Помоги проекту - поделись книгой:
Победы же в гоночных Гран-при являлись символическим венцом всех этих усилий по моторизации Германии, а Руди, соответственно, автоматически возвращался на роль увенчанного лаврами победителя народного героя новой Германии. Теперь немецкие газеты только и делали, что изо дня в день превозносили его: «Караччола – человек без нервов» и т. п., – и каждая его победа смаковалась в кинохрониках, с непременным показом крупным планом вскинутой в «зиге» руки – в знак того, что каждую свою победу он посвящает фюреру. При этом немецкие операторы-кинодокументалисты тех лет ухитрялись снимать Руди так, чтобы никому и в голову не пришло, что этот их блестящий гонщик сильно хромает из-за того, что одна нога у него короче другой.[522]
Вскоре он даже опубликовал мгновенно ставшую бестселлером книгу мемуаров
И Руди поддерживал линию партии участием в рекламных кампаниях, выступлениями с речами на ежегодных автовыставках и публичными появлениями на публичных и частных мероприятиях в одной компании с Гитлером и/или высокопоставленными чиновниками его НСДАП. Таким образом он стал
«Le Drame du Million»
В конце июля Люси с командой Écurie Bleue встали лагерем на автодроме Монлери с бригадой механиков при оснащенной всем необходимым оборудованием передвижной мастерской и полным боекомплектом запчастей и шин Dunlop. Не хватало разве что спальных коек. Было решено оставаться там до победы – выигрыша “le Million”.
Люси хотела, чтобы Рене наматывал круги по комбинированной трассе длиной 12,5 км, включающей дорожный участок и петлю по автодрому, до тех пор, пока не научится ориентироваться там наощупь, как ночью в собственной спальне. Тем временем Жан Франсуа на заводе строил усовершенствованную версию своего V12 с учетом уроков, извлеченных из гонок первой половины сезона, а Рене пока что гонял в хвост и в гриву 145-ую, оголенную от навесок до самой ее гоночной сути, с мотором прежней модификации. Корпус ее представлял собой легкую скорлупку из тонкого алюминия без покраски и был выполнен настолько небрежно, что видно было, что над ним работал не профессиональный кузовщик, в скорее какой-нибудь подслеповатый жестянщик. Для облегчения конструкции Жан Франсуа демонтировал с машины абсолютно все лишнее, включая второе сиденье.[526] С наступлением августа на Монлери зачастили репортеры – посмотреть, кто там тренируется и, возможно, готовится к первой попытке покуситься на миллион. Будет ли это прославленный дом Бугатти? Как-никак еще в начале тридцатых они были обладателями здешнего Гран-при, да и первый приз гоночного фонда завоевали. Не грядет ли окончательное триумфальное возрождение Bugatti с лихим Вимиллем за рулем? Или, может, Эмиль Пети, видный инженер из SEFAC разродится машиной-победителем после поднадоевшей всем череды невыполненных им обещаний? А вдруг Тони Лаго, известный любитель завиральных идей, перейдет от слов к делу и разовьет успех, достигнутый его Talbot на Гран-при Франции, выставив супермашину, да еще и с легендарным Луи Широном, трехкратным победителем здесь, на Монлери, в роли пилота? Или вдруг Delahaye тряхнет стариной, вспомнив о том, какую революцию в свое время произвела 135-я модель их фирмы и докажет, что есть еще порох в старой французской гоночной пороховнице? В последнем случае присутствие на автодроме Рене Дрейфуса и пламенной американки Люси Шелл наводило журналистов на мысль о том, что в этой своей догадке они недалеки от истины, и в Delahaye настроены более чем серьезно.[527]
Град вопросов барабанной дробью посыпался с газетных страниц. Пока вся Франция гуляла на традиционных августовских каникулах, отпускникам, собственно, и делать-то, по большому счету, было больше нечего, кроме как гадать на кофейной гуще, кто сорвет миллионный куш. «В барах и кафе, на пляжах и полях для гольфа, по всем городам и весям, – писал хроникер, – разгорелись яростные дискуссии на единственную тему [о призе в миллион], блестяще муссируемую прессой, преподносившей ее публике под пряным соусом из смеси шовинизма с острыми ощущениями игры в русскую рулетку настолько смачно, что устоять перед соблазном поддаться всеобщему азарту было решительно невозможно».[528]
Но и за пределами Франции находились люди, живо интересовавшиеся ходом конкурса. Немцы отрядили в Монлери делегацию шпионов (что характерно, из числа инженеров Mercedes), чтобы те подглядели, кто там что покажет, и уяснили, чего можно ждать от французов в следующем сезоне Гран-при.[529]
К 10 августа Жан Франсуа завершил работу над новым двигателем и установил его на испытываемую Рене машину. «Мотор крутился бешено и выл как сирена», – восхищенно вспоминал Рене. Мощный, оборотистый и наконец-то еще и надежный двигатель позволял теперь Delahaye 145 разгоняться на прямых до максимальной скорости в 225 км/ч.
Рене теперь помогал Жану Франсуа работать над настройками двигателя прямо на автодроме в Монлери.
Поначалу Франсуа противился тому, что гонщик «сует нос в
Вот только у Рене такое отношение к делу никак в голове не укладывалось. В пору гонок за Maserati и Bugatti он столько всего узнал о механике автомобиля, что именно этими своими познаниями и руководствовался, принимая решения, насколько сильно или резко можно нагружать двигатель тормоза, передачи или рулевое управление. Именно познания подобного рода не раз спасали его от поломок и аварий с потенциально катастрофическими последствиями – и при этом позволяли опережать соперников. Оставаться со своими знаниями и опытом в стороне только лишь потому, что Франсуа их игнорирует, Рене категорически не хотел.
В один прекрасный день по возвращении Рене в боксы после очередного заезда ситуация накалилась до критической. Франсуа раскритиковал его за медлительность в затяжном левом повороте Аскари, названном так, между прочим, в память о погибшем там на Гран-при Франции 1925 года неистовом итальянском гонщике Антонио Аскари.
Рене счел этот упрек за обвинение в трусости и воспринял его как личное оскорбление. Он-то тут вообще при чем?! Это его, Франсуа, конструкция Delahaye не позволяет проходить этот вираж с той скоростью, которую он же, Франсуа, с какой-то стати от него, Рене, требует. Да на такой скорости машину просто вынесет с трассы кормой вперед – точь-в-точь как Alfa Romeo, на которой там убился Аскари.
Франсуа с его доводами не согласился.
– Да все тут проще простого, – сказал Рене, вылезая из-за руля. – Вот вам машина, садитесь сами и убедитесь.
Будучи стопроцентно уверенным в своей правоте, Жан Франсуа залез в Delahaye. Рене передал ему гоночные очки, и инженер умчался на трассу. С первого круга он вернулся ни с чем. Со второго тоже. Не дается заветная скорость. И с третьей попытки ничего не вышло.
– Не получается у меня разогнаться до этой скорости в повороте Аскари, – сдался Франсуа. – Невозможно это.
– Ну а я что говорил? – пожал плечами Рене – и тут же предложил пару полезных доработок, в частности, еще немного снизить вес машины, чтобы повысить допустимую скорость в поворотах. Дело было только в физике, а вовсе не в нервах пилота.
– Вы спец в своем деле, я в своем… ну да ладно, попробую, – нехотя согласился Франсуа.[530]
По возвращении Delahaye на трассу с рекомендованными Рене и внесенными Франсуа изменениями Дрейфус тут же прошел круг быстрее, чем когда-либо прежде, именно за счет скоростного прохождения поворота Аскари. И с этого дня Франсуа твердо усвоил, что есть вещи, которые ни на стенде не уловишь, ни в расчетах не вычислишь. Нужно просто доверять ощущениям Рене, чего бы они ни касались – передаточных ли чисел, карбюрации ли, тормозов или подвески. И они продолжили изо дня в день добавлять в машину усовершенствования, приносящие секунды и доли секунды.[531]
Извилистая трасса поддавалась этим завоеваниям крайне неохотно. На Монлери – в отличие от АФУСа или трассы в Триполи с их длинными прямыми и плавными поворотами – у гонщиков не было возможности топить педаль газа в пол и проходить на предельной скорости затяжные отрезки. Монлери с его множественными шпильками, резкими поворотами и нырками прямо-таки пожирал время. Перед некоторыми углами приходилось сбрасывать скорость чуть ли не до нуля. Без мощных тормозов там было не выжить; на высшей передаче проходились немногие прямые, а переключаться на пониженную – было прямо-таки полезной привычкой на этой трассе.[532]
Замысловатая геометрия трассы, однако, была лишь одним из источников проблем. Все эти 12,5 километра трека и дорожного полотна были построены десять с лишним лет назад и находились на балансе правительства, у которого хронически не хватало бюджетных денег на дорожно-ремонтные работы. Бетонный овал изобиловал вздыбленными стыками перекошенных плит, а дорожный участок – трещинами в асфальте. И, в довершение, шквалистые ветры, то и дело налетавшие на расположенную на высоком плато трассу. И даже в относительно спокойные летние месяцы бывало, порывы ветра оказывались столь чувствительны, будто удар об стену.[533]
Команда Écurie Bleue в полной мере понимала трудность стоящих перед нею задач и билась над их решением день за днем, а нередко и глубокими ночами, поскольку крайний срок 31 августа маячил все ближе. Рене довел свой личный рекорд круга до пяти минут и десяти секунд, в среднюю скорость прохождения шестнадцати кругов – до 145,2 км/ч.[534] Это было на целых полминуты на круг быстрее его же лучшего результата на недавнем Гран-при Франции, но все равно недостаточно быстро для выигрыша «Миллиона». Для этого нужно было укладываться в 5:07 в среднем на шестнадцати кругах, а с учетом старта с места и потери времени из-за него на первом круге – темп должен быть и того выше.
Люси же отдавала себе отчет и в том, что ее команде нужно всячески готовиться к тому, чтобы показать результат еще и с запасом. Ведь «Приз в миллион франков» будет присужден не той команде, которая пройдет шестнадцать кругов со средней скоростью выше 146,5 км/ч
Bugatti объявили, что предпримут первую официальную попытку в четверг 12 августа. Из-за технических проблем, однако, Жан Бугатти смог доставить на Монлери свою новую одноместную модификацию Bugatti Type 59 с двигателем 4,5 л лишь в субботу 14 августа.[536]
В ближайшие сорок восемь часов он планировал предпринять атаку на «Миллион». Для этого в Париж уже был вызван его лучший гонщик, доблестный чемпион Жан-Пьер Вимилль, превозносимый газетами за «беспримерную дерзость и мастерство» и всегда готовый подтвердить эту репутацию.[537]
На средиземноморском побережье Франции Жан-Пьер, как следует отдохнув на принадлежавшей его семье вилле, как раз собирался в путь на север на пару с товарищем по команде – графом Жоржем Рафаэлем Бетено де Монбресье (по прозвищу «Раф»), оправлявшегося от последствий аварии в Ле-Мане. Еще по чашечке кофе с сигаретой, – и друзья выехали в Париж.
Тем временем одетый в синий рабочий комбинезон тридцатидвухлетний шофер Чиафредо Бельтрандо ехал на велосипеде на работу – к стоянке для винных автоцистерн в Эксан-Провансе. Там ему предстояло сесть за руль одной из этих гигантских машин – медленных и неповоротливых, как морские черепахи.
Утро над Провансом стояло лучисто-солнечное, и переливавшиеся всеми оттенками желтого и зеленого перекаты окрестных холмов будто просились на холст художника-импрессиониста. Жан-Пьер вел свою Bugatti класса гран-туризм по ведущему с юга в Париж седьмому национальному шоссе ровно, уверенно и в свое удовольствие. Справа от него расслаблялся в полудреме Раф.
В двадцати пяти километрах от дома Бельтрандо приостановил своего дизельного монстра перед выездом с боковой дороги на шоссе. Торопиться было некуда, на паевую винодельню, где ему предстояло заполнить цистерну, он успевал даже раньше графика, – очередной рейс очередной рабочей недели. Ничего особенного. Посмотрел налево, направо – все чисто; включил первую передачу – и выполз на шоссе. Был там, правда, один нюанс: выезд на главную дорогу находился в ложбине между двумя холмами, и видимость в обе стороны была весьма ограниченной. Ну да что тут поделаешь, тем более что в субботу, в середине августа, да по такой жаре, движения на дорогах не осталось, по сути, никакого.
И ровно в тот момент, когда Бельтрандо, выползая на своем танкере с боковой дороги, перегородил все шоссе, из-за холма на скорости за 100 км/ч вылетел Жан-Пьер. Неизбежность столкновения Вимилль осознал мгновенно. Ни слева, ни справа от перекрывшей шоссе громадины зазора не было. Единственным шансом выжить для них с Рафом было ударить по тормозам и врезаться в цистерну так, чтобы их капот не проскочил в просвет между колесами под цистерной, которая снесет им головы, а именно самым передком в область кабины тяжеловоза, чтобы сминаемое железо немного смягчило лобовой удар.
Ударив по тормозам, Жан-Пьер еще успел крикнуть Рафу: «Группируйся!» – а дальше – пронзительный свист резины по асфальту, взметнувшийся рыбьим хвостом зад их Bugatti – и сокрушительный, с душераздирающим скрежетом таран.
Обоих гонщиков впечатало грудью в приборную панель и лбами в лобовое стекло, но из машины чудом не вышвырнуло. Сила удара была такова, что автоцистерну отбросило в кювет на несколько метров.
Бельтрандо отделался испугом – и не сказать, чтобы легким, – но серьезных физических травм не получил. Гонщикам Bugatti повезло куда меньше. В сознание оба пришли уже после того, как на месте аварии собралась целая толпа народа. Из вдребезги разбитой Bugatti Жан-Пьера и Рафа как раз подоспевшие на помощь местные жители и извлекали. Лица у обоих были залиты кровью, без переломов ребер, судя по виду, также не обошлось. В ближайшем городке, куда их спешно доставили, местный врач наложил швы, чтобы остановить кровотечение, прежде всего из глубоких резаных ран на лицах гонщиков. Насчет возможных закрытых переломов и травм внутренних органов он ничего определенного говорить не стал, но тяжелое сотрясение мозга у обоих диагностировал без всяких сомнений, после чего карета скорой помощи доставила Вимилля и Рафа в хирургическое отделение главной больницы Марселя.
Известие об этой чудовищной еще и по своей нелепости аварии долетело до Монлери в тот же день к обеду. Шок в лагерях как Bugatti, так и Delahaye оно поначалу вызвало нешуточный. Последовавшие звонки в марсельскую больницу, однако, всех немного успокоили: врачи обещали, что оба поправятся и полностью восстановятся, но для этого им придется для начала полежать у них под наблюдением самое меньшее неделю.
Мысли Жана Бугатти мгновенно переключились обратно к гонке за «Миллион». Главная его звезда выбыла из строя минимум на наделю. Капитан команды Робер Бенуа, конечно, мог бы попытаться его заменить и попытать счастья на Монлери. Но возраст… Сорокадвухлетний ветеран с орлиным профилем в свое время выигрывал и по четыре Гран-при за сезон, вот только было это еще тогда, когда Жан-Пьер еще и средней школы не окончил, а время, увы, притупляет и реакцию, и жажду победы.[538]
Еще полмесяца – и срок истечет. «Bugatti не может не полететь!» – безапелляционно заверял Жан ложу прессы.[539] А под этими его словами, вынесенными в заголовки, газеты всей Франции публиковали фото двух перебинтованных, как мумии, лучших гонщиков его команды. Впрочем, заголовок одной статьи выглядел реалистичнее прочих и гласил: «Прискорбные травмы».[540] Сам Жан-Пьер, однако, заявлял репортерам, что прогнозы врачей ему не указ, – и он успеет восстановиться и побороться за «Миллион».
18 августа Рене был как никогда близок к тому, чтобы показать в ходе тренировки желаемый результат, а его Delahaye 145 вела себя на трассе практически идеально и выглядела вполне готовой к первой зачетной попытке, как вдруг у нее не выдержала нагрузок ранее безотказно работавшая коробка переключения передач. Так что, и их команда выбыла из гонок за главный приз на несколько дней.
Но и Жан Бугатти напрасно надеялся, что его травмированный гонщик восстановится раньше, чем починятся конкуренты. Врачи в Марселе все тянули с выпиской Вимилля, настаивая на том, что со столь жестокими головными болями тому никак нельзя обратно за руль. Самое раннее, как понял Бугатти, его гонщик сможет выйти на трассу за считанные дни до истечения последнего срока. И если не повезет с погодой или снова выявятся технические проблемы, то шансов выиграть «Миллион» не останется. К тому же ему приходилось принимать во внимание и то, что Жан-Пьер может просто оказаться физически не готовым к гонке на 200 километров в предельном темпе по трассе Монлери.
И решено было спешно попытаться все-таки бросить в бой взамен Вимилля ветерана Бенуа. В своей первой попытке, которую прессе преподнесли как «тестовый заезд», Робер сошел с дистанции после двенадцати кругов из-за поднявшегося шквального ветра. Ни одного круга быстрее 5:09 он при этом не прошел, а по завершении заезда честно признался журналистам, что Вимилль бы на его месте с этой задачей, вероятно, справился лучше: «Эх, был бы я лет на десять моложе…» – добавил он с нескрываемым сожалением.[541]
К утру 23 августа небо прояснилось, а ветер стих. На этот раз Жан Бугатти был уверен в своем ветеране, и официально объявил о том, что предстоящий заезд будет попыткой завоевать заветный приз. Привезли фотографов и кинооператоров для запечатления заезда.
Со стоячего старта Бенуа ушел весьма медленно. «Замешкался», – деликатно написали в
На втором круге он показал результат 5:10 и лишь усугубил отставание от требуемого для победы графика. В лагере Bugatti воцарилось уныние. Но тут Бенуа, будто почувствовав, что нужно пошевеливаться, стал проходить круг за кругом все быстрее и быстрее. С каждым разом изгибы и повороты давались ему со все большей легкостью за счет будто пробудившегося в нем неувядающего искусства. И Bugatti его побежала безупречно. Финишировал он с итоговым временем 1 час 22 мин и 3,9 сек – в жалких девяти секундах – и целой вечности – от цели, позволявшей претендовать на «Миллион».
В боксах журналисты принялись, прежде всего, интересоваться у Бенуа, предпримет ли он повторную попытку.
– Всякое возможно, – уклончиво ответил ветеран, но тут же признал, что его время, по большому счету, ушло, и больше шансов у Вимилля, на скорейшее выздоровление которого надеется и он, и вся команда. – Он быстрее меня.[542]
Тут же газеты сообщили, что следующую официальную попытку, вероятно, предпримет Рене Дрейфус, который продолжает ежедневные пробные заезды на новой Delahaye, а вот ни от SEFAC, ни от Talbot претендентов не видно. Таким образом, состязание за миллион очевидным образом ограничивалось двумя командами – Bugatti и Delahaye, – и при этом злые языки продолжали утверждать, что ни тем, ни другим преодолеть заданную планку не по силам.
Заголовки газет по всей стране продолжали пестреть последними сообщениями с Монлери. “Le Drame du Million”[543] сюжетно затмевала все прочее, а особой интенсивности ее освещению придавала надежда на возвращение по ее результатам
Целыми косяками публиковались редакционные статьи с упреками в адрес правительства Франции за его неспособность должным образом подготовить армию к неизбежному. Как саркастически отмечал один автор, министры не делали ровным счетом ничего для формирования готовых дать отпор немцах моторизованных соединений: «Все прочие армии почему-то поддались соблазну скорости, многообещающему очарованию блистающих [броней] кавалькад. <…> Вероятно, колоссального мужества требует упорство в противостоянии этой заразе». – С таким же сарказмом отзывались современники и о французских ВВС. Задним числом легко сваливать всю вину за неготовность к вой не на власти. Вот только и общественное мнение во Франции в те годы единодушно придерживалось, по словам одного историка, простейшего мнения: «Что угодно, только не вой на!»[544]
Пока публика тешилась спектаклем «Миллион франков», Рудольф Уленхаут со своим инженерно-механическим оркестром трудился над новой формульной машиной за высокими неприступными стенами завода в Унтертюркхайме. Деньги на это дело государственной важности расходовались огромные и без оглядки. Только в 1937 году содержание гоночного подразделения обошлось концерну Daimler-Benz в 4,4 млн рейхсмарок.[545] Гендиректор Вильгельм Киссель прямо заявил, что ему никаких денег не жалко на свою команду, поскольку речь идет о «защите национальных интересов».[546] За этой полуправдой цинично утаивался факт получения концерном от нацистского правительства уймы дорогущих госзаказов, с лихвой компенсировавших издержки концерна на финансирование заведомо убыточного гоночного подразделения со штатом в сотни человек, занятых переборкой машин после каждой гонки.[547]
Налоговые льготы, разогнанные профсоюзы, ввод в эксплуатацию национальной сети автобанов – буквально все играло на руку и способствовало непомерному обогащению Daimler-Benz на зависть другим автомобилестроительным компаниям. Валовая прибыль вследствие увеличения объемов производства и отдачи от инвестиций ежегодно росла как на дрожжах. Ключевую роль в успехе концерна сыграла колоссальная программа перевооружения. Заводы Daimler-Benz теперь пекли военную технику как пирожки. Имея такого агента прямого влияния лично на Гитлера как член совета директоров Якоб Верлин, концерн выигрывал конкурсы и получал крупные госзаказы один за другим. Если же (точнее сказать, «когда же наконец») разразится вой на, полагали в руководстве концерна, дела пойдут еще лучше.[548]
Для того, чтобы не выпасть из фавора у рейхсканцелярии и продолжать уводить самые лакомые куски пирога госзаказов из-под носа у конкурентов из Auto Union, Кисселю, по его здравому разумению, нужно было во что бы то ни стало вернуть своей команде Mercedes-Benz безраздельное господство на трассах гоночных Гран-при, отобранное у нее главными соперниками в сезоне-1936. Планирование контрудара началось еще с зимы. Работами по-прежнему руководил Уленхаут, но теперь в помощь ему концерн заручился услугами самого Фердинанда Порше, у которого истек срок контракта с Auto Union, после чего он получил от Daimler-Benz предложение стать консультантом по конструкции будущих гоночных Mercedes-Benz.
Исходя из их многолетнего опыта, было изначально ясно, что выбор в Унтертюркхайме снова сделают в пользу трехлитрового двигателя с наддувом, а не 4,5 л без оного. На совещании 23 марта 1937 года это и было формально подтверждено. В новом сезоне команда будет выступать на машинах, оснащенных моторами V12 3,0 л с нагнетателями. Новое шасси инженеры-конструкторы решили спроектировать не с нуля, а посредством радикального усовершенствования модели гоночного шасси образца 1937 года: сместив карданный вал в сторону от центральной продольной оси, им удалось сделать посадку кресла пилота еще ниже. Испытания макетов в аэродинамической трубе позволили существенно улучшить обтекаемость корпуса.[549] После серии доработок все эти идеи обрели очертания полностью завершенного проекта, и совет директоров Daimler-Benz дал добро на выпуск сразу пятнадцати болидов новой модели, получившей кодовое обозначение W154.[550]
В августе, пока инженеры и механики Mercedes занимались постройкой новых гоночных машин, Нойбауэр как раз и отрядил своих людей на Монлери, чтобы те зафиксировали там всевозможные характеристики скорости и маневренности новых формульных Bugatti и Delahaye: как они проходят повороты? Какое ускорение демонстрируют на прямых? Нойбауэр хотя и не верил в способность французов составить конкуренцию его машинам в следующем сезоне, решил все-таки лишний раз в этом удостовериться.[551]
Мсье Шарль и Жан Франсуа считали Delahaye 145 полностью готовой к попытке заезда за «Миллионом». Не отличавшаяся терпеливостью Люси, будь ее воля, давно бы ее предприняла. Один лишь Рене по-прежнему не испытывал уверенности в том, что она увенчается успехом.[552]
В четверг 26 августа он провел несколько часов в тренировочных заездах на Монлери. Поломка коробки передач оказалась досадной случайностью, да и устранили ее быстро. Бежала 145-я теперь очень хорошо. Для повышения скорости механики облегчили машину до предела, сделав полыми все детали, включая шасси, какие только могли без ущерба для прочности конструкции. Каждый грамм был на вес золота. Даже педали газа, тормоза и сцепления теперь были испещрены отверстиями.[553]
С машиной они, по большому счету, сделали теперь все, что только могли. Дальнейшая ответственность за выигрыш приза лежала на Рене, – он это и сам понимал. Вот только гонка за «Миллионом» – это же нечто принципиально иное, нежели нормальная спортивная гонка. На треке он будет один. Сзади никто не наседает, преследовать тоже некого. На ошибках соперников лишними секундами не разживешься. Общего ритма гонки не прочувствуешь. Да и собственных оплошностей на помехи со стороны конкурентов не спишешь. Едешь сам по себе и состязаешься лишь с хронометром.
Во многих отношениях, думал Рене, этот призовой заезд похож на гонку в гору с раздельным стартом. Все зависит от твоего вождения, дисциплины и способности выжимать максимум из своей машины на каждом метре дистанции. Малейшая оплошность, – и секундомер равнодушно зафиксирует твое поражение.
Рене давно со счета сбился, сколько кругов он успел накрутить по этой трассе в поисках всевозможных способов выгадать секунды на разных ее участках. Сотни? Тысячи? С кокпитом он буквально сросся и чувствовал себя в нем уютно, как в старом насиженном кресле. Каждый изгиб трассы, каждую выбоину и бугорок дорожного полотна помнил на зубок; каждое деревце и кустик, каждый изгиб и каждую калитку ограды, каждый ориентир на окрестных холмах запечатлелись в его памяти и служили сигналами о том, куда он подъезжает, и какие отработанные до автоматизма действия предпринять: до какой скорости разогнаться на прямой, где именно нажать на тормоз, когда переключить передачу, насколько широко и с каким заносом войти в поворот и в какой точке начинать из него выходить. Знал он и точный угол входа с дорожной трассы на автодром, и оптимальную высоту прохождения наклонного виража, и на какой передаче выноситься с автодрома обратно на дорожный участок. Он чувствовал себя способным пройти всю эту трассу даже глухой ночью без фар.[554]
И все равно Рене считал себя все еще не готовым к призовому заезду. Правое заднее колесо у него упорно продолжало дробить и пробуксовывать в некоторых поворотах при слишком большом газе. Каждая же подобная мелочь стоила драгоценных секунд. Необходимо было усвоить, в какой именно точке каждого из поворотов отпускать педаль газа.[555]
Ну и главное, конечно же, ему еще только предстояло сделать стабильным прохождение каждого круг быстрее порога в пять минут и семь секунд.
– Завтра тебе нужно предпринять попытку, – настаивал Вайффенбах. Погода внешне благоприятствовала. Сильного ветра синоптики не обещали. Опять же, Жан-Пьер на следующий день должен был прилететь из Марселя – в боевом настроении, как уверяли репортеры, по крайней мере. Гонщик Bugatti вполне мог предпринять свою попытку уже в субботу. А вдруг этот Вимилль возьмет, да и преодолеет первым рубеж в 146,5 км/ч? Это же создаст ненужное дополнительное психологическое давление на Рене. Ведь им еще, не исключено, предстоит изнурительная заочная битва за каждую долю секунды до самого истечения контрольного срока 31 августа.[556]
– Дрейфус, я в тебя верю, – сказал мсье Шарль. – Завтра ты проедешь – и успешно.[557]
При всем уважении к Вайффенбаху и его мнению Рене чувствовал, что ему обязательно нужно попрактиковаться еще. Те самые доли секунды на каждом круге, которые он за эти тренировочные заезды научится выигрывать, могут оказаться решающими. Опять же, технику старта с места ему нужно еще немного отточить. Как минимум, еще одни сутки ему нужны позарез. Он вовсе не хочет повторить опыт Бенуа и провалить попытку. Ему нужно быть уверенным в том, что он добьется результата, прямо со старта. Опасения все еще перевешивали разгоравшийся спортивный азарт.
– Нет, не могу, – твердо сказал Рене. – Мне недостает запаса. Слишком много теряю на первых кругах.
– Ничуть нет.
– Да, теряю.
Мсье Шарль вгляделся в лицо собеседника. Он же сам всегда говорил Рене, что окончательное решение, когда именно предпринять попытку, останется за ним, как за гонщиком.
– Хорошо.
Тем вечером Рене с Шушу, поужинав у себя в квартире на западной окраине, отправились выгуливать гончую по кличке Минка Штук. Собаку эту им подарили Ганс и Паула Штук, – две пары успели в последние годы подружиться, не в последнюю очередь на почве совместного противостояния антисемитским гонениям. Их дружба служила вполне характерной иллюстрацией весьма сложной природы личных отношений между гонщиками Гран-при. Ведь, если разобраться, Штук участвовал в Гитлеровской кампании по поддержке автоспорта побитию рекордов, и в то же время был жертвой разжигаемых им же диких предрассудков. Тяжким грузом давили на их психику подобные превратности.
Рене и Шушу любовались сгущающейся в небе над Булонским лесом ночью и наслаждались трелями поздних птиц. В одиннадцатом часу они стали готовиться ко сну.
Шушу была уже в ночной пижаме, когда в их квартире вдруг зазвонил телефон. Она быстро сняла трубку и стала с кем-то о чем-то переговариваться шепотом.
– Кто это? – насторожился Рене.
– Мсье Шарль, – ответила Шушу и, снова отвернувшись, продолжила с ним о чем-то перешептываться.
– Чего ему надо? – теперь уже не на шутку встревожившись, потребовал объяснений Рене.
– Да так, пустяки.
– Если он про то, чтобы я завтра срубил ему этот «Миллион», пусть даже и не думает, так и скажи ему: я не поеду!
Жена отмахнулась от Рене и еще сколько-то проговорила с боссом Delahaye. Наконец, повесив трубку, она вернулась в спальню.
– Чего ему надо было? – раздраженно спросил Рене.
– Да так, ничего! – ответила Шушу. – Просто интересовался твоими впечатлениями от сегодняшней практики. Вот и все.
Вымотавшийся за долгий день Рене наконец улегся, решив назавтра, прежде всего, выспаться вволю, а вторую половину дня посвятить продолжению заездов на треке.
Едва он успел заснуть, – так ему показалось, – как на прикроватном столике задребезжал будильник. Было всего лишь 5:30 утра. Обернувшись к Шушу, он проворчал: «Утренних заездов сегодня нет. Зачем ты его завела на такую рань?»
– Все готово, – ответила она, быстро вскочив с постели. – Подъем, Рене! И живо собирайся! В десять утра у тебя зачетная попытка заезда на «Миллион».
Рене затряс головой: нет, ни в коем разе! Ему нужно еще потренироваться!
Шушу ему попыталась объяснить, что полностью готовым он себя не почувствует никогда, а попытать счастья все равно придется, так лучше уж прямо сегодня. Рене ответил, что она не права. Ему нужно дойти до кондиции, когда он будет уверен в своей способности дать результат на все сто. Для этого требуется еще чуть-чуть времени. Мсье Шарль и мадам Люси так не считают, отрезала Шушу. Они оба убеждены, что он может и должен выстрелить именно сегодня – и завоевать приз. Собственно, об этом они и сообщили ей по телефону поздно вечером накануне. С ним самим они даже говорить не стали, чтобы не дать ему шансов снова начать отпираться.
– Нет! – взорвался Рене.
– Заткнись, угомонись и одевайся, – отрезала Шушу. – Хронометристы уже выехали. Пресса проинформирована. Весь Париж узнает из утренних газет о назначенной попытке.
У него не осталось выбора. Рене заставил себя сдвинуться с места.
Дуэль
На рассвете Рене выехал из Парижа на своей черной Delahaye-купе с Шушу на переднем пассажирском сиденье и Минкой на заднем. Одеты они при этом были так, будто собирались на загородную прогулку на этой своей модной машине в стиле ар-деко, он – в строгом костюме, она – в дорогом плюше.
Вместо Булонского леса Рене, однако, зарулил на Монлери. Лицо его при этом выражало мрачную решимость, но внутри их семейной машины подвисла недобрая, напряженная тишина. Решимость решимостью, а на попытку завоевать «Приз в миллион франков» жена и команда его принудили некрасивым сговором у него за спиной. Впрочем, Рене подозревал, что Люси с мсье Шарлем и до бешенства-то его довели специально, чтобы он поагрессивнее вел их машину в ходе предстоящего заезда. От самой мысли о том, что они могли так беспардонно играть на его чувствах, ему сделалось уже́ совсем тошно.[560]
Свернув с шоссе, они направились вверх по грунтовке к автодрому Монлери. Наконец из-за среза плато показалась высокая главная трибуна. Перед входом – здание администрации. Далее – бетонная колоннада опор чаши автодрома, которую один не лишенный метафорических способностей автор
Припарковавшись под этой бетонной сенью, Рене отправился в подземную раздевалку и переоделся в белый гоночный комбинезон. Вынырнув из туннеля на поле автодрома, он неожиданно попал в плотное окружение толпы журналистов и затерявшихся между ними официальных хронометристов. Все еще взбешенный Рене проигнорировал не только их, но и вышедших ему навстречу мсье Шарля и Люси.
Delahaye 145 стояла наготове. Корпус – все та же голая алюминиевая скорлупа – даже без эмблем Delahaye или Écurie Bleue. Однако двигатель к прибытию Рене был заботливо прогрет. Жан Франсуа с бригадой механиков всю ночь готовили машину к старту, но он все равно попросил Рене для начала проехать пару пробных кругов. А Рене никуда и не торопился. Утро выдалось хмурое, но асфальт был сухой. Ветерок порою налетал, но не сильный, – и то хорошо, поскольку любой встречный порыв на этом плато означал бы потерю времени. Конечно, дай ему волю, сам он старт предстоящего заезда отложил бы. Но от него теперь ничего не зависит: всякого выбора его лишили. Все сговорились и все подстроили так, что ему ничего иного не остается кроме как пройти эту гонку против себя самого.
После короткого передыха в боксах Рене завязал шнурки ритуальным тройным узлом и влез обратно в кокпит. Все прочие также заняли свои места, в том числе и Шушу – при хронометристах у линии старта/финиша. Оттуда ей предстояло телефонировать точное время прохождения супругом каждого круга на водокачку километром дальше по трассе, где занял позицию один из механиков Delahaye, чтобы тот, в свою очередь, оперативно вывешивал текущий результат на виду у Рене, давая ему знать, не нужно ли еще ускориться.
Выкатившись на линию старта, Рене тревожился по одному-единственному поводу: не спутал бы ему шансов внезапно поднявшийся ветер. А так – ему больше и нечего было сказать ни Люси, ни другим провожающим его в путь членам команды.
– Мы в тебя верим, – только и сказал ему в напутствие мсье Шарль.[562]
Рене лишь сухо кивнул в ответ.
Прислонившись к стенке трека, приготовился наблюдать за предстоящим заездом Робер Бенуа, а с трибуны – принц Вильгельм фон Урах[563], посланец штаба гоночной команды Mercedes, вооружившийся биноклем и вовсе не скрывавший своего присутствия. Ну и целое стадо французских и зарубежных журналистов, само собой, и даже кинооператор-документалист с камерой готовились фиксировать каждое движение Рене в ходе предстоящей попытки.
Рене положил руку на рычаг переключения передач и, прежде чем выжать сцепление, чуть тронул педаль газа. Двенадцатицилиндровый мотор отозвался через руль дрожью в ладони, тут же передавшейся всему его телу. Груз всеобщих ожиданий, конечно, давил на него очень тяжело. Как и его собственная жажда доказать, что в нем снова проснулся звериный инстинкт настоящей гончей, некогда принесший ему первый в жизни успех на Гран-при. Что он заслуживает – в конце-то концов! – права состязаться с лучшими гонщиками мира без оглядки на политику.
Поделиться книгой: