Париж. Луи полностью восстановился от последствий травмы и уехал на австрийский горнолыжный курорт проветриться, а заодно, вероятно, и поразмыслить о будущем, поскольку все газеты писали о том, что в предстоящем сезоне он так и не заявлен ни за одну из команд-участниц Гран-при.
Руди снова сделал Бэби предложение. Они отлично друг другу подходят, сказал он, – и пообещал ей такую жизнь, какой ей всегда хотелось: стабильность и уверенность в завтрашнем дне, но не без примеси острых ощущений от автоспорта. Руди построит для нее большую виллу на озере Лугано в швейцарских Альпах. Там они и проведут вместе остаток своих дней после того, как он завершит карьеру гонщика.
Бэби снова ответила ему отказом. Она верила, что если поставить Луи ультиматум: или свадьба, или немедленное расставание, – то он выберет женитьбу. Отвергнутый, Руди отправился на тесты в Италию.[457]
В Монце инженер-конструктор Рудольф Уленхаут выкатил ему не просто новый Mercedes, а нечто невероятное – воистину дивное чудо техники. За какие-то полгода Уленхауту удалось заново построить принципиально новую формульную машину Mercedes, – и кто бы только мог ожидать столь удивительного свершения от скромного тридцатилетнего инженера-механика в старомодном твидовом пиджаке и без всякого опыта работы на руководящих постах?
Вступив в должность технического директора гоночного подразделения Mercedes концерна Daimler-Benz, Уленхаут унаследовал от предшественника коллектив из трех сотен инженеров, техников и механиков, пребывающих по большей части в растерянном или удрученном состоянии из-за провальных результатов выступлений их предыдущей модели в сезоне-1936. Той осенью, получив назначение, Уленхаут решил первым делом собственноручно нащупать корень проблемы и вывез два остававшихся на ходу W25 на обкатку по Нюрбургрингу. Сделал он это без лишнего шума, в сопровождении всего лишь пары механиков.
За руль гоночной машины Уленхаут сел впервые в жизни и поэтому поначалу полз на W25 по треку с черепашьей скоростью, но в итоге за несколько дней освоился и накрутил по Рингу не одну тысячу километров, в том числе и на предельных скоростях, пока не разобрался от и до, что не так с изжившей себя машиной и что ему нужно делать. Для начала он заменил раму шасси коробчатого сечения, подверженную деформациям и вибрациям на дорожных неровностях, более жесткой трубчатой рамой из сплава стали с никелем, хромом и молибденом. Колесную базу он удлинил почти на полметра для улучшения курсовой устойчивости. Затем он усовершенствовал тормозную систему и полностью изменил конструкцию передней и задней подвески, обеспечив за счет более мягких пружин лучшее сцепление с дорожным полотном на высоких скоростях.[458]
Лишь в конструкцию двигателя Уленхаут не привнес ничего принципиально нового, а только увеличил объем рядной восьмерки цилиндров до 5,66 л и модифицировал коленвал. На заводских испытаниях в Унтертюркхайме новый двигатель развил невероятную мощность – 589 л. с. А чтобы уложиться в 750 кг предельно допустимого веса при потяжелевшем двигателе, большинство деталей было изготовлено из легких авиационных сплавов.[459]
Несколько недель Руди был всецело поглощен испытаниями W125 – и остался от новой машины в полном восторге: колеса цепко держат дорогу, а скорость и приемистость – просто несравненны! Ничего быстрее W125 он в жизни не водил: разгон до 140 км/ч на первой передаче; до 220 км/ч на второй; до 255 км/ч на третьей; и до невероятных 320 км/ч на высшей, четвертой передаче. Это был даже не восторг, а бурное ликование: наконец-то у него есть по-настоящему грозное оружие, и в новом сезоне он сполна поквитается с Берндом Роземайером и Auto Union![460]
Пока Руди обкатывал в Италии новый Mercedes, Рене с Écurie Bleue выехали из Парижа в южном направлении на двух тягачах с укрытыми брезентом Delahaye 135 на прицепах. На каждом борту обоих грузовиков красовались по британскому бульдогу – символу-талисману команды. У Люси теперь имелась пара собак этой породы, и она была от них без ума.[461]
«Синяя конюшня» направлялась к месту проведения Гран-при По. Ни немецкие, ни итальянские команды на эту гонку заявлены не были: ACF решил еще на год отложить допуск формульных машин к гоночным состязаниям на территории Франции, а в гонках спорткаров иностранцы участвовать отказались в знак протеста.
Очевидным фаворитом выглядел Жан-Пьер Вимилль, подтвердивший этот статус рекордами круга в свободных заездах. Его Bugatti T59 была изначально построена под Гран-при, а тут ее просто выставили без нагнетателя и с навесками, требующимися по регламенту соревнований спортивных авто. У Рене же лучшее время круга в практике оказалось на удручающие пять секунд хуже, чем у его соперника. В день гонки, 21 февраля, погода выдалась сырая и хмурая, под стать настроению Рене, а Вимилль как ушел со старта первым, так и лидировал до самого финиша, опередив пришедшего третьим Дрейфуса на минуту.[462]
В следующий раз Рене вышел на старт Mille Miglia, также совершенно новой для него гонки. Лавры первого и последнего иностранца-победителя этого заточенного сугубо под знающих местные дороги заезда на дистанцию в тысячу миль принадлежали Руди Караччоле. Первую половину дистанции Рене под проливным дождем прошел очень хорошо, идя на втором месте с отставанием от лидера – флорентийца Карло Пинтакуды из Ferrari – всего на тринадцать минут. В столь затяжной гонке ликвидировать такой отрыв было вполне реально. Рене прибавил и почти настиг итальянца на длинном прямом участке, где трасса идет вдоль берега Адриатического моря, но тут с ним случился казус: при входе в первый вираж ведущего дальше в гору серпантина Рене решил взять заход пошире, зацепил правым передним колесом лужу грязи на обочине и залепил себе ею ветровое стекло. Секундной потери обзора хватило для вылета с трассы и опрокидывания. Сам Рене счастливо отделался ушибами и уязвленным самолюбием. Какие-то местные крестьяне даже помогли ему вытащить машину из кювета обратно на трассу, впрягши в нее пару волов, но с гонки, тем не менее, пришлось сняться.
В любом случае борьба Рене за лидерство вплоть до второй половины дистанции и итоговое третье место его партнера Лори Шелла так и остались лучшими результатами французских команд за всю историю Mille Miglia. Слишком агрессивный стиль вождения в горных гонках до добра не доводит и, не исключено, что именно излишний азарт и стоил Рене победы… Хотя в каком еще стиле он мог бы теперь ездить, имея перед глазами живой пример Люси как образчика неукротимости в гонках и в жизни?[463]
27 марта, продолжая купаться в лучах славы победителя Гран-при По, Жан-Пьер Вимилль снова вышел на старт за рулем Bugatti T59 – на этот раз с возвращенным на законное место нагнетателем – с тем, чтобы выиграть для фирмы первый четырехсоттысячный транш из Fonds de Course. Начал он за здравие, штампуя на длинной версии трассы Монлери с дорожной петлей круг за кругом со средней скоростью выше заданных 146,5 км/ч, однако требуемых шестнадцати кругов накрутить не сумел из-за поломки. На следующий день история повторилась как под копирку. И в тот же день, будто в доказательство того, что первый тур конкурса – суть договорное состязание с заранее предрешенным исходом, комиссия Фонда перенесла срок его завершения с 31 марта на 30 апреля в знак признания «былых заслуг и огромных усилий» Этторе Бугатти.[464]
Вайффенбах на вопросы журналистов о его мнении относительно продления сроков конкурса отвечать отказался. Тони Лаго был менее дипломатичен и прямо заявил, что комиссии лучше было не морочить всем голову этой шарадой с якобы конкурсом на якобы равных условиях, а просто выделить Bugatti 400 000 франков, раз уж они там так решили у себя в кулуарах. Люси, как и мсье Шарль, свои мысли публично озвучивать не стала, поскольку столь откровенная игра на руку Bugatti со стороны жюри лишь еще раз убедила ее на живом примере в том, что в ее любимом спорте (и вообще в мире!) все решается не по правилам, а по прихотям окопавшихся в верхах старперов, и делается это настолько нагло, что у нее даже язык отнялся от возмущения.[465]
12 апреля команда предприняла очередную попытку сорвать куш. Жан-Пьер стартовал отлично и первый круг прошел за 5:17, всего на десять секунд медленнее, чем требуемое среднее время на круге, что было вполне приемлемо и отыгрываемо на последующих пятнадцати кругах с учетом потери времени на разгоне при старте с места. Вимилль этот дефицит успешно наверстал и в итоге прошел 200 километров со средней скоростью 146,7 км/ч, уложившись в 1:21:49,5 и пусть и едва-едва (0,2 км/ч и 4,9 с), но перекрыв минимальные требования.
«Браво, Жан-Пьер!» – гласил на следующее утро заголовок передовицы
В 1936 году на протяжении всего сезона он регулярно обходил Рене в спортивных гонках за счет своего механистично-точного и безэмоционального стиля вождения. И после каждой такой победы Жан-Пьер не упускал случая побольнее уколоть Рене, напоминая о скромной результативности последнего в команде Talbot. Так, слово за слово, неприязненные отношения между ними переросли в открытую яростную вражду.
И вот теперь Жан-Пьер стреляет пробками от шампанского, отмечая свой сомнительный выигрыш первого из двух призовых фондов и бахвалится, что ближе к концу августа непременно завоюет и главный, миллионный приз.[466]
Тут уже Рене твердо вознамерился увести этот приз у него из-под носа, желательно, не откладывая этого дела до августа. Мсье Шарль и Люси были преисполнены не меньшей решимости поставить на место зарвавшихся Бугатти. Вот только машина формулы Гран-при у Delahaye была все еще не готова.
Весь апрель Жан Франсуа продолжал биться над постройкой своего нового двигателя. В начале года уйма времени ушла на освоение технологии отливки блока цилиндров из магниевого сплава: литейщики пробовали и так, и этак, но в расплаве всякий раз образовывались пузыри газа. После застывания отливка оказывалась пористой и не держала давление при опрессовке водой. Блок выглядел будто изъеденным термитами. У Delahaye было достаточно опыта в отливке чугунных блоков, а тут легкий магний, который и ведет себя совершенно иначе…
Но справились, и в конце весны Франсуа наконец собрал работающий двигатель. Затем, естественно, возникли проблемы в ходе стендовых испытаний нового мотора – снова преподнес сюрприз легкосплавный блок: коэффициент тепловых деформаций сильно отличался от стали, из которой были выполнены шпильки крепления головки блока. Из-за этого двигатель буквально разрывал сам себя при прогреве.
И без того расстроенный из-за массы непредвиденных проблем Франсуа, узнав о сорванном Bugatti первом куше из заветного призового фонда, пришел в такое отчаяние, что совсем уже был готов забросить переставший ладиться проект. И когда мсье Шарль уже отчаялся пришпорить его своими бестактными понуканиями, Люси просто сказала: «Работайте спокойно, пока все не заработает».[467]
Крылатый жук
В мае Рене неожиданно для себя самого после долгого перерыва снова оказался за рулем Maserati – на этот раз на Гран-при Триполи и в самом хвосте кавалькады стартующих. Красная полуторалитровая
Организаторы Гран-при Триполи в том году допустили полуторалитровые машины до общей с формульными гонки, чтобы заполнить рассчитанное на тридцать участников стартовое поле, хотя понятно было, что конкуренции старшим сородичам они составить не в состоянии. Так Рене и оказался в числе одиннадцати гонщиков на машинах класса
На трассе вокруг лимана Меллаха стояла сорокоградусная жара, когда лично губернатор Бальбо дал старт гонке отмашкой государственным флагом Италии. Формульные машины – мешанина из «серебряных стрел» из двух немецких колчанов и красных Alfa Romeo – успели выйти из первого скоростного поворота к тому времени, когда Рене на своей вяло стартовавшей по этому пеклу Maserati в него только вошел. А затем еще до завершения им первого круга автодром окутала такая мгла из взметенного гонщиками песка и дымного марева выхлопных газов, что не только горизонта, но и вовсе никаких ориентиров в поле зрения не осталось, – все расплылось и стерлось.
Его Maserati, однако, оказалась достаточно юркой и прыткой зверушкой, и Рене вышел в лидеры в своем классе задолго до середины дистанции и уверенно отрывался все дальше от преследователей. Но при этом его снова и снова с истошным ревом обходили на круг формульные машины, возникавшие будто из ниоткуда, проносившиеся мимо в вихрях песка на скорости 280 км/ч и тут же растворявшиеся в знойной мгле. Находиться с этими тварями на одной трассе было просто жутко. Тем не менее, Рене финишировал первым в своем классе, проявив и мастерство, и железные нервы, то есть, именно то сочетание качеств, которое в прошлом и делало его топовым гонщиком Гран-при.
Первым же к финишу прискакал впервые вышедший на старт официальной гонки Mercedes W125. Вот только победу на нем праздновал и награду из рук Бальбо принимал двадцативосьмилетний Герман Ланг, опередивший не только соперников из Auto Union, но и Руди с Манфредом фон Браухичем – к их немалой досаде.[472] Ведь этот выходец из механиков команды Mercedes всего лишь год назад обслуживал их машины. Когда дошло наконец до выпивки в баре, Манфред громко распорядился: «Всем шампанского!.. Ах, да… И одно пиво – Лангу».[473] До Рене же и его победы в своем классе на Maserati никому там никакого дела вовсе не было.
В перерывах между соревнованиями спорткаров и
В начале июня Рене неожиданно получил по телефону странное приглашение от Бэби Хоффман заехать и составить ей компанию за обедом для важного разговора тет-а-тет. Странным оно было хотя бы потому, что Бэби со времен его гонок за Ferrari считалась лучшей подругой его жены, – и какие такие секреты у нее могут быть от Шушу? Заехав за ней, Рене застал Бэби за сбором чемоданов.
– Вот, съезжаю от Луи, – сказала она. – И выхожу за Руди.[475]
Рене не стал ее отговаривать. Ее жизнь – ее право. Но и желаемого одобрения от него она не дождется. Луи – один из его самых близких друзей. Более того, хотя Рене ничуть не верил в то, что Руди действительно разделяет нацистские идеи и симпатизирует им (в отличие о Манфреда), он откровенно прогнулся под их давлением и безропотно встал в первые ряды героев, салютующих Гитлеру. Все это Рене проговорил сугубо про себя, а так – просто отвез Бэби с вещами до вокзала.
На следующее утро Рене проснулся от того, что кто-то ломится к нему в дверь, встал, открыл. На пороге квартиры стоял разъяренный Луи: «Как она только могла так со мною поступить?! Может, ты мне объяснишь?!»
Ни объяснить другу чего бы то ни было, ни успокоить его Рене был не в силах. Луи был просто невменяем от злости, иначе и сам бы мог припомнить, что несколько лет назад в точности так же увел Бэби у ее первого мужа. Луи ушел от Рене в такой же ярости, в какой пришел.
Смерть, соперничество, измены, старые счеты, политика – все это смешалось в мире Гран-при и взрывало его изнутри, безвозвратно разметая на жалкие ошметки…[476]
19 июня Руди и Бэби без лишнего шума обвенчались в Лугано. Фотографам, однако, удалось запечатлеть новобрачных с неотразимыми улыбками на устах на балконе их шале над гладью озера. Это был счастливейший за долгие годы день в жизни Руди. Ну а 22 июня молодожены отправились в свадебное путешествие на немецком трансатлантическом лайнере «Бремен» – в Нью-Йорк, на Кубок Вандербильта.[477]
В первые месяцы сезона Руди на новой W125 особых лавров себе не снискал. В Триполи у него сначала барахлил нагнетатель, а затем путался под колесами бывший партнер Луиджи Фаджоли, перешедший в Auto Union. На АФУС 30 мая и Mercedes, и Auto Union выставили машины с форсированными двигателями и аэродинамически обтекаемыми фюзеляжами, формулой не предусмотренными, поскольку это была не гонка Гран-при, а демонстрация мощи немецкой техники перед глазами Геббельса и прочих нацистских бонз. На длинных прямых их ракеты разгонялись до 390 км/ч. Вот только у Руди на этот раз отказал двигатель, а выиграл снова Ланг.
Наконец 13 июня на Айфеле Руди финишировал вторым, но безнадежно отстал от Бернда Роземайера.[478] После гонки молодой победитель вернул Руди трубочку от коктейля, которую, оказывается, злопамятно хранил с 1935 года после полученного вместе с нею от Руди назидания, и наконец отплатил недругу той же монетой:
– Отлично ехали, старина, – сказал Бернд, – Но на будущее: мало просто наматывать круги, нужно еще и голову включать.[479]
Руди теперь жаждал реванша и надеялся поквитаться с обидчиком, не откладывая дела в долгий ящик, как раз на предстоящем Кубке Вандербильта. Эта гонка, учрежденная на рубеже веков семьей американских железнодорожных магнатов, была призвана стимулировать щедрыми денежными призами развитие автоспорта в США. Первая мировая вой на положила конец проведению этих состязаний. Однако в 1936 один из отпрысков семьи Вандербильтов объявил о возрождении фамильного Кубка, а феерическая победа в первой после двадцатилетнего перерыва гонке Тацио Нуволари пробудила живой интерес публики к этому состязанию.[480]
На гонку 1937 года Адольф Хюнлайн отрядил за океан оба крыла своих гоночных эскадр. Кто бы там ни победил – Mercedes или Auto Union, – это будет победа всей Германии и в плане стимулирования немецкого автоэкспорта, и – что еще важнее – в пропаганде технического и спортивного превосходства Рейха.[481]
За пять дней плавания на ультрасовременном скоростном лайнере «Бремен», который нацисты также номинировали как быстрейший, самый комфортабельный и просто во всех отношениях лучший в мире, Руди и Бэби расслаблялись у бассейна, развлекались стрельбой по тарелочкам и игрой на бильярде, в карты и настольные игры, коротали время в кинозале, казино и за дегустацией экзотических блюд в судовом ресторане. Прочие же пассажиры «Бремена» тем временем, казалось, были всецело заняты пересудами об их внезапной свадьбе. По этому случаю даже Бернд с Элли, похоже, заключили с Руди временное перемирие и преподнесли молодым в подарок антикварную оловянную кружку. Наедине друг с другом Руди и Бэби оставались разве что у себя в каюте, тем более что обе немецкие команды отправились в это путешествие с привычным теперь размашистым антуражем и полным штатом обслуживающего персонала, приданного откомандированным в Америку гонщикам – Руди и британцу Ричарду Симену от Mercedes и Бернду и Эрнсту фон Делиусу от Auto Union. Также в делегации присутствовали и два высокопоставленных нацистских чиновника – Якоб Верлин и доктор Бодо Лафференц[482], – и целый ряд «смотрящих» от СС рангом пониже.[483]
Однажды за ужином капитан «Бремена» пригласил обе гоночные команды к своему столу. За соседним столом расположилась большая еврейская семья. Лафференц, будучи главой «Силы через радость», нацистской государственной организации, отвечавшей за обеспечение граждан Рейха общедоступным отдыхом, громко возмутился:
– Впредь извольте не допускать сюда евреев, им вообще должно быть воспрещено подниматься на борт любых немецких судов!
Капитан, однако, возразил чиновнику:
– Это семья из десяти человек, родом они из Венгрии – и путешествуют на моем судне регулярно, дважды в год. Так что они для меня всегда самые дорогие гости.
Над столом повисло молчание, поскольку мысли всех присутствующих сразу же отяготились вопросом: чем теперь встретит строптивца СС по возвращении на родину?[484]
Через несколько дней «Бремен» вошел в Нью-йоркскую гавань под таким ливнем[485], что с палубы даже Статуи Свободы было не видать. Однако сходящие по трапу немецкие команды и выгружаемые на причал «серебряные стрелы» были встречены криками «наци – вон!» и легким – из-за малочисленности протестующих – градом гнилых овощей.[486]
Впрочем, эта безобразная сцена быстро забылась на фоне восторженного приема гостей городом в целом и прессой в частности. Толпы собирались такие, что администраторы команд решили нанять телохранителей из Детективного агентства Пинкертона.[487] В центре внимания были, прежде всего, молодой красавец-чемпион из Auto Union и его жена-летчица. Заголовок одной из газет, игнорируя прибытие остальных немецких гонщиков, прямо так и гласил: “Hello Bernd!” Видный американский колумнист Билл Корум писал: «Эта семья Роземайеров столь дьявольски быстра, что даже и не скажешь кто из них лидирует. Он носится на скорости под 250 миль в час[488] по автобанам, она – по воздуху над всем миром; и что будет-то, если однажды у них родится сын? Ему ведь и выбора иного не останется, кроме как рвануть в ракете на Марс». – Между тем, Корум со своей шуткой, что называется, угадал, не глядя: Элли была беременна их первенцем.[489]
Репортеры и зрители на трибунах находившегося на Лонг-Айленде автодрома Roosevelt Raceway только диву давались, глядя на «серебряные стрелы» в полете. Никогда доселе не видели они столь стремительных и столь оглушительно шумных машин, да еще и мчащихся по узкой и извивистой трассе, как по рельсам.
Будущий двухкратный чемпион США Рекс Мэйс на частной Alfa Romeo выжимал из нее все, что мог, и все равно остался без козырей[490]. С самого начала, играючи оторвавшись от остальных, за первое место в этой гонке бились Бернд и Руди. На десятом круге Берндт, разогнавшись на прямой до 158 миль/час[491], поравнялся с Руди – и, как тому показалось, должен был по всем законам физики вылететь с трассы при входе в следующую острую петлю на своем P-Wagen, – однако же каким-то немыслимым боковым скольжением вышел из заноса, вырвался в лидеры – и ушел в отрыв.[492]
В итоге Руди вскоре сошел из-за проблем с двигателем, а Бернд с легкостью сорвал куш в $20 000 призовых.[493] И на вручении этого Гран-при гранд-дама Маргарет Эмерсон Вандербильт буквально осияла своим лунным ликом его измазанное дорожной сажей за контуром снятых гонщицких очков лицо истинного героя-победителя. Вручив Бернду показавшийся даже ему излишне громоздким и увесистым серебряный кубок, мадам Вандербильт подвела итог: «Сэр, по-моему, вы просто великолепны, да и машина у вас воистину
В
Зато в Третьем Рейхе эта победа сделалась настоящим клондайком для заряженных на ура-патриотизм публицистов. Хюнлайн лично проследил, чтобы на родине ни одна газета не забывала трезвонить о германском триумфе на американской земле, обильно цитируя его «пресс-релизы», больше похожие на пропагандистские победные реляции. Обязательными для цитирования были, к примеру, следующие формулировки: «стяг со свастикой, поднятый в ознаменование победы на высоком флагштоке над автодромом, гордо реял над городом на протяжении четырех с лишним часов»; американские гонщики показали себя «лихими моторизованными ковбоями», зато немцы вели себя в гонке «как истинные джентльмены, произвели неизгладимое впечатление и надолго запомнятся местной публике безукоризненным порядком и безупречной дисциплиной»; ну и, конечно же, главное: «Серебряные стрелы наглядно показали неоспоримое превосходство высокотехнологичного германского машиностроения» над чем бы то ни было в «Новом свете».
Занимательна также и короткая заметка о том, что какие-то ньюйоркцы, видимо, из диаспоры, понаписали благих пожеланий на ящиках с запчастями для машин немецких команд, выгруженных у автодрома: «Надеемся на вашу победу! Хайль Гитлер!» – гласила одна. «Покажите американцам классность немецких гоночных машин! Хайль Гитлер!» – вторила ей другая.[497]
По возвращении в Берлин гонщиков Mercedes и Auto Union встречала ликующая толпа. Бернда ждало повышение в звании до хауптштурмфюрера (капитана) СС и личное поздравление от Гиммлера. Руди почестей от властей не удостоился.[498]
25 июня, когда немецкие команды как раз готовились отчалить за Атлантику, Рене и Delahaye 145 прибыли на Монлери на первый тестовый заезд. Прессу Люси туда не пригласила. Мало ли что там выкинет ее построенная на кровные деньги новая Delahaye? Вдруг мотор чихнет и сдохнет, или коробка передач сломается, или шина лопнет? Тем более, что последние «достижения» ее спортивных Delahaye 135 научили ее быть готовой к любой пакости.
За последние пару месяцев ни единой гонки никто из ее команды не выиграл из-за какой-то чуть ли не мистической эпидемии аварий и технических проблем. В результате лидерство в сезоне гонок на спортивных авто прочно захватили Bugatti и Talbot. Единственным просветом на этом грозовом фронте оставалась капитанская решимость Люси сражаться до победного.
В Ле-Мане в минувшие выходные Рене откатился из лидеров в середину пелотона из-за самой что ни на есть нелепой случайности: его напарник по этой изнурительной 24-часовой гонке на выносливость, уступая ему на пит-стопе место за рулем, сломал дверь, и на починку ушел чуть ли не час[499]. Заявив мсье Шарлю, что он теперь зубами вырвет достойное место и будет для этого «гнаться так, будто это Гран-при», Рене вернулся в гонку и за десять часов головокружительных ускорений на прямых, причем в основном уже в темноте при свете фар, тускло высвечивавших колосящиеся вдоль обочин пшеничные поля, занял выдающееся с учетом часового гандикапа третье место.
Тягач Écurie Bleue с новинкой на прицепе с деловитым рокотом въехал на территорию автодрома Монлери. Там их встречали лишь Люси, Рене и Жан Франсуа. Вскоре подтянулись Вайффенбах с небольшой свитой, бригада механиков Delahaye и судьи-хронометристы. Больше на территории не было никого.
Delahaye 145 скатили по откидным сходням на бетон. Ни ликующих возгласов, ни выстрелов пробок шампанского над автодромом не разнеслось, – разве что легкий возглас изумления из уст тех немногих из присутствовавших, кто раньше этого чудища не видел в стенах завода и потому был шокирован его обликом. Сто сорок пятая была
«Канула в ле́ту классическая окантовка радиатора в форме геральдического щита, – сетовал впоследствии страстный поклонник дизайна старых добрых Delahaye. – Вместо нее воткнули какое-то широкое и тупое рыло. <…> Исчез и точеный тонкий профиль зауженного к передку капота, под которым скрывалась старая добрая «шестерка» [цилиндров]; всю стать подчинил себе мощной хваткой этот новый V12, раздув ей бока спереди и до самого зада кокпита, – разве что к хвосту корпус чуть зауживается и уплощается. Зато машина эта будто льнула к земле из-за невероятно низкой посадки, из-за которой казалась еще длиннее и шире, чем была на самом деле».
Злые языки говорили даже, что облик Delahaye 145 вдохновлен любовью Люси к своим бульдогам. Уподобляли эту машину и «электрической лампе цоколем вперед», и «тупорылой разрывной пуле дум-дум». Один критик договорился даже до того, что назвал конструкцию этой машины с крыльями привлекательной, прежде всего, для энтомологов – в силу ее схожести с богомолом. Как ее только не называли – и «жуткой», и «звероподобной», и «беспардонно уродливой». Рене (про себя, естественно) тоже заключил, что «ужаснее машины в жизни не видал». Если же отбросить вкусовщину, вполне понятно было, что причудливость форм диктовалась утилитарно-практическими соображениями: нос картошкой с бородавкой воздухозаборника нужен был, чтобы разместить под капотом более габаритный, чем когда-либо прежде, двигатель, а вздернутые крылья – для снижения аэродинамического сопротивления.[501]
Люси же в данном случае эстетика вовсе не волновала; ей нужно было, чтобы машина: (а) ехала; и (б) быстро.
Жан Франсуа настоял, что первым опробует свое детище на треке лично он. Понятно, что и чеки выписывала Люси, и нещадно торопила его с постройкой тоже Люси, но машина эта – его творение, и баста! Втиснувшись в кокпит, как был, в летнем пиджаке и при галстуке, конструктор как раз и попал в столь нелепом виде в прицел камеры фотографа, прибывшего вместе с невесть откуда проведавшим про испытания вездесущим Жоржем Фрэшаром из
– Как она себя поведет? – спросил репортер.
– Неизвестно, на ней еще никто не ездил, – ответил Франсуа.[502]
Механики запустили двигатель, и V12 ожил, причем без оглушительного истошного воя, к которому успели приучить публику нагнетатели. Мотор новой Delahaye издавал скорее дробный, раскатистый стрекот, звонким эхом разнесшийся по монастырской тиши автодрома. Франсуа стартовал, и по мере его удаления и переключения на высокие передачи гул мотора становился все более басистым и весомым, будто он самоутверждался и обретал свой истинный и неповторимый, отчетливо агрессивный голос.
Рене с улыбкой смотрел на пролетающего мимо по завершении круга Франсуа. Всякие мысли об уродливости машины развеялись. Обернувшись к Фрэшару, Рене подмигнул журналисту: «Красавица, правда? Идет низенько и производит прекрасное впечатление своей мощью».
После второго круга Франсуа уступил место пилота Рене. Тому, конечно, было все еще завидно и обидно, что бывшие коллеги плывут за океан на Кубок Вандербильта без него, но он теперь твердо знал, что единственный путь обратно на большую арену для него открыт лишь за рулем вот этой самой 145-й. Прежде чем трогаться, он натянул на голову белый льняной шлем и закрепил очки понадежнее. Первый круг он прошел медленно-медленно, сживаясь с передающейся от двигателя вибрацией руля. Затем, по мере того как он начал все лучше и лучше чувствовать эту машину – жесткий ход ее усиленного шасси, легкий, как перышко, рычаг переключения передач, – он топил педаль газа все глубже в пол.
Delahaye бросалась вперед по прямым и входила в наклонные виражи автодрома с ровной уверенностью шарика, летящего по кругу рулеточного колеса. Пройдя очередной круг со средней скоростью чуть за 200 км/ч, а затем еще несколько кругов, не превышая 4000 об/мин, Рене на первый раз вполне этим удовлетворился. Наконец, зарулив к горстке наблюдателей, он резко остановился. Тормоза тоже были превосходные. Посыпались поздравления и рукопожатия. Люси была очень довольна. Ее машина едет. И едет по-настоящему быстро и хорошо.
После празднования Рене вернулся на трек, чтобы погонять Delahaye в предельных режимах. Через полчаса двигатель закипел. Франсуа отправил машину обратно на Банкирскую доводить до ума систему охлаждения. На следующий день машина вернулась на Монлери с воздухозаборником увеличенного сечения, и Рене провел повторные испытания. Снова перегрев. Обратно на завод – прорезать дополнительные вентиляционные жалюзи в крышке капота. И так по кругу: испытания – проблемы – доводки – испытания… Время поджимало неимоверно – настолько, что даже и не понятно, как они вообще сумели уложиться в столь плотный график.
Когда 4 июля Delahaye 145 вернулась на Монлери для участия в первом официальном соревновании – Гран-при Франции, – многие задались одним вопросом: это что – формульная машина, замаскированная под спортивную, или спортивная, которую, сняв навеску, можно использовать как формульную? Мсье Шарль и Жан Франсуа отвечали в том духе, что это и то, и другое – трансформер, построенный для участия в обоих видах соревнований. Гибкость, говорили они, всегда была фирменным знаком конструкции автомобилей марки Delahaye.[503]
Серое, как шифер, небо угрюмо взирало на полупустые трибуны автодрома. На второй год проведения Гран-при Франции в ущербном формате гонки одних лишь спортивных авто турнир выглядел бледной тенью себя былого: всего одиннадцать участников, горстка зрителей и ни единой иностранной машины плюс брезгливое недоумение элиты мирового автоспорта, причины которого вполне адекватно в данном случае выразил куратор германских гоночных программ Адольф Хюнлайн: «Некоторые страны хотели бы побудить всех к отказу от формульных машин и двигателей в пользу спортивных. Мы себя на эту кривую дорожку завлечь не дадим».[504]
Хмыканьем и недоуменными взглядами встретили журналисты появление на стартовом поле Монлери Рене на Delahaye 145. В
«Понятно, что было бы чудом ожидать от нее сегодня хорошего результата, – реалистично заявил Вайффенбах на предстартовой пресс-конференции. – Но для всех, кто не спал ночами, чтобы просто успеть подготовить эту машину к Гран-при, само ее участие будет заслуженной наградой».[507]
Уже на втором кругу Рене понял, что начались проблемы: тон двигателя вдруг утратил ровность из-за пропадания зажигания в одном из цилиндров, и скорость упала. Хорошо еще, что случилось это перед самым поворотом на пит-лейн, куда он тут же и заехал. Вылезши из машины, Рене понуро смотрел, как механики спешно заменяют все 24 свечи. В гонку Рене вернулся с большим отставанием от лидеров. Затем через какое-то время началась утечка масла. Что-то в двигателе совсем разладилось. После семи кругов Рене снова заехал на пит-стоп. Ему еще раз поставили свежий комплект свечей зажигания и долили масла в двигатель. Delahaye 145 в последний раз выбралась на трассу, но тут еще и масляный насос перестал держать давление в системе смазки, и Рене лишь чудом добрался обратно до боксов и выбыл из гонки.
Победил же Луи Широн на Talbot. Он буквально накануне гонки подписал контракт с командой Лаго, и это было его первое выступления после аварии на Нюрбургринге в июле 1936 года. И второе, и третье места также заняли гонщики на Talbot T150.[508] Рене снова задался вопросом, не поторопился ли он с уходом оттуда, поскольку в Talbot-L ago, по всему видно, с детскими болезнями их новой машины благополучно справились, а он теперь второй год подряд будет вынужден набивать себе все те же шишки, только теперь уже выступая за Écurie Bleue. Но сделанного не воротишь. Сам поставил на эту лошадь, самому на ней и ездить. Примечательно, однако, что на лучшем своем круге на Монлери Рене показал на машине спортивной компоновки время всего на тридцать секунд хуже, чем требовалось, чтобы там же ухватить свой шанс выиграть заветный «миллион».[509]
Через две недели Рене на первых кругах Гран-при Марны схлестнулся не с кем-то, а со своим непримиримым антагонистом Жан-Пьером Вимиллем. Гонщик Bugatti, победив в Ле-Мане, еще более укрепил свою железобетонную репутацию и окончательно потерял края в зазнайстве, заявив в интервью после гонки, что отныне намерен побеждать во всех без исключения соревнованиях, на старт которых выходит.[510] И тут, на треугольной трассе Реймс-Гу, он определенно вознамерился начать претворять эту беспроигрышную стратегию в жизнь, пустившись по залитому маревом от жаркого солнца и прямому как стрела на участках между поворотами дорожному полотну с места в карьер. Рене, однако, держался за ним как приклеенный, благо его 145-ка бежала на этот раз отлично. На третьем круге, отставая от его Bugatti T59 всего на два корпуса, Рене, разогнавшись под 200 км/ч, пошел было на обгон Жан-Пьера, – но тут вдруг руль в его руках забился крупной дрожью, а корму машины резко повело вправо. Лопнула шина.
Delahaye выписала три полных пируэта и врезалась задним колесом в бордюрный камень. Рене едва не вылетел, чудом удержавшись в кокпите до упора расставленными коленями, а 145-я, перемахнув через бордюр, сделала еще несколько оборотов по придорожному полю, прежде чем остановиться. Ошеломленный Рене вылез во взметенные ими клубы пыли. Рука мокрая. Посмотрел: кровь хлещет из рассеченного запястья. Быстро перетянул рану шарфом.
Когда пыль осела, Рене осмотрел лопнувшую переднюю шину. Корд покрышки изорван, не мудрено, что камера лопнула. Команда недавно сменила спонсора с Dunlop на Goodrich, а у тех резина оказалась явно непригодной к гонкам по жаре под такими нагрузками, которые дают вес и скорость Delahaye 145.[511]
Рене отправился на пит-лейн, бережно прижимая к груди раненую руку. В отличие от предыдущих аварий эта ничуть не вывела его из нервного равновесия; скорее, довела до холодного бешенства тем, что у него отняли реальный шанс на победу. Поэтому он направился прямиком к представителю Goodrich и набросился на него с упреками: он едва не убился из-за их дерьмовых шин! Как они вообще смеют продавать гоночным командам такой хлам?! Может, и здоровым кулаком бы ему двинул, но рядом оказался его брат Морис, который его и осадил доводом разума: «Довольно кричать, Рене. Лично он тебе ничего плохого не сделал, так что, ты не прав».[512]
В итоге Жан-Пьер в тот день победил, а Рене и Écurie Bleue вернулись из Реймса в Париж ни с чем.
Люси терпеть не могла поражений, но тем летом она в полной мере отдавала себе отчет в том, что гонки – всего лишь испытательный полигон. Цель же перед ней стояла куда более дерзкая – заявить о себе во весь голос как о хозяйке лучшей французской гоночной машины, а для этого: во-первых, этим же летом увести заветный «миллион» из-под носа у зарвавшихся наглецов из Bugatti, а во-вторых, уже в следующем сезоне скинуть зазнавшихся немцев с насеста, который они себе устроили из подиумов формульных Гран-при. Не больше и не меньше. И дифирамбы немецким гонщикам и их машинам, доносившиеся из-за океана с ее второй родины – и использовавшиеся для пропаганды нацизма в Европе – лишь подливали масла в огонь этого ее страстного желания.
Рене лично сомневался в достижимости даже первой из двух этих амбициозных целей Люси. Шансы их Delahaye показать до истечения крайнего срока среднюю скорость 146,5 км/ч на шестнадцати кругах по Монлери, а тем более превзойти результат Bugatti, если они первыми уложатся в этот норматив, выглядели призрачными. Что до «серебряных стрел» с такими асами как Караччола и Роземайер в кабинах, то они развивали такие скорости, до которых их Delahaye было еще очень далеко, так что вторую цель Люси Рене и вовсе всерьез не воспринимал, полагая, что у них нет ни малейших шансов что-то противопоставить немцам.[513]
25 июля вдоль всей трассы Нюрбургринга собралось до полумиллиона болельщиков, съехавшихся на Гран-при Германии. Десятки тысяч зрителей битком забили главные трибуны и амфитеатр у виража «Карусель» на противоположном от стартовой/финишной прямой сегменте трека. «Вся спортивная Германия будто лавиной сошла»[514] на горы Айфель понаблюдать за этой гонкой.
Все «сливки европейского гоночного спорта»[515] были в сборе, и все быстрейшие машины – в заявках. Ни малейших сомнений не оставалось: Гран-при Германии отнял у французского лавры главного и кульминационного события сезона.
«Стартуй идеально, главное тут –
Во время практики лидер Auto Union всех поразил: приземлившись прямо на трассу на собственном спортивном самолете, Роземайер пересел в машину, показал лучшее время и отбыл тем же пижонским образом, что и прибыл. Руди же намерен был произвести на публику впечатление именно в день состязаний, поскольку все остальное – не более, чем пускание пыли в глаза. Шустро стартовав, он нацелился пройти все двадцать два круга ровно и хладнокровно – и это ему в полной мере удалось.
Бернд потерял время на внеплановом пит-стопе из-за проблем с шиной – и до конца гонки вынужден был сломя голову наверстывать упущенное, но безуспешно. Эрнст фон Дели-ус и Дик Симен борясь друг с другом на прямой на скорости в 250 км/ч, устроили жуткую аварию. Многие выбыли из-за технических проблем, а гонщики на Alfa Romeo, включая даже Тацио Нуволари, конкуренции немцам более не составляли.
Руди, не отступив от плана гонки с двумя пит-стопами и максимальным темпом без оглядки на возможные последствия для машины, не прогадал – и победил с солидным отрывом от пришедшего к финишу вторым партнера по команде Манфреда фон Браухича. Бернд довольствовался лишь третьим местом. Стоя на пьедестале, Руди вскинул руку в нацистском салюте “Sieg Heil” при объявлении его победителем и с улыбкой принял «Приз Гитлера» – весьма увесистый бронзовый бюст «Богини скорости» с развевающимися на ветру волосами и стрелами молний, бьющими из висков.
Бернд стоял рядом с ним на подиуме с удрученным видом и нервно курил, глубоко затягиваясь. Он только что узнал, что Симен от полученных травм оправится, а вот его товарищ по команде и лучший друг Делиус отправлен в реанимацию без шансов на спасение его жизни. Руди, однако, решил, что Бернд пребывает в столь явном отчаянии из-за очередного проигрыша ему.[517]
На следующее утро Ганс Бауэр, личный пилот Гитлера, доставил Руди и Манфреда в Байройт, баварское местечко, где находилась загородная резиденция фюрера. Встретил их Геббельс, а затем состоялась фотосессия с дружескими рукопожатиями гонщиков лично с Гитлером.
После обеда Бауэр обратился к Руди с вопросом: дескать, поговаривают в партийных верхах, будто он, Руди, то ли принял, то ли собирается принять швейцарское гражданство, тем более, что и новый дом для новой жены он себе там строит. Правда ли это? Руди достал из внутреннего кармана и предъявил Бауэру свой паспорт гражданина Германии. Он такой же патриот, как и все, кто собрался здесь, в Байройте, заверил он. А на озере Лугано он поселился лишь потому, что сухой и теплый климат тех мест полезен для его травмированной ноги. Такой ответ вполне устроил персонального пилота Гитлера. Тогда осмелевший от одержанной накануне триумфальной победы Руди обратился к Бэуэру со встречным вопросом: «А теперь и я должен задать вам вопрос. Не будете ли Вы так любезны доставить нас своим самолетом в Штутгарт?»
После приземления Руди с почестями прокатили по городу на усыпанном цветами импровизированном постаменте, сооруженном на прицепе грузового Mercedes. Над воротами завода в Унтертюркхайме был растянут транспарант с надписью HEIL DEM SIEGER[518], и встречали его с духовым оркестром и воодушевляющим скандированием его имени. Позже на банкете в его честь лично Вильгельм Киссель наградил его медальоном с инкрустацией в виде трехконечной звезды Mercedes из брильянтов и сапфиров.[519]
Вслед за Гран-при Германии Руди выиграл и Гран-при Швейцарии, и Гран-при Италии, продолжая с блеском извлекать максимум из возможностей своего несравненного W125 за счет агрессивного и в то же время предельно сконцентрированного вождения – безупречного стиля, который пришел к нему с богатым опытом участия в гоночных состязаниях. И по окончании сезона Рудольф Караччола был заслуженно провозглашен чемпионом Европы и отобрал этот титул у Бернда Роземайера.
Четвертый сезон кряду «серебряные стрелы» упрочивали лидерство немцев в Гран-при и сделали его теперь настолько безоговорочным, что, по сути, монополизировали этот вид спорта во исполнение одной из клятв, данных Гитлером в 1933 году на церемонии открытия Берлинского автосалона. Производство автомобилей Mercedes и других марок год от года возрастало в разы, в том числе и за счет их поставок на экспорт; немецкие автопромышленники купались в прибылях как сыр в масле.[520] Проект строительства национальной сети автобанов также двигался вперед семимильными шагами. Сотни тысяч рабочих, армады самосвалов и дорожностроительной техники, несметные тонны чугуна и стали, 100 000 железнодорожных вагонов цемента, – колоссальные ресурсы ушли на осуществление этого мегапроекта, – но в итоге 6900 км «гитлеровских автострад» были проложены. Не отступался фюрер ни на шаг и от плана реализации своей мечты о том, чтобы у каждой немецкой семьи появился собственный недорогой автомобиль, и на проектирование этой «народной машины» Volkswagen были брошены лучшие силы во главе с Фердинандом Порше. Параллельным курсом шла подготовка кадров для NSKK, и численность мотомеханизированный вой ск неуклонно росла.[521]
Поделиться книгой: