Звуки родного двора

На следующий день Жанна с Никитой уехали. Жанна – на север, Никитка – в Москву, на учебу.

Через месяц забрали в армию Леньчика. Зиму баба Варя пережила тяжело. Болели ноги, давало сбои сердце, сказывался возраст.

В первые весенние деньки, когда дворик стал покрываться редким зеленым пухом, место Марьи Изотовны на лавочке заняла ее сестра из Львова. Она была моложе Марьи Изотовны на десять лет и ухаживала за сестрой до последнего ее вздоха. Марья Изотовна умерла 10 мая. Судьба подарила ей еще один День Победы со слезами на глазах. 9 мая ее, совсем обессилевшую, вывели на лавочку. Она была в пиджаке, на котором под лучами майского солнца блестели медали – награды, которыми Марья Изотовна бесконечно гордилась. В последний день ее жизни не осталось и следа от ворчливой, всем недовольной старушки. На лавочке сидела ветеран Великой Отечественной, уносящая с собой долгую нелегкую жизнь, в которой были и гражданская война, и коллективизация, и период диссидентства, оттепели, и перестройка…

В жизнь Марьи Изотовны вместилась целая эпоха. И неважно, кем она была: коммунисткой в прошлом или переродившейся демократкой в настоящем. Главное, она покидала землю, которую бесконечно любила и всю свою жизнь защищала.

После похорон Марьи Изотовны жизнь дворика утратила свою размеренность. Чего-то в нем не стало хватать. И хотя никто из жильцов вслух не произносил, все понимали, что причина сбоя отлаженной жизни дворика заключается в отсутствии хрупкого облика Марьи Изотовны: дворику не хватало ее ворчания.

Баба Варя осознавала, что с уходом Марьи Изотовны все осталось в той, другой жизни. И уже никогда не будет соседских посиделок на лавочке, на балконах, как и не будет многих соседей и той, прежней, жизни.

Красивые зеленые глаза бабы Вари тускнели. Очередной междугородний звонок с севера окончательно подкосил ее оптимизм. Сергей сообщил по телефону, что летний отпуск он проведет на Майами, а Жанна займется обустройством новой, купленной месяц тому назад в Москве квартиры. В это лето баба Варя никого не ждала. Радость доставляли междугородние переговоры и полученное письмо от Леньчика. Он служил на Дальнем Востоке. С фотографии, которую получила баба Варя, смотрели глаза повзрослевшего паренька с мужественным лицом.

Из прочитанного в письме был сделан вывод, что армия гордится посланцем Юга. Баба Варя радовалась армейским успехам Леньки.

Никитка и Жанна звонили каждую неделю, но все равно звонки не могли заменить их присутствия, и от этого баба Варя страдала. Она все чаще отрешенно смотрела в окно или выходила во дворик и садилась на лавочку, где когда-то сидела Марья Изотовна. Слегка сгорбившийся под воздействием времени Погремушкин проезжал на своих стареньких «Жигулях» мимо сидящей на лавочке бабы Вари по нескольку раз на день. Ему так и не удалось приобрести новую машину, о которой Иван Васильевич мечтал всю жизнь. Дефолт окончательно разрушил его мечту, и остался от нее только «новый» руль, возмещенный когда-то Сергеем Григорьевичем за детскую шалость Никитки.

Время изрядно потрепало и Виктора Шмелева, но не тронуло его попугая. Прошлым летом попугай переболел какой-то страшной птичьей болезнью, но смог выкарабкаться и по-прежнему гордо восседал на плече хозяина, обзывая при этом ненравившихся ему мужчин дураками, иногда козлами. В основном эти выражения относились к мужичкам, забивающим в козла под жерделей.

Звуковая дорожка дворика все реже и реже посылала в эфир песни, доставляющие большую радость ее обитателям. Музыкальный продюсер дядя Толик часто уходил в запой. В такие дни Леночка не появлялась во дворе. Она шла к морю и писала о том, что ее волновало. То, что Никитка был главным героем ее рукописей, было очевидно по поведению Лены. Несмотря на дневной шум и прежние знакомые звуки, во дворе стояла громкая тишина. Она была похожа на тягостное предчувствие недобрых событий.

Жизнь во дворе была прежней, но приобретала другие краски. Ему не хватало яркости. И то понятно. Ведь никто не гонял по двору мяч, потому что не было Никитки и Леньчика: никто не ворчал на лавочке, потому что не было Марьи Изотовны. Звуковая дорожка молчала, потому что у дяди Толика были «критические дни» (так Леночкина мама называла дни запоя брата).

И казалось, что так будет всегда, если… Если бы не позвонил Сергей и не сообщил матери, что они с Жанной приедут, так как его поездка в Майами отменяется. Звонок окончательно вывел бабу Варю из строя. Материнское предчувствие не обмануло ее. Случилось что-то непоправимое. Но что? Об этом баба Варя так и не узнала. От нее скрыли, что пропал Никитка… исчез, растворился в огромном московском мегаполисе. В 1998 г. начался новый, еще более страшный виток чеченского конфликта. Одна война заканчивалась другой. В 1999 г. в Москве стали пропадать «золотые мальчики» – так называли детей банкиров, нефтяников, коммерсантов. Их вывозили в Чечню и в обмен просили сумасшедший выкуп. В их число попал и Никита. Хотя Сергею Григорьевичу было далеко до толстосумов, он был просто преуспевающим управляющим большого треста на севере, но время было страшное. Страну лихорадило, и не щадило никого, кто оказался в поле зрения наводчиков, доставлявших ценную информацию нелюдям, строявшим свой бизнес на торговле людьми. Страшное горе пришло в семью Токмазовых. Лихорадившие страну события не обошли и маленький южный дворик, потому что он тоже был крохотной частью большой страны.

Сергей и Жанна прилетели ночью. Несмотря на поздний час Сергей Григорьевич связался по телефону с Сухиным, школьным другом.

Вячеслав прибыл к Токмазовым через 10 минут. Они закрылись в комнате и о чем-то долго говорили. Жанна сохраняла спокойствие как могла, но от бабы Вари невозможно было ничего скрыть. Она прислушивалась к каждому неосторожно сказанному слову, к каждой фразе. Она следила за выражением лиц своих детей и все больше убеждалась в том, что произошло что-то непоправимое. На вопрос «Почему не приехал Никитка?» – бабе Варе ответили скупо: «Не смог. У него после сессии сразу же началась практика, причем не в Москве, а где-то в Подмосковье». Баба Варя поняла, что Никитку она больше не увидит.

В пять утра напротив балкона Токмазовых остановилась «скорая помощь». Сердце бабы Вари не выдержало. Она умерла в восемь часов утра, широко раскрыв нетронутые старостью зеленые глаза. Она ушла тихо, в полном сознании, не проронив ни слова. И только по ее молодым, смеющимся в лицо смерти глазам можно было догадаться о невысказанной боли, прочесть вопрос: «За что?». В последние минуты она думала о внуке. Рядом с ней были ее дети, не было только Никитки. О его судьбе ей ничего не сказали, но Сергей Григорьевич знал, что бабу Варю не проведешь, что она обо всем догадалась и что ее уход – это приговор самой себе. Не будет ей жизни без внука, без ее Никитки.

– Прости, – успел произнести Токмазов умирающей матери.

Баба Варя поняла значимость этого слова. Она успела осознать, что он не имел права сказать ей правду, он щадил ее, ее сердце, потому что боялся, что оно не выдержит.

И она простила. Он понял это по ее глазам. Баба Варя смотрела так, когда прощала. Она все сказала глазами. Токмазов вышел на балкон… Скупые мужские слезы душили и катились по его изможденному, уставшему от бессонных ночей лицу. Жанна вышла следом. Они стояли на балконе, прижавшись друг к другу. Большое горе коснулось их семьи, не прошло мимо. Мозг отказывался что-либо воспринимать, решать, о чем-то думать. Именно в эти тяжелые для Токмазова минуты перед ним, как кадры киноленты, прошла вся жизнь. Перед глазами всплывали маленькие обрывки детской, юношеской, взрослой жизни. Токмазов считал себя счастливчиком, баловнем судьбы. Но жизнь – это лестница. И поднимаясь, по ней можно не только споткнуться, но и сорваться… Однако мало кто это понимает, поэтому и происходит то, что меньше всего ждешь от жизни.

– Жанна, – тихо произнес Токмазов, – помнишь тот день, когда привезли погибшего в Чечне Юру?

– Помню…

– Так вот, мама тогда сказала фразу, которую я хорошо запомнил…

– «Счастье – это когда нет несчастья», – Жанна тихо продолжила мысль Сергея и встретилась с глазами Лены. Она сидела на лавочке и опустошенно смотрела на балкон. Лена ничего еще не знала про Никитку, но уже все знала про бабу Варю. Предчувствие ее не обмануло, когда в пять утра она увидела во дворе скорую помощь. Лена не знала, что худшая новость еще впереди, что тайна кофейной чашки Никитки, которую она мучительно носила в себе, уже осуществилась, что горе, под тяжестью которого находились осунувшиеся, подавленные Токмазовы, – это не только смерть бабы Вари, но и исчезновение Никитки.

Фигурки из кофейной гущи на дне чашки Никитки Лена трактовала по-своему: уедет Никитка и забудет ее, Лену. Она еще не знала, что ее любимого Никитки больше нет…, его украли.

Жанна и Сергей Григорьевич стояли на балконе и молча смотрели на дворик. Все, что осталось от Никитки, теперь переместилось на Лену. На лавочке сидел самый дорогой для них человечек.

Жанна спустилась к Лене. О чем они говорили, Токмазов не слышал, но по тому, каким стало лицо Лены и походка, которой, спотыкаясь, она медленно и неуклонно пошла к морю, Сергей Григорьевич догадался: теперь Лена знает все. Она шла к морю в надежде, что оно успокоит, подскажет, как жить, что делать. Только море способно отыскать нужные слова, которые потом тихо лягут на чистый, белый лист…

Жанна смотрела Лене вслед и думала о том, что нужно как-то брать себя в руки, нужно сохранять силы.

С Токмазовым было сложнее. Он расклеивался на глазах. Жанна не знала, как собрать его, хотя бы на несколько минут отвлечь, восстановить силы, разорванные в клочья нервы. Токмазов не мог понять: в чем его вина. Почему так жестоко обошлась с ним судьба? Разве он виноват, что потерял мать и сына одновременно? Разве он виноват, что мина замедленного действия на Кавказе не только взорвалась, но осколки ее разлетелись по всей стране, проникли в его семью, затронули маленький южный дворик? Разве он виноват, что первая Чеченская война на фоне второй, более жестокой, для многих ребят теперь уже была просто «легкой прогулкой», а его Никитка совершенно случайно стал невинным заложником безжалостного чеченского конфликта.

Голова Токмазова отказывалась думать, но мысли, независимо от его желания, громоздились друг на дружку, делая выражение лица вымученным.

После похорон бабы Вари Токмазов уехал в Москву. Жанна осталась. Все 40 дней с ней были Неля и Лена. Известий о Никитке не было никаких: ни плохих, ни хороших. Нужно было как-то действовать, что-то предпринимать. Но что? Токмазов принял решение ехать в Чечню на поиски сына. Положительных результатов поездка не дала. Никитки не было ни среди мертвых, ни среди живых. Через месяц после смерти бабы Вари в квартире Токмазовых раздался звонок. Трубку подняла Лена.

– Ответьте Владивостоку, – после голоса телефонистки Лена услышала Леньчика. Кто-то из ребят сообщил ему о смерти бабы Вари и об исчезновении Никитки. Голос Леньчика предательски дрожал, он так и не решился задать интересующий его вопрос и получить конкретный на него ответ. Но Лена слишком хорошо знала Леньчика, чтобы не догадаться, что он владеет всей информацией.

– Лена, береги тетю Жанну! – просил Леньчик. – Сергей Григорьевич выдержит. Он сильный. В токмазовском роде слабых нет.

Леньчик выразил соболезнование по поводу смерти бабы Вари, но ни словом не обмолвился о судьбе Никитки. Он все пятнадцать минут положенного ему междугороднего разговора вспоминал, как он, Лена и Никитка проводили время в лучшем городе на свете – Анапе! И тогда Лена поняла, что Леньчик знает все.

Ленька больше не звонил. Полтора года прошли незаметно. Все дни походили друг на друга, потому что в каждом был поиск, ожидание и надежда на возвращение. Но чуда не произошло. Никита не давал о себе знать. Вскоре здоровым и невредимым вернулся из армии Леньчик. Чечня обошла его стороной. В отличие от других, тысяч погибших на тропах сфабрикованной войны, судьба преподнесла Леньчику бесценный подарок: оставила за ним право на жизнь. Когда-то он считал счастье чем-то далеким, смутным. Но когда вновь появился во дворике, ощутил полное удовлетворение, смешанное с чувством беспричинной радости. Леньчик почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Счастьем веяло отовсюду, от каждого уголка дворика. Леньчик дышал счастьем и излучал это удивительное, ни на что не похожее состояние души. Он прошел вглубь дворика и увидел Алика, сына Нелли и Жени. Мальчика трудно было узнать. Он подрос и стал очень хорошеньким. Белокурые волосы локонами, как у девочки, ложились на плечи ребенка, а огромные карие глаза выражали любопытство и восторг.

Алька сидел под деревом с измазанной рожицей и ел перезревшую жерделю. У Леньчика дрогнуло сердце. Он вспомнил детство, такое далекое и такое родное. Алька разбудил, взбудоражил уснувшее, спрятанное на донышке души. Леньчик посмотрел на Никиткин балкон. Все окна квартиры были открыты настежь – значит, Токмазовы дома. Окно на первом этаже, в спальню Лены, было наглухо закрыто и зашторено. Еще несколько мгновений – и воспоминания закружат по дворику, заглянут в каждый его уголок. Ностальгия по радостям, шалостям, безумствам ушедших лет повиснет на ветках жердели.

– Алечка, сыночек, поднимайся, – Леня услышал голос Нелли с балкона. Алька никак не прореагировал на просьбу матери. Зов повторился. Но теперь звала Жанна. Она стояла на балконе с Сергеем Григорьевичем.

– Леня, Ленечка наш вернулся, – Леньчик не расслышал, а скорее по артикуляции губ догадался о смысле сказанной Жанной фразы. Сергей Григорьевич спустился к Леньчику и крепко его обнял. Ленька замер в объятиях Токмазова. Чувства переполняли обоих. И вдруг произошло то, чего меньше всего ждали. Окно спальни Лены приоткрылось, и оттуда зазвучала песня.

– Сейчас Лена появится, – разорвал скованное молчание Леньчик.

– Она не выйдет, – ответил Токмазов, – соседи поговаривают, что Лена уехала с мамой, но никто не знает, куда.

Хозяин квартиры, насколько всем было известно, доводился Лене дядей. В последнее время он сильно пил. Правда отъезд сестры и племянницы не прошел для него бесследно, и вот уже вторую неделю дядя Толя (так его называла Лена) ходил на работу и вел трезвый образ жизни. Взгляд Леньчика остановился на клумбе под окном Лены. Она вся была усеяна незабудками, вместо традиционных фиалок. Леньчик узнал почерк Лены. Он понял, что Лена никогда не забудет их дворик и все, что связано с ним.

Песня, которая доносилась из ее полуоткрытого окна, заглушалась дневными звуками дворика. Пел Окуджава. Грустная мелодия подыгрывала нахлынувшим воспоминаниям и звучала как гимн несостоявшейся судьбе. Испытанные Леньчиком несколько минут чувства радости и счастья сменились грустью. Он понял, что полного счастья в дворике без Никитки уже никогда не будет.

Токмазов склонил голову. Он был потрясен текстом слегка подзабытой песни. И хотя песня закончилась, и из Лениного окна ничего не доносилось, в висках Токмазова все звучали слова:

– Господи,… зеленоглазый мой. Дай же Ты всем понемногу… И не забудь про меня.

– Алечка, Алик! Посмотри, кто к нам приехал, – в один голос проговорили женщины. Леня обернулся и увидел знакомое почти до боли лицо Жанны. Она смотрела на Леньчика молча: без звука, без вздоха. Леня заметил глубокую морщинку у краешка рта и мелкие под глазами. Ощущение нарастающей тревоги всколыхнуло память. «Сколько лет я знаю эту семью? – мысленно спросил себя Леньчик, – страшно сказать. Кажется, всю жизнь!».

Возвращение Леньчика примирило Токмазовых, хотя бы на короткое время, с нескладным, суетливым существованием. Но Леньчик слишком хорошо знал эту семью, чтобы не понять, что существовать они не смогут, они будут жить. Родители будут жить с верой в возвращение сына.

Леньчик подошел к Жанне и молча взял за руку. За долгие годы они научились понимать друг друга без слов. К ним подошла Нелли. Она крепко держала Алика за ручку, но мальчик вырвался и направился в сторону клумбы. Красивые голубые цветы привлекли его внимание. Алик уселся поудобнее подле клумбы, затем сорвал несколько веточек голубых, как небо, незабудок и направился к молча сидящему на лавочке Сергею Григорьевичу. Он нес маленький букетик незабудок Токмазову. Впервые за долгие месяцы Сергей Григорьевич улыбнулся. Посаженные руками Лены незабудки смотрели в небо, а оттуда исходил теплый, ласковый свет. Он заполнил весь дворик, сделав его золотисто-светлым. От яркого солнца Токмазов закрыл глаза и погрузился в звуки дворика. Среди множества непохожих друг на друга звуков он расслышал ласковый шорох Никиткиных шагов, его дыхание. Никитка дышал одной жизнью с двориком. Отовсюду на Токмазова глядели зеленые Никиткины глаза, а еле слышный ветер рассыпал по всему дворику его родной голос, который, сливаясь со звуками двора, уплывал в Вечность. И невозможно было не расслышать: «Не-за-бу-дем! Не-за-бу-дем! Не-за-бу-дем…», – шептали незабудки.

Заблудившееся счастье

– Пер аспера ад астра! – вальяжно произнесла Изабель Марковна, обращаясь к аудитории. Перед ней за чисто вымытыми столами, выставленными в один ряд, в ленивой позе разместились 19 выпускников исторического факультета Кубанского государственного университета.

– Прутиков, я жду перевода, – неожиданно для всех добавила молоденькая аспирантка. Покрасневший Ромка несколько секунд стоял как натянутая струна.

– Астры цветут летом, – внезапно выпалил он.

В аудитории раздался хохот.

– Издеваетесь? Ну что ж, шестая двойка за месяц. Перспектива на пересдачу у вас, Прутиков, увяла вместе с астрами. Можете сесть, – достаточно спокойно сказала Изабель Марковна и вышла под раздавшийся звонок, извещавший об окончании пары.

Однокурсница Ромки Анечка Видова ликовала. Теперь уж точно надменный и заносчивый Прутиков никуда не денется. Хочет он или нет, а обратиться ему к ней, лучшей студентке курса, блестяще знающей латынь, придется.

Аня, давно и безнадежно влюбленная в Ромку, никак не могла понять, что его так привлекало в тупой и кривенькой толстухе Вике Шатохиной. То ли дело она, Анечка Видова: красавица, умница, преуспевающая не только в учебе, но и в общественной работе факультета, любимица группы. Аня выпрямила плечи, приняла красивую осанку и гордо понесла себя мимо Ромки, сексуально покачивая бедрами. Никакой реакции не последовало. Лицо Прутикова ничего не выразило и никак не отреагировало на подиумную фигуру Ани. Своим наивным, невозмутимым видом он демонстрировал небрежное отношение ко всему, что его окружало. Аня, увы, не была исключением, и это ее взбесило, но виду она не подала.

В дверях появилась Вика. Ромка мгновенно оживился. Прежнее безразличие исчезло, уступив место расплывшимся в улыбке губам, искоркам в глазах, теплоте. Резкую перемену в настроении Прутикова Аня не могла не заметить.

– Да, не может Вика ему нравиться, не может, – успокаивала она себя, спускаясь по ступенькам к выходу. Сердце бешено колотилось. Понятно, женское самолюбие не дремало.

За дверью начинался другой мир. Студенческая сутолока сменилась милой, ласкающей взор картинкой. Март перестал притворяться зимой, утверждаясь в своих законных правах прорезающимися почками на ветках деревьев. Промытые ночным дождем улицы создавали атмосферу чистоты и легкости. Пахло свежестью и новизной. Весенний пейзаж улучшил настроение. Аня метнулась навстречу трамваю. Его скорость не превышала скорости ползания черепахи.

– Лучше рядом идти, чем в нем сидеть, – усмехнулась она.

В трамвае было душно, тесно и пахло потом. Не хватало воздуха. От удушья в глазах мельтешили чертики, а в ушах звенело.

– Ох ты, сучка крашена!..

– Вы это мне? – испуганно и удивленно спросила Аня склонившуюся над ней кондукторшу.

– Соседке! – зло ответила билетерша. Рядом с Аней стояла вульгарно одетая девушка не первой свежести. Разукрашенная, как попугай, она тоскливо смотрела в окно. Из-под толстого слоя дермакола, небрежно лоснящегося на лице пассажирки, предательски просматривались неумело замаскированные синяки. Девица развернула лицо в сторону кондукторши и обнажила темно-коричневое родимое пятно, расплывшееся по всей левой щеке и шее. На Аню обрушился едкий запах перегара. Бутылка дешевого недопитого вина неприлично торчала из мятой кожаной сумки. Лениво прикурив сигарету, девица поднесла к вызывающе очерченному рту бутылку, сделала глоток и расстегнула молнию на куртке. На грудь «дивы», обтянутую ярко-красным свитером, пролезло что-то, похожее на черненький комочек, и несколько раз пискнуло. Месячный щенок миролюбиво посапывал под теплой одеждой хозяйки.

– Опять без билета? На бутылку деньги есть, а на проезд – кукиш? – пристыдила кондукторша пассажирку, внешний облик которой демонстрировал вечную мерзлоту дна жизни.

– Взять! Куси-куси! – приказала хозяйка спящему комочку и пхнула беззащитное существо в билетершу.

Кондукторша вовремя успела отвернуться от жалостно скулящего и перепуганного щенка. Воспользовавшись остановкой, девица ловко пролезла между двумя мужчинами и выпорхнула из трамвая. Через плотно закрытое окно пассажиры увидели тонкий средний палец свободной от морали девицы с возмутительными манерами. Она адресовала жест билетерше, выкрикивая при этом непонятное иностранное слово на букву «f». Та в долгу не осталась и смачно ответила комбинацией уже из трех пальцев.

– Не чокнутые, но с претензией… обе, – подумала Аня и шагнула к надписи «Выход».

Трамвай тронулся, и вновь раздался слабенький писк. Он доносился снизу, из-под плотно прижатых друг к другу пассажиров. Щенок выпал из куртки своей хозяйки и чудом остался жив. Его чуть было не растоптали. Аня растолкала двух тучных женщин, подняла пищащий комочек и поднесла к лицу. Песик лизнул ее щеку и замолк. Что делать с ним дальше, она не знала. Пришлось выйти из трамвая и ехать в обратную сторону, к университету. Аня жила в общежитии, рядом с аlma mater.

Вахтерша встретила ее настороженно и недоброжелательно. На животных у нее было особое чутье.

– Мне достаточно 305-й комнаты. Это кошатник, а не жилое помещение. Теперь решили псарню развести?

– Тамара Сергеевна, зачем вы так? Мыши-то исчезли. Спасу от них не было, – пыталась противостоять ей Аня, – а песик этот непростой. Он способен порчу снимать.

Тамара Сергеевна, верующая в десятом поколении в нечистую силу, притихла и с уважением посмотрела на аномальный комочек.

– Звать-то как?

– Верный! – живо отреагировала Аня.

Позже она не смогла объяснить, почему Верный. Это было первое слово, которое пришло ей в голову. Жильцы 307-й комнаты были на месте. Лена, Наташа и Зина восторженно встретили нового жильца, поочередно тиская его в своих ладонях. Знакомство с новыми хозяйками Верный выдержал достойно: вел себя прилично, не гадил, лакал из блюдечка молоко и, свернувшись калачиком, спал на выделенном ему в углу коврике.

Следующий день не принес ничего хорошего. После окончания занятий Аня понеслась в общагу. В комнате ее ждали плачущая Зина и встревоженная Лена. Новые босоножки, купленные Зиной ко дню защиты диплома, с обгрызанными каблуками лежали в центре комнаты. Верный с коврика переместился на Ленину кофту. Оторванная от рукава рюшечка валялась в миске с молоком.

– Девочки, – тихо, с чувством собственной вины, произнесла Аня, я его увезу… сейчас же.

Без каких-либо объяснений Аня собрала сумку, подхватила Верного и направилась в сторону автовокзала. Решение было принято мгновенно: щенка нужно везти в Анапу, где свой дом, а главное – дворик. Как раз то, что нужно Верному. Такому решению Аня не могла дать объяснения. По сути, она никогда не любила животных, вернее, всегда дышала к ним ровно. Ни кошки, ни собаки, ни птички, ни рыбки не вызывали восторга в ее душе.

– И зачем я подняла его? Сейчас проблем не оберешься! – укоряла себя Аня. – Впереди сессия, защита диплома, недописанная курсовая, а я дурью маюсь…

Верный жалобно заскулил, высунул из сумки мордочку и прильнул к Аниной руке. У нее сжалось сердце, и стало совестно за бессердечные мысли. Автовокзальная сутолока навеяла меланхолию. Билетов, как всегда, не было. Понятное дело – пятница. Студенты на выходные разъезжаются по домам.

Аня подошла ко второй кассе и услышала знакомые голоса. Скорее от увиденного, нежели от перепада атмосферного давления, закружилась голова. Ее окатило липким жаром. Она почувствовала, как запылали уши, щеки, на лбу появились капельки пота. Через несколько человек от нее стоял Прутиков, рядом с ним светилась от счастья Вика Шатохина. Ромку из общей очереди отозвал таксист и навязчиво стал предлагать свои услуги. Воспользовавшись моментом, Аня подошла к Вике и попросила взять ей билет до Анапы.

– Билетов нет, – ответила Шатохина высокомерно.

– Вы-то стоите в очереди!

– Обещали перед посадкой выбросить несколько штук, но это не точно, – выкрутилась Вика. – Если не получится с билетами, то Ромка уедет на такси.

– А ты? – поинтересовалась Аня.

– Я провожаю.

Ромка, как и Аня, был родом из Анапы. Вика же родилась и жила в краевом центре. Судьба свела их вместе на истфаке ГУ.

– Я минут через двадцать подойду. Деньги оставить? – спросила Аня.

– Не надо. У меня есть.

Когда Аня в назначенное по расписанию время подошла к рейсовому автобусу, то увидела в нем Ромку. Он сидел на первом сидении и оживленно разговаривал с незнакомым парнем напротив.

– Ваш билетик? – поинтересовался шофер.

– Мне не достался, – тихо произнесла Аня.

– Как не достался, если и сейчас их продают. Ведомость из кассы еще не приносили, – изумился шофер.

Ромка отвернулся к окну и делал вид, что ничего не происходит. Аня поняла, что Вика купила один билет – Ромке: ей было невыгодно присутствие соперницы в одном салоне с любимым человеком. Хотя соперницей Аню было назвать трудно, вернее, невозможно. Уж как-то, вообще, это слово не клеилось ни к внутреннему, ни к внешнему ее содержанию. Аня Прутикову симпатизировала, но делала это не на показ, а тихо, по-своему, по-девичьи чисто и преданно. И Прутиков об этом знал. Если не знал, то догадывался, но по-прежнему любил Вику, а, может, просто делал вид, что любит.

– Проходи, садись. Там разберемся, – неожиданно предложил шофер.

Аня, шурша юбкой, вошла в салон, не сразу нашла свободное место у окна и поудобнее разместила на коленях спящего щенка. Затем освободила окно от пропахшей дорожной пылью занавески и стала наблюдать за прохожими, изучать знакомую картинку. Здание вокзала показалось ей каким-то странным. Не было ни оживленной толпы, ни яркого света, ни дорогих машин, ни красиво одетых людей. Сплошная серая масса. Трое мальчишек-подростков в плохой и грязной одежде шныряли по вокзалу. Четвертый, постарше, стоял на лавочке и под гитару напевал знакомую мелодию из кинофильма «Республика ШКИД». До Ани донеслись знакомые слова: «Ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила…».

Верный жалобно заскулил.

– Это не тебе, – тихо произнесла она, прижимая тепленький комочек к себе.